Мирко качнуло, словно от сильного толчка в грудь, когда в зал бесшумной тенью скользнула княжна. В этот миг его прошила резкая, острая ненависть: он смотрел на Илларию и едва сдерживался, чтобы не наорать на нее при всех. Ему хотелось выплеснуть на нее всю свою горечь, крикнуть: «Опять ты! Из-за тебя все прахом пошло! Из-за твоего плена, из-за твоей красоты проклятой!»

Градан, уже успевший вальяжно устроиться во главе стола, коротко кивнул ему. Мирко склонился, чувствуя, как уши пылают пожаром от смеси злости, вина и жгучего стыда. Весь мир сузился до этого холодного, не терпящего возражений голоса Хозяина замка.

— Иди, княжич, — чеканя слова, произнес Градан. — Скажи ей в глаза, что не за ней ты сюда пришел.

Тишина в зале стала мертвой. Мавки замерли, кот на плече хозяина перестал мурлыкать, вытянув морду, с любопытством.

— Скажи, что оставишь ее здесь, со мной, — добавил Градан, и в его глазах блеснуло торжество ловца, загнавшего добычу в тупик.

Мирко стоял, не смея поднять взгляд на невесту, понимая, что каждое его слово сейчас станет подписью под его собственным приговором. Он чувствовал себя предателем и жертвой одновременно, а пряный дым и хмельной морок окончательно лишали его воли.

Градан прикрыл свои пугающие глаза густыми ресницами и мягко улыбнулся, отчего по коже Мирко пробежал мороз.

— Иди же, — повторил он. — Тетка Варвара отведет вас в сад, там договорите без чужих ушей.

На мгновение Мирко укололо острой, почти болезненной благодарностью за эту возможность не позориться перед всеми. Но он тут же спохватился, одергивая себя: «Еще чего! Змея проклятого благодарить за то, что в петлю лезешь?» Он до боли сжал зубы, пытаясь вернуть себе прежнюю ненависть к этому существу, которое так легко читало его мысли.

Черный кот спрыгнул с плеча Хозяина и, задрав хвост, деловито побежал впереди Мирко, словно указывая дорогу в преисподнюю. Старуха Варвара, на удивление крепко перехватив Илларию за локоть, поднялась и направилась к выходу.

Княжна, бледная и тонкая в этом полумраке, вскинула голову. Когда ее взгляд встретился со взором Мирко, в ее глазах вспыхнула такая жадная, отчаянная надежда, что юноше захотелось закричать. Она видела в нем своего спасителя, своего героя, приехавшего вырвать ее из лап горного демона, и не знала, что за пазухой у него — холодный камень предательства.

Мирко шел следом, чувствуя, как с каждым шагом за его спиной захлопываются невидимые засовы.

Зловещая Варвара на миг замерла в лучах заходящего солнца, которое уже клонилось к «часу нечисти». В этом странном, багровом свете морок на мгновение спал: Мирко показалось, что перед ним не дряхлая старуха, а статная женщина, лицом едва ли старше его собственной матери. Но стоило ему сморгнуть, как видение рассыпалось, и перед ним снова была горбатая бабка с цепким взглядом.

Иллария, не замечая этих превращений, бросилась к Мирко. Она принялась расцеловывать его лицо — губами мокрыми, суетливыми и какими-то неприятными. Ее слезы обжигали ему кожу, но в душе у Мирко не осталось места для жалости. Только ледяная пустота и нарастающая злость: на нее, на себя, на этот чертов замок. Ему хотелось оттолкнуть ее, утереть щеки и просто уйти.

Кот, сидевший неподалеку, нагло мявкнул, задрав башку и глядя на эту сцену с явным издевательством.

Варвара резко обернулась и зашипела на него, разразившись румынской бранью:

— Ieși afară, pârșivule! Te bagi peste tot fără untdelemn, fir-ai al dracului să fii! (Вон отсюда, паршивец! Лезет без масла везде, в ад провались ты!)

Зверь нехотя отскочил, но продолжал следить за ними из тени кустов, сверкая желтыми глазами.

— Ну, говори, княжич, — Варвара снова повернулась к Мирко, и голос ее опять стал скрипучим, как несмазанная телега. — Не томи девку, скажи, зачем пришел.

Иллария замерла, не выпуская его рук, и в тишине сада было слышно только, как бешено колотится ее сердце. Мирко открыл рот, чувствуя, как слова Градана ворочаются на языке тяжелыми камнями.

Варвара махнула рукой, словно внезапно опомнилась или просто потеряла интерес к этой сопливой сцене, и, кряхтя на ходу, потащилась прочь. По пути она не упустила возможности еще раз шпынуть кота, который неохотно убрался с ее дороги.

