Стопы были босыми, узкими и завораживающе неподвижными. Взгляд Кристофера Хейла намертво зацепился за них, словно это были две самые важные точки на карте плавания. Они казались фарфоровыми на фоне грубых, потемневших от соленой сырости дубовых досок капитанской каюты.

Медленно, словно преодолевая густое сопротивление, взгляд Кристофера пополз выше. По длинным, стройным ногам, скрытым лишь подвернутыми холщовыми штанами портового оборванца. По узкой, до болезненности изящной талии и хрупким ребрам, едва обтянутым грязной рубахой. Капитан скользнул глазами по его рукам — тонкие, с длинными, совершенными пальцами и безупречно гладкой кожей, они не знали ни такелажа, ни портового кайла. Руки, созданные для того, чтобы касаться шелка, а не грубой пеньки.

Свет, пробивавшийся сквозь скошенное стекло кормового окна, падал на юношу, преломляясь и распадаясь на цветные блики. Это было похоже на свет витража в древнем храме, падающий на редчайшую, старинную фреску. Грязный притон, из которого матросы привели этого мальчишку, мгновенно растворился; здесь, в этом луче, он казался божественным откровением.

Кристофер Хейл, сидевший за своим дубовым столом, медленно выпустил струю табачного дыма, не сводя глаз с пленника. Капитан был известным среди офицеров флотского круга ценителем искусства. В каждой новой кампании, в какой бы глуши ни бросал якорь его корабль, он первым делом искал старые церкви, соборы и полуразрушенные храмы. Он мог часами стоять перед византийскими иконами, вглядываться в лики на фресках и искать в них ту самую ускользающую, безупречную гармонию пропорций. И сейчас Кристофер смотрел на этого уличного замарашку точно так же — с тайным, пугающим вожделением коллекционера, который внезапно обнаружил бесценный Ватиканский мрамор среди портового мусора.

Лицо серафима. Чистые, идеальные линии, высокие скулы и серые, как штормовое море, глаза. В них не было ни капли страха, почтительного заискивания перед высоким авторитетом. Одно только непроницаемое спокойствие. 

Черные, густые и длинные волосы юноши были небрежно связаны на затылке грубым кожаным шнуром. Они падали тяжелой волной на его узкие плечи, доходя до верхней границы лопаток.

— Придется срезать, — бросил Кристофер холодно, сурово, стараясь, чтобы собственный голос звучал как можно безразличнее.

Этим коротким, безжалостным приговором капитан дал понять портовым посредникам, стоявшим у двери, что берет мальчишку на борт. Берет юнгой в свое личное, полное распоряжение.

Но стоило парню сделать первый неуверенный шаг, как внутри Кристофера ворохнулось тяжелое, недоброе предчувствие. Зачем... зачем он только согласился? Он снова посмотрел на эти тонкие, хрупкие руки, на эту точеную шею. Этот серафим совершенно не годился для военного корабля. Его сломает первый же шторм, его сожрет жестокая матросня в кубриках. Зачем он тащит эту хрупкость в свой суровый мужской мир?

Когда Кристофер, оставшись с ним наедине, начал расспрашивать его, мальчишка заговорил.

Он не стал юлить, не просил пощады. Он ответил прямо, спокойно, глядя капитану прямо в душу серыми океанами глаз:

— Мне девятнадцать, сэр. Я всю жизнь мечтал о море. О настоящих больших кораблях, которые уходят туда, где кончается небо. Я умею читать карты, знаю счет и готов выполнять любую работу, которую вы прикажете.

Но Кристофер даже не слушал его слова. Капитана буквально ударил в грудь его голос. Совершенный голос, чистый, глубокий, лишенный всякой портовой хрипоты, текучий и бархатистый, как самый дорогой ликер. Такому голосу место было на сценах лучших оперных театров Европы, а не на палубах, иссеченных солеными шквалами. Кристофер поймал себя на дикой, нелепой мысли: такому существу ни в коем случае нельзя курить, нельзя вдыхать этот паршивый махорчатый дым, нельзя кричать в шторм, срывая эти безупречные связки. Этот голос был слишком хорош для той грязи, в которую его забросила судьба.

И именно в эту секунду Хейла прошиб холодный пот. Слишком красив. Слишком хрупок. Голос, лицо, эти чистые руки... Это была не просто ошибка — это была ходячая катастрофа на военном судне.

Кристоферу до судорог в пальцах захотелось схватить этого серафима за шиворот, выволочь из каюты и безжалостно скинуть в воду, прямо в мутную портовую пену — пусть плывет обратно к своему причалу, пусть спасается, пока не поздно. Оставить его здесь означало погубить. Матросы не простят ему этой чистоты, а сам Кристофер... сам Кристофер уже чувствовал, как рушится его привычный, строгий покой.

Но было поздно.

За окном каюты раздался глухой стук деревянных кранцев и протяжный крик боцмана. Тяжелая цепь загрохотала, выбирая якорь. Палуба под ногами мягко и безвозвратно качнулась, ловя первый утренний ветер.

Пора было отчаливать. Путь на Борнео был открыт.

Кристофер встал и отвернулся к окну, тяжело складывая руки за спиной. Пальцы судорожно сжались в замок. Он открыл было рот, собираясь приказать вышвырнуть мальчишку на берег с первым же посыльным баркасом, но закрыл его, так ничего и не сказав.

Нечего было говорить. И незачем. Корабль уже поймал волну.

Капитан резко развернулся, подошел к столу и, не глядя парню в глаза, молча кивнул на тяжелый серебряный нож для вскрытия писем с костяной рукоятью. Короткий, жесткий жест означал лишь одно: срезай. Прямо сейчас.

— Мои люди считают, что ты плохая примета, — процедил Кристофер холодно, уставясь на то, как блик света играет на полированном лезвии.

Матросы были в стельку пьяны, когда полночью притащили этого заморыша на причал, горланя, что нашли «чистого ангела» и команде нужен везучий юнга. Боцман какого-то черта согласился, пожалел парня или по-пьяни решил угодить команде. А теперь капитан должен был расхлебывать эту глупость, рискуя дисциплиной на борту.

— Джереми Майр? — глухо переспросил он имя, записанное портовым клерком в судовую роль.

Кристофер обернулся и замер. Парень уже взял нож. Он не колебался. Зажав в кулаке густую, антрацитово-черную волну своих волос, он приставил лезвие к самому затылку.

Лишь одна прядь, срезанная под корень, успела остаться в его тонких пальцах и тяжело упасть на сукно стола, как Кристофер рванулся вперед. Сердце капитана бешено стукнуло против воли. Экзотическая, храмовая красота этой божественной фрески разрушалась прямо у него на глазах, превращаясь в уродливый портовый обрубок.

Хейл жестко, до хруста перехватил его хрупкую, гладкую руку, останавливая лезвие. Пальцы капитана утонули в шелковистой прохладе длинных волос.

— Не надо... — выдохнул Кристофер, и этот шепот прозвучал почти умоляюще, выдав его с головой. Он сжал тонкое запястье парня, заставляя опустить нож. — Просто спрячь их. Скрути под шляпу. На палубу без нее не смей выходить.

Джереми поднял на него свои серые, штормовые глаза. Между ними, в полуметре друг от друга, в гулкой песне уходящего фрегата, прямо сейчас родилась их первая, смертельно опасная тайна.

— Иди, — сухо велел капитн, разжимая пальцы.

Больше всего на свете Кристоферу сейчас не хотелось отпускать этого мальчишку из тишины своей каюты туда, наверх, в соленую портовую грязь, под сальные шутки матросов и тяжелый канатный пот.

Капитану Хейлу было сорок лет. Он знал эту флотскую жизнь насквозь, до самой последней гнилой доски в трюме и до каждого кровавого шрама на спинах бунтовщиков. Родовитый аристократ, сделавший безупречную карьеру от мичмана до командира собственного фрегата, он привык полностью контролировать все, что его окружает. Мужчина в самом расцвете и лет и карьеры, сильный, холодный, пять лет назад овдовевший и похоронивший вместе с кроткой женой последние крохи душевной мягкости. Пять лет одиночества и двадцать лет сурового морского устава выжгли в нем все слабости.

Кристофер медленно перебирал в уме эти факты своей биографии, пытаясь вернуть привычную, спасительную твердость. Он аристократ. Он капитан. Он вдовец, который давно разучился чувствовать.

И вдруг Хейл вздрогнул, словно от ожога морского ската.

Он понял, что его собственные пальцы, вопреки всякой логике и уставу, до сих пор медленно, бережно растирают ту самую единственную срезанную прядь. Черный антрацитовый шелк скользил между его загрубевших, привыкших к оружию пальцев, оставляя пугающее, почти забытое ощущение нежности.

Кристофер испугался. Испугался этого минутного наваждения, этой хрупкости, которая за секунду пробила его сорокалетнюю броню.

Резким, судорожным движением, словно пряча неопровержимую улику страшного преступления, капитан рванул на себя ящик дубового стола, швырнул туда шелковую прядь и с глухим стуком задвинул его обратно. В каюте снова воцарилась тяжелая, звенящая тишина. За окном глухо бабахнула сигнальная пушка порта, возвещая о выходе военного судна из гавани. Кристофер Хейл тряхнул головой, прогоняя наваждение, и заставил себя вернуться в жесткие тиски капитанской рутины. Пальцы больше не дрожали.

Он подошел к нактоузу, проверил хронометр, затем размашистым, привычным движением руки расписался в вахтенном журнале, фиксируя точное время отплытия. Каждое действие было отточено до автоматизма за долгие годы службы: сверить показания барометра, запереть оружейный ящик, поправить тяжелый морской палаш на поясе. Эта рутина всегда спасала его от лишних мыслей, но сегодня палуба над головой жила слишком шумно.

Сквозь толстые дубовые перекрытия каюты до Кристофера долетал целый оркестр штормовой жизни. Скрипели и стонали натянутые до звона снасти, принимая на себя первый серьезный порыв ветра. Глухо, в такт волне, бухали тяжелые бочки с пресной водой и солониной, намертво закрепленные в трюмах. Свистела резкая боцманская дудка, перекрывая командный рев: «Правый галс! Живее, портовые крысы, растрясите свой эль!»

Сотни кованых матросских сапог отбивали дробь по палубе, взбегая на ванты, чтобы раскатать тяжелые холсты парусов.

Фрегат оживал, превращаясь в единый, послушный воле капитана организм.

Кристофер застегнул верхнюю пуговицу своего строгого мундира и замер перед выходом на мостик. В груди, пониже ребер, привычно и сладко потянуло тем самым знакомым трепетом, который он ощущал перед каждой новой дорогой. Сколько бы сотен миль он ни оставил за кормой, это мгновение — когда берег превращается в тонкую сизую полоску, а впереди открывается безбрежное, свободное ничто — всегда заставляло сердце биться чаще. Это было волнительно, до хрипоты в горле. Впереди была неизведанная Азия, душный Кучинг и месяцы опасного пути по соленой бездне.

Он выйдет на палубу, поведет корабль сквозь шторма, и никто из команды не узнает, что в ящике его стола, среди секретных приказов Адмиралтейства, теперь заперта антрацитовая шелковая прядь их новой «плохой приметы».

Капитан Хейл толкнул тяжелую дверь каюты и шагнул навстречу соленому ветру.