С того самого мгновения, как фрегат отвалил от причала, Кристофер наблюдал за юнгой исподволь, краем глаза, пока отдавал приказы вахтенным офицерам. Он пытался убедить себя, что это обычный капитанский контроль за новым матросом, но взгляд раз за разом предательски возвращался к хрупкой фигуре у грот-мачты.

И то, что Хейл увидел, заставило его желваки судорожно заходить ходуном.

Неопытный балда. Мальчишка не понял — или просто не захотел понять — всю степень грозящей ему опасности. Он лишь небрежно связал свои длинные, густые волосы тяжелым узлом на затылке, но так и не спрятал их под широкие поля зюйдвестки, оставив шелковую антрацитовую волну открытой для соленых брызг и чужих глаз. На фоне серой парусины и грязных снастей эта прическа горела слишком вызывающе, слишком чужеродно.

Кристофер сжал зубы до скрежета. Он медленно оглядел палубу, где возилась со снастями его команда. Эти рожи... Бывалые, просоленные портовой сивухой и штормами матросы, клейменые каторжники и грубые перекупщики. Хейл слишком хорошо знал их повадки. Каждый из этих головорезов, едва завидев мальчишку, замирал на долю секунды. Капитан видел, какими сальными, липкими взглядами они провожают юнгу. В этих глазах не было жалости — в них читалось скотское, дикое желание. Каждый из них уже втайне мечтал улучить момент в темном трюме, чтобы оттаскать этого серафима за его шелковые, непозволительно роскошные волосы и обломать его гордость.

Дисциплина на корабле висела на волоске, и этот волосок был черного цвета. Капитан понял: если он прямо сейчас не вмешается, палуба его фрегата превратится в ад еще до того, как они пройдут Бискайский залив.

Боцман, старый прожженный наглец, прекрасно знавший, какую власть имеет над командой и где пролегают границы дозволенного капитаном, неторопливо подошел к Кристоферу. Он остановился чуть позади правого плеча Хейла, уставившись туда же, куда смотрел капитан — на темный узел волос юнги, собиравший на себя все взгляды на баке.

— Рискуете, капитан, — негромко, но отчетливо пророкотал боцман, даже не пытаясь скрыть легкую ухмылку в густой седой бороде. — Девятнадцать лет парню, а кожа как у барышни. Матросня и так злая после портовых кабаков, а тут такой... подарок на квартердеке. До первого шторма не доживет — волки его в кубрике сожрут, и костей не оставят. Плохая примета для похода, сэр.

— Ты его сюда затащил! — вспылил Кристофер, резко разворачиваясь к нему. В глазах капитана полыхнуло опасное, темное пламя, а пальцы на рукояти палаша побелели от напряжения.

Голос Хейла едва не сорвался на грозный рык, готовый разнестись по всей палубе, но многолетняя выдержка аристократа взяла верх. Он оборвал себя на полуслове, сделал глубокий вдох соленого воздуха и мгновенно взял себя в руки. Лицо снова превратилось в непроницаемую, холодную маску командира.

— Ты принял его ночью у пьяных матросов, Джошуа, — уже совершенно спокойно, но с леденящей сталью в голосе процедил Кристофер, глядя боцману прямо в глаза. — Ты записал его в судовую роль. Так что теперь это твоя забота — сделать так, чтобы этот «подарок» выполнял свою работу и остался цел. Если с его головы пропадет хоть один волос без моего приказа... я лично пущу тебя под линьки, несмотря на все твои прошлые заслуги перед Короной. Ты меня понял?

Боцман усмехнулся — медленно, нагло и так жирно, что будь на его месте любой другой матрос, а не эта просоленная, незаменимая душа фрегата, Кристофер ударил бы его на месте. С силой, от души, ломая хрящи и вышибая эту спесь прямо на гладкое дерево квартердека. Но Джошуа бить было нельзя: на нем держался весь левый галс, вся дисциплина низов и половина выучки этих портовых волков.

Старик лишь поправил засаленный ворот своего суконного бушлата, ни на секунду не отведя взгляда от тяжелых капитанских глаз.