Мирко остался наедине с невестой, но облегчения это не принесло. Ему казалось, что он все еще чувствует кожей — разгоряченной от тяжелого вина и ледяного ветра на вершине — липкие, колючие взгляды из темноты. Будто не только Градан или его челядь, но и сами замшелые стены, и скорченные кусты сада смотрели на него, затаив дыхание. Весь Железный Пик превратился в одно огромное ухо, жаждущее услышать, как он произнесет свое предательство.

Иллария прижалась к нему, заглядывая в глаза с такой немой преданностью, что Мирко захотелось зажмуриться.

— Мирко, родной... — прошептала она, и ее дыхание коснулось его щеки. — Как ты прошел через его чары? Когда мы уходим? Прямо сейчас, пока они пьют?

Он молчал, чувствуя, как внутри все выгорает, превращаясь в пепел. Его руки, лежащие на ее плечах, казались ему чужими, деревянными. Сказать ей правду — значило признать себя вещью, которую выменяли на ее свободу. Промолчать — продлить эту пытку.

— Погоди, — выдавил он, наконец обретая голос, который звучал надтреснуто и сухо. — Все не так просто. Градан... он поставил условие.

Над садом пронесся резкий порыв ветра, заставив деревья зашуметь так, словно они издевательски хохотали над его словами. В тени за ближайшим валуном снова мелькнул желтый глаз — кот не ушел далеко, он ждал самого «вкусного» для беса.

Иллария прижала маленькие кулачки к груди и попятилась, глядя на Мирко так, будто он сам начал покрываться чешуей прямо у нее на глазах.

— Он чудовище... — прошептала она, и, даже не дослушав, что именно предложил Хозяин, зашлась в надрывном, некрасивом плаче, как баба у колодца.

Мирко смотрел на ее искаженное лицо, на эти размазанные слезы, и внутри у него не шевельнулось ничего, кроме брезгливости. Все это было так постыло, так мелко по сравнению с тем ледяным ужасом, который он только что пережил на обрыве. Чтобы прекратить этот вой, чтобы не дать ей произнести вслух, что именно делал с ней Градан и на что теперь обречен он сам, Мирко зло выпалил:

— Собирайся, пока он не передумал! Живо!

— А ты?! — Иллария замерла, хватая ртом воздух.

— А не твое дело. Езжай домой. Сейчас же. С Даном и людьми, — он отрезал каждое слово, как кусок мерзлого мяса.

Княжна завыла, падая на колени прямо в дорожную пыль сада:

— Мирко-о-о!

Он резко отвернулся, едва сдерживаясь, чтобы не заткнуть ей рот силой. Ее скулеж резал уши, мешал думать. Она не поймет. Куда ей понять, что позор возвращения без нее сильнее любого страха, сильнее самой смерти. Сильнее всего.

Пусть уходит. Пусть оставит его здесь, в этом проклятом замке, среди теней и кошачьего вкрадчивого мурлыканья. На душе вдруг стало странно, нехорошо легко. Это было горькое, ядовитое облегчение: лучше остаться здесь и исчезнуть в пасти дракона, чем всю жизнь ловить за спиной смешки и видеть в зеркале труса.

— Иди, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Варвара ждет.

Из темноты кустов снова донеслось довольное, низкое урчание. Кот, казалось, был полностью согласен с его решением.

Иллария медленно, обреченно отступила, словно сама жизнь по капле вытекала из нее вместе с надеждой. Ее бледные губы беззвучно сложились в слово «нет», но Варвара, проявив неожиданную силу, рывком выдернула ее к себе в густую темноту коридора.

Жуткий, надтреснутый шепот княжны огрел уши Мирко, заставив его вздрогнуть:

— Не возьмет меня никто, если не он... кому я нужна теперь такая...

Мирко вспыхнул изнутри от этой двусмысленности. «Какая — такая?!» — бешено забилось в голове. Ярость на миг ослепила его, он хотел развернуться и вытрясти из нее правду, но лишь сцепил зубы так, что челюсть свело судорогой. Он промолчал, понимая, что любые слова сейчас только глубже загонят нож в рану.

Варвара, стоявшая в тени, неожиданно и неприятно усмехнулась.

— Наивная ты, — проскрипела она, и в ее голосе прозвучало нечто среднее между издевкой и странным восхищением. — Теперь ты еще дороже стоишь, дура-девка. Знатных дев много, а отмеченных Хозяином — по пальцам перечесть.

В этот момент кот, сидевший на ветке над их головами, внезапно затрещал — странным, почти механическим звуком, напоминающим стрекот сороки. Птицы, спавшие в саду, с шумом сорвались с мест, черными тенями взмывая в сумеречное небо.

Мирко проводил их взглядом, чувствуя, как за его спиной смыкