Джереми мягко скользнул на стул у секретера. Он устроился на жестком сиденье с такой невероятной, врожденной грацией, будто это был не походный капитанский стул, а бархатное кресло в королевской ложе. Спина осталась безупречно прямой, но в то же время расслабленной.

Он потянулся к перу. Его длинные, превосходные пальцы взяли гусиный стержень — изящно, привычно, с той неуловимой автоматической точностью, которая нарабатывается годами ежедневного труда. Никакого замешательства, свойственного недоучкам. Джереми точным, выверенным до миллиметра движением окунул кончик пера в тяжелую бронзовую чернильницу, едва коснувшись дна, чтобы не набрать лишнего и не посадить ту самую кляксу, о которой предупреждал Хейл. С кончика пера не упало ни единой лишней капли.

Затем он склонил голову, так что зюйдвестка чуть сдвинулась, открывая идеальную линию шеи, и начал писать.

С подсохшего кончика пера на плотную бумагу полились первые строки. Рука Джереми двигалась по листу упруго и плавно, словно вела смычок по струнам, рождая безупречную, ровную вязь каллиграфического письма. Кристофер затаил дыхание, глядя из тени, как этот обманщик творит свое очередное маленькое чудо.

— Довольно! — рявкнул капитан, чувствуя, как позорно, до дрожи в коленях заворожен этим зрелищем.

Звук его собственного голоса показался ему слишком громким, почти испуганным в давящей тишине каюты. Джереми не вздрогнул, лишь плавно, без единого лишнего всплеска отнял перо от бумаги и замер, словно послушная механическая кукла.

Кристофер шагнул вперед, грубо, скомкано вырвал лист из-под его безупречных пальцев и несколько раз резко помахал им в воздухе, чтобы высохли густые чернила. Капитан нервно, тяжело дыша, косился на парня, пытаясь обрести прежнюю твердость. Но юноша больше не пытался поймать его взгляд. Джереми смотрел прямо перед собой — смиренно, неподвижно, с лицом чистым и бледным, как мраморная парсуна.

Хейл опустил глаза к листу, упрямо наводя резкость, и принялся читать. Из-под пера «балеринки» на безупречной, летящей латыни вышла не судовая роль и не учебная тирада, а строки, которые Кристофер меньше всего ожидал увидеть на военном фрегате:

«Гнев, о, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына, грозный, который ахейцам тысячи бедствий соделал...» — перевел про себя Кристофер, и у него перехватило дыхание.

Капитан медленно опустил лист. Гомер. Первые строки «Илиады», написанные по памяти, без единой заминки, идеальным, округлым канцелярским шрифтом, какому учили разве что в закрытых аристократических школах Оксфорда или Итона. Навряд ли сын провинциального каллиграфа стал бы забавы ради выводить песнь о гибельном гневе и войне, приведшей к бездне.

Кристофер посмотрел на Джереми сквозь оседающий табачный дым. Загадка этого хрупкого мальчика становилась все темнее и опаснее, но шкатулка уже захлопнулась.

— Это что? — намеренно, с нажимом уточнил Кристофер, сузив глаза и надеясь наконец подловить мальчишку на несостыковке, заставить его запнуться, выдать свое истинное происхождение.

Он ждал оправданий, ждал, что парень испугается своей оплошности — ведь обычный писец из церковной глуши не должен с ходу выдавать безупречную гекзаметрическую латынь Гомера.

Но Джереми лишь плавно повел плечами, даже не шелохнувшись под тяжелым сукном куртки.

— Я подумал... красота моря, военное дело, словно соединение прошлого и сегодня, — туманно, почти гипнотически пояснил он, и его голос прозвучал мягко, как шелест набегающей на берег волны. — Вы оцените, я хотел сказать.

Он поднял свои чистейшие серые глаза, и в их штормовой глубине на миг отразилось едва уловимое, тонкое лукавство. Этот мальчик не просто защищался — он прощупывал капитана. Он знал, что Кристофер поймет строки, знал, что перед ним не неотесанный морской волк, а человек, способный оценить и безупречный слог, и скрытый в нем намек на великую, гибельную страсть и войну.

Хейл сжал бумагу чуть сильнее, чувствуя, как по телу прошла горячая волна от этого танца Балеринки.

Кристофер не выдержал. Жесткая маска сурового капитана дала трещину, и на его лице впервые за весь вечер появилась короткая, невольная улыбка — горькая, но полная невольного восхищения.

Умный и тонкий собеседник, черт бы его драл. Человек, способный плести кружево смыслов среди этого скрипящего, пахнущего дегтем и тухлой солониной деревянного ада. Хейлу, конечно, до смерти хотелось бы иметь такого человека рядом в этой соленой грязи, среди бесконечных, серых миль океана, где от одиночества и монотонности тупели даже самые стойкие умы.

Капитан снова шагнул к шкафчику и, уже не скрываясь, налил в стакан Джереми еще виски, плеснув щедрой рукой. Тяжелый хрусталь глухо стукнул о столешницу.

— Откуда ты знаешь «Илиаду»? — тихо, почти интимно спросил он, подаваясь вперед и вглядываясь в лицо юноши. — Только не плети мне снова про бедного каллиграфа. Откуда?

Вместо ответа Джереми лишь едва заметно склонил голову набок. Он не стал оправдываться. Вместо этого его пухлые губы разомкнулись, и он мягко, нараспев выдал еще одну цитату на чистейшей латыни, попавшую прямо в точку, в самую суть их нынешнего момента, в эту зыбкую грань между властью и подчинением:

«Каждого влечет его страсть», — безмолвно отозвалось в сознании Кристофера вергилиевское изречение. Это был искусный, завуалированный удар в самое сердце. Мальчишка не просто защищался, он заявлял о своих правах на эту каюту и на разум ее хозяина.

Произнеся это, Джереми изящно поднял тяжелый хрустальный стакан. Он не стал пить. Он просто поднес его к лицу и поглядел на пламя свечи сквозь колеблющийся, густой янтарный виски, словно изучая мир через эту теплую, хмельную призму. Свет огня прошел сквозь стекло, окрасив его безупречные пальцы и тонкую щеку в золотистые, греховные тона, а серые глаза в этот миг показались Кристоферу темными, как сама бездна.

Кристофер глубоко, хрипло вдохнул, чувствуя, как этот латинский поединок окончательно стирает между ними границы чинов и возраста. Каждого влечет его страсть... Мальчишка играл с огнем, и Хейл, наперекор всей своей капитанской натуре, принял эти правила.

Он медленно подошел ближе и сел на самый край массивного дубового стола, прямо напротив секретера. Отрезанный от юноши лишь узким пространством, Кристофер опустил на него потемневший, тяжелый взгляд. Его губы тронула жесткая, понимающая усмешка.

— «Quidquid id est, timeo Danaos et dona ferentes», — негромко, но отчетливо ответил капитан другой цитатой, чеканя каждое латинское слово.

«Что бы то ни было, я боюсь данайцев, даже дары приносящих».

Этот ответ из «Энеиды» Вергилия лег между ними как прямое предупреждение. Кристофер открыто признавал: он видит в Джереми троянского коня, опасный дар судьбы, который ворвался на его корабль под видом невинной жертвы. Капитан давал понять, что, несмотря на свое восхищение, он не слеп и прекрасно осознает, какую угрозу таит в себе эта изящная «балеринка» с глазами цвета шторма.

Джереми даже не шелохнулся, продолжая смотреть на свет сквозь янтарный виски, но по тому, как едва заметно замерло его дыхание, Кристофер понял — удар достиг цели. Обманщик был разгадан, но ни один из них не собирался отступать.

Кристофер одним тяжелым глотком допил свою порцию виски. Хрустальное дно глухо, с отчетом стукнуло о полированное дерево стола.

— Переписывай, — коротко, уже не глядя на юношу, распорядился он. — К утру первая часть вахтенного журнала должна лежать здесь в безупречном виде.

Развернувшись, капитан стремительно покинул каюту, плотно притворив за собой тяжелую дверь.

Стоило ему выйти на палубу, как свежий, пронзительный морской ветер ударил в лицо, но даже он не смог остудить того странного, лихорадочного жара, что разлился по венам. Кристофер поймал себя на том, что по его лицу блуждает глупое, шальное выражение. Губы сами собой кривились в легкой, пьяной улыбке — словно он в одиночку осилил не два пальца виски, а целую бутылку крепчайшего портового рома. Эйфория от этого опасного латинского поединка, от близости безупречной «балеринки» все еще держала его в хмельном плену.

— Капитан? — хриплый, прокуренный голос боцмана заставил Кристофера внутренне собраться, хотя улыбку удалось спрятать не сразу.

Боцман стоял у грот-мачты, лениво перебирая снасти, и глядел на командира с тяжелым, недобрым прищуром. В этом взгляде старого морского волка не было почтения — лишь глухое неодобрение и настороженность. Боцман слишком хорошо знал, чем заканчивается появление подобных «мальчиков» на военных судах.

По палубе тут же прокатилась волна фальшивого оживления. Матросы у шканцев преувеличенно рьяно принялись драить доски, кто-то поспешно отвернулся, пряча ухмылку. Кристофер спиной, кожей чувствовал эти безмолвные, липкие сплетни команды, которые невидимым туманом поползли по фрегату. Они не смели сказать и слова вслух, но их глазами, их шушуканьем за его спиной они уже несли откровенную, грязную чушь, смакуя подробности того, почему безвестный юнга со слишком чистыми руками оказался заперт посреди ночи в капитанской каюте.

Кристофер мгновенно подобрался, словно под нацеленным в грудь дулом мушкета. Пьяная, шальная улыбка сошла с его лица, уступив место привычной, ледяной маске командира. Ему нужно было вернуть порядок. Немедленно, жестко, пока эта липкая зараза сплетен не расползлась по палубе, подтачивая дисциплину, на которой держался весь фрегат.

Он резко расправил плечи, заставляя сукно мундира сесть безупречно, и двинулся вдоль шканцев. Его шаги по мокрой от брызг древесине чеканили военный марш.

— Боцман! — рявкнул Хейл, и в его голосе больше не осталось и следа от недавней мягкости. Это был голос человека, способного отправить на виселицу за один лишь косой взгляд. — Почему грота-шкот провис, как старая бельевая веревка? Надвигается шквал, а у вас команда прохлаждается, словно на прогулочной яхте в Портсмуте!

Старый моряк вздрогнул, его прищур мгновенно сменился привычным служебным напряжением.

— Виноват, ваша честь! Исправим! — гаркнул боцман, оборачиваясь к матросам. — А ну шевелись, портовые крысы! Живее на снасти! Кому пальцы повыдергать?!

Капитан прошел мимо них, обжигая каждого тяжелым, карающим взглядом. Матросы тут же побросали свои невидимые переглядывания и с преувеличенным, лихорадочным усердием бросились выполнять приказы. Шепотки за спиной смокли, разбившись о ледяную стену его авторитета.

Кристофер подошел к лееру и устремил взор в темнеющий горизонт. Внешний порядок был восстановлен. Команда снова боялась и подчинялась. Но Хейл знал, что это лишь временная плотина. Настоящий хаос, пахнущий виски и пыльной розой, продолжал тихо шуршать бумагами прямо под его ногами, в запертой капитанской каюте.

Капитан Хейл остался у леера, до боли в кулаках сжимая холодное дерево. Он поймал себя на дикой, абсурдной мысли: он, хозяин этого фрегата, полноправный бог и судья на своем корабле, просто не мог позволить себе вернуться назад. В свой же собственный кабинет! Какая странная, извращенная штука... Эта «балеринка» умудрилась захватить его территорию, не сделав ни единого выстрела, просто шурша парусиной и выводя латинские гекзаметры.

Но и торчать здесь, на юте, до бесконечности было невозможно.

Кристофер тихо вошел в каюту, плотно прикрыв за собой дверь. Он насквозь промерз от свирепого, пронизывающего морского холода ночи, который пробирал до самых костей даже сквозь плотное сукно форменного мундира. Долго еще ждать, пока мягкий, ленивый бриз примет вахту у этого холодного, режущего ветра... Слишком долго до теплых вод, до самого Борнео.

В каюте было тепло, пахло воском и едва уловимо — тем самым виски. Капитан замер у порога, глядя в безупречно ровную, напряженную спину Джереми. Юноша все так же сидел за секретером, и только скрип его пера нарушал тишину. Кожаная куртка Королевского флота сидела на нем нелепо, но эта прямая осанка выдавала в нем то, что не скрыл бы ни один маскарад.

Кристофер медленно подошел со спины. Сердце глухо стукнуло в груди. Переборов секундное колебание, он наконец решился и тяжело, но бережно положил свои широкие, огрубевшие от соли руки на эти узкие плечи. Ткань сукна под его ладонями показалась теплой.

— Отдыхай, — негромко, с непривычной хрипотой в голосе сказал капитан, слегка сжав пальцы, чтобы заставить юношу расслабиться. — На сегодня хватит.

Перо в руке Джереми замерло, оставив на бумаге крошечную, жирную точку. Юноша не обернулся, но Кристофер почувствовал, как под его ладонями мгновенно натянулись струны чужих мускулов.

— Но вы велели до утра, капитан... — тихо, почти беззащитно отозвался Джереми, и в его вкрадчивом голосе промелькнуло искреннее замешательство.

— Я передумал, — отрезал Кристофер, и его ладони на плечах юноши сжались чуть крепче, прежде чем он резко, почти испуганно отдернул руки.

Капитан отошел к противоположной переборке, бешено злясь на самого себя. Внутри все кипело от глухого, яростного бессилия. Как не развалить авторитет перед этим мальчишкой? Как сохранить лицо командира, если он, сорокалетний морской волк, прошедший через шторма и пушечный огонь, робеет в собственной каюте перед беглым каллиграфом? Что за чертово наваждение, лишающее его воли?

Хейл заставил себя глубоко вздохнуть, упрямо ища рациональное, трезвое оправдание своей внезапной слабости. И, зацепившись за него как за спасательный круг, наконец нашел.

Жалость. Ну конечно, это была просто человеческая жалость.

Он попытался убедить себя в этом, глядя на хрупкую фигуру у секретера. Он — взрослый, битый жизнью мужчина, капитан королевского судна, а перед ним... перед ним сидело почти дитя. Мальчик со слишком тонкими запястьями, испуганным взглядом и нежной кожей, которую флотская жизнь сотрет в кровь за пару недель. Кристофер просто проявил снисхождение к слабому. В этом ведь нет позора? Это не малодушие, это обычное великодушие сильного перед беззащитным.

— Ложись спать, Майр, — уже спокойнее, возвращая голосу привычную сухость, добавил Кристофер и указал на узкую походную койку у стены. — Чернила не высохнут, а у меня нет желания завтра откачивать тебя от усталости. Твоя вахта на сегодня окончена.

— Я не устал, если позволите... — тихо, упрямо возразил Джереми.

Он повернул голову, и в полумраке каюты его серые глаза блеснули странным, лихорадочным вызовом. Он словно не хотел отпускать Кристофера, не хотел прерывать этот зыбкий, понятный только им двоим поединок, возвращаясь в роль простого бессловесного слуги.

Эта мягкая попытка оспорить приказ мгновенно вернула капитана на землю. Жалость жалостью, но флотская субординация была для него святыней, единственным щитом от того хаоса, что грозил затопить его разум.