— Понял, сэр, — хмыкнул он, и в его хриплом басу скользнула опасная, понимающая издевка. — Сбережем ангелочка. Будет у меня шканцы драить до блеска, чтоб от матросни подальше, на виду у мостика. Но вы бы, капитан, сами ему приказали шляпу-то натянуть до самых ушей. А то ведь грех какой... Уж больно у него шея тонкая, приметная.

Боцман отвесил короткий, качающийся поклон и, тяжело стуча коваными каблуками, двинулся к баку, на ходу вытаскивая из кармана пеньковую плеть-линек.

Кристофер остался стоять на мостике, чувствуя, как внутри все горит от глухой, бессильной ярости. Он снова посмотрел на бак. Юнга Джереми Майр в этот момент как раз поднял голову, подставляя лицо соленым брызгам, и его мокрые, черные как смоль волосы тяжелой, блестящей змеей скользнули по узкой лопатке.

В груди Кристофера отчаянно, болезненно вспыхнуло: не убережет. Старый боцман мог скалить зубы и обещать что угодно, но капитан слишком хорошо, до тошноты знал, чем заканчиваются такие истории на военных кораблях, уходящих в многомесячные автономные походы.

В его горьком сорокалетнем опыте было достаточно темных, замалчиваемых страниц флотской жизни. Хейл слишком часто видел, во что превращаются такие «ангелочки», брошенные в безжалостные жернова мужского кубрика. Он помнил, как на его первом корвете смазливый юнец-писарь сгинул всего за три недели перехода — сначала матросы отнимали у него порции, потом начали караулить в глухих углах трюма у пороховых погребов, а закончилось все глухим ночным всплеском за бортом и фальшивой записью в судовом журнале: «Смыт штормовой волной». Море умело прятать чужие грехи, а просоленные, озлобленные одиночеством мужчины, месяцами не видевшие берега, легко превращались в диких зверей, едва почуяв чужую слабость и беззащитную чистоту. Джереми Майр для них не был человеком — он был искушением, ходячим соблазном, за который каждый готов был пойти под плети, лишь бы сорвать этот запретный плод.

Но даже сейчас, содрогаясь от этих мрачных мыслей, Кристофер невольно, против собственной воли продолжал любоваться юношей.

Взгляд капитана, словно заколдованный, скользил по идеальным изгибам и чистым линиям его фигуры, застывшей на баке. Джереми наклонился, чтобы подобрать тяжелый конец каната, и это мимолетное движение обнажило безупречную, точеную линию его спины. А его стопы... эти босые, узкие стопы, так уверенно и мягко державшая равновесие на качающейся палубе, казались Кристоферу верхом изящества, абсолютно неуместным среди грубого, пропитанного дегтем дерева.

Мальчишка выпрямился и сделал короткий, плавный жест рукой, словно проверяя натяжение невидимой снасти. Его длинные, тонкие пальцы перебирали воздух с такой невероятной, природной грацией, будто он играл на невидимых струнах, извлекая музыку из самого морского ветра. И при этом, ни унции уличной развязности — только чистая, гипнотическая эстетика.

«Морская сирена», — пронеслось в опаленной голове Кристофера. Ангел, занесенный чертовой непогодой на его фрегат. Чудовищно прекрасный, смертельно опасный для всей команды и, прежде всего, для самого капитана, который уже не мог отвести завороженных глаз.

Джереми не просто шел по палубе. Качающийся под ногами фрегат, ловивший сильные порывы ветра, словно вовсе не мешал ему. Пока матросы тяжело переваливались с ноги на ногу, цепляясь за фальшборт, мальчишка двигался удивительно легко. Его походка была скользящей, почти невесомой, а стопы вставали на мокрые доски с безупречной точностью, словно он исполнял сложный, ведомый только ему одному танец. Каждое движение узких бедер, каждый балансирующий взмах тонких рук подчинялись какому-то внутреннему ритму.

— Гляньте-ка, балеринка... — долетел с бака чей-то хриплый, масляный шепот, потонувший в грязном, одобрительном хохоте нескольких матросов.

Слово, брошенное портовой рванью, ударило Кристофера Хейла прямо в висок. Балеринка.

Это было то самое клеймо, после которого на корабле начинается охота. Матросы присмотрелись. Они увидели эти танцующие шаги, эти тонкие пальцы, перебирающие воздух, эту гладкую шею, не прикрытую воротником бушлата. Свора почувствовала запах чужака, существа иного, недостижимого для них порядка, и в их звериных умах это рождало лишь одно желание — сломать, подчинить, растоптать эту грацию в портовой грязи. Капитан видел, как трое крепких матросов у фок-мачты демонстративно бросили работу и, переглядываясь, начали медленно смещаться в сторону юнги, отрезая ему путь к трапу.

Кристофер понял: пора вмешаться. Больше нельзя было делать вид, что он просто наблюдает с мостика. Дисциплина таяла на глазах, превращаясь в анархию, ведомую скотским инстинктом.

Желваки на лице капитана окаменели. Ему нужно было удержать этих свиней, осадить их прежде, чем прольется первая кровь или случится то, после чего фрегат уже никогда не станет прежним. Хейл не позволит превратить свой военный корабль в притон, а этого серафима — в их общую добычу.

Капитан резко шагнул к настилу мостика, и его тяжелая ладонь с силой легла на холодную рукоять морского палаша. Одно его появление сейчас должно было вернуть этих тварей в стойло.

Кристофер перемахнул через настил мостика и уверенно сошел по трапу на квартердек. Его тяжелые капитанские сапоги чеканили шаг по дубовым доскам, и этот сухой, грозный стук мгновенно заставил палубу притихнуть. Матросы у фок-мачты, еще секунду назад готовые окружить юнгу, резко отпрянули назад, хватаясь за брошенные снасти и утыкаясь взглядами в палубу. Осадить этих свиней удалось одним лишь его присутствием.

Капитан остановился всего в паре шагов от мальчишки. Джереми замер, удерживая в руках тяжелую бухту пенькового каната.

И в этот момент случилось их первое настоящее прикосновение взглядами.

Юнга поднял голову и посмотрел на него в упор. Прямо, открыто, без тени рабского подобострастия, которое Хейл привык видеть у портовой бедноты.

И эти чистейшие серые глаза...

Такого пронзительного, незамутненного цвета Кристофер не встречал ни на одной фреске, ни в одном храме мира. Это был цвет предрассветного штормового океана, когда туман еще не рассеялся над водой. Ни капли портовой грязи, ни страха пред суровым капитаном, ни вызова. В них сияла пугающая, оголенная чистота, которая заставила Кристофера на секунду забыть, как дышать.

Этот взгляд длился всего мгновение, но Хейлу показалось, что этот девятнадцатилетний серафим заглянул в самую изнанку его сорокалетней, уставшей души и прочитал там все — и его испуг, и его невольное восхищение.

— Головной убор, Майр, — процедил Кристофер, ломая эту затянувшуюся тишину своим самым жестким, ледяным командным голосом. — Надеть немедленно. И упаковать волосы так, чтобы я их больше не видел. На моем корабле балерин нет. Здесь военный фрегат, а не театр.

Джереми не вздрогнул. Он лишь едва заметно склонил голову, подчиняясь приказу, но эти чистейшие серые глаза продолжали удерживать взгляд капитана еще секунду после того, как прозвучала команда. Поединок воли был окончен, но Кристофер уже знал: эта «балеринка» перевернет весь его привычный мир вверх дном.

Вернувшись в каюту, Кристофер запер дверь, но это не принесло ему покоя. Он сел за свой массивный дубовый стол, разложил перед собой навигационные карты и судовой журнал, но дела упорно не клеились. Ровные строчки рапортов расплывались перед глазами. Тревога плотным комком засела где-то между ребер. Капитан упрямо твердил себе, что это обычное беспокойство за дисциплину — ведь появление такого чужака на палубе неизбежно грозило бунтом или поножовщиной среди матросов. Но уши против воли улавливали каждый звук, доносившийся сверху. Он прислушивался к шагам, к окрикам боцмана, к шуму прибоя за бортом, пытаясь угадать по звукам, что прямо сейчас происходит с юнгой.

Наконец, не выдержав этого внутреннего напряжения, Кристофер резко дернул шнур колокольчика и приказал вестовому вызвать юнгу Майра к себе.