— Не позволю! — жестко, хлестко оборвал его Хейл, делая шаг вперед и нависая над секретером. В его голосе снова зазвенел металл. — И не смей шататься по палубе. Твое место здесь. Если я увижу тебя ночью у леера или среди матросов — пеняй на себя, Майр. На моем корабле приказы не обсуждаются дважды.

Джереми едва заметно втянул голову в плечи под этим напором. Вся его мягкая, вкрадчивая уверенность на миг испарилась, уступив место покорности загнанного в угол зверька. Он медленно опустил перо на подставку, показывая, что бунт подавлен.

— Слушаюсь, капитан, — прошептал он, едва шевеля губами.

Юноша поднялся со стула, стараясь не смотреть на Кристофера, и бесшумно, как тень, направился к узкой походной койке. Капитан остался стоять посреди каюты, слушая, как за тонкими переборками глухо рокочет холодное штормовое море, уносящее их все дальше от привычного мира.

Кристофер резко отвернулся к темному, глухому иллюминатору, за которым бесновалась соленая ночь, и на секунду закрыл лицо руками. Это была секундная, позорная слабость сильного человека — того, кто слишком поздно осознал свою ошибку. Того, кто вовремя не вышвырнул глупого, чужого щенка из матерой, голодной своры флотских псов.

Пальцы Кристофера до боли вдавились в виски. Он ведь знал, черт бы его драл, знал с самой первой минуты, чем это грозит! Нужно было выбросить мальчишку на причале, сдать портовым властям, оставить на съедение стихии — сделать что угодно, но не пускать на борт. Команда уже почуяла неладное, матросы скалили зубы за его спиной, а сам он... сам он медленно сходил с ума в четырех стенах собственной каюты.

И теперь этот «щенок» сидел здесь, запертый вместе с ним, пахнущий виски и филигранной латынью, а Хейлу оставалось только пожинать плоды своего чертового великодушия.

За спиной послышался тихий шорох парусины — Джереми укладывался на узкую, жесткую койку. Капитан не шевелился, продолжая прятать лицо в ладонях, пока ледяной морской сквозняк безуспешно пытался остудить его горящую кожу.

Кристофер так и не лег. Он сидел в кресле, уставившись в одну точку, слушая мерный скрип судовых шканцев и тихое, ровное дыхание на походной койке. Сон не шел. Стоило закрыть глаза, как мысли принимались лихорадочно крутиться вокруг одной и той же оси, воображая прошлую жизнь Джереми.

Кем он был до того, как ступить на палубу этого фрегата? Беглым студиозусом из хорошей семьи? Проигравшимся в прах юным повесой? Кристофер криво усмехнулся про себя. Этот мальчишка ни за что не скажет правду сам. Будет плести кружева из латыни, нежно розоветь щеками и преданно смотреть глазами Орлеанской Девственницы. Не скажет, пока пытать не начнешь, конечно. Такие, как он, хранят свои тайны до последнего, находя в этой лжи своеобразную, извращенную защиту.

Капитан тяжело вздохнул и потер воспаленные глаза. Пытаясь найти хоть какую-то опору в собственной памяти, он вдруг вспомнил себя. Вспомнил свои девятнадцать лет.

И от этого воспоминания Хейлу стало еще хуже. В груди разлилась глухая, давящая тоска, потому что девятнадцать — это возраст отчаянной, беспросветной дурости. Время, когда море кажется по колено, когда ради призрачной идеи, упрямства или несчастной любви ломают жизни, бегут на край света и бросаются в бездну, не думая о последствиях. Кристофер сам был таким — безумным, колючим, совершающим глупость за глупостью под флагом собственной гордости.

Он посмотрел в сторону койки, где в полумраке угадывался хрупкий силуэт. Если Джереми сейчас бежит от такой же отчаянной дурости, то этот корабль, идущий к Борнео, станет для него либо спасением, либо самой страшной клеткой. И Хейл, как капитан, теперь отвечал за то, чтобы этот глупый щенок выжил среди псов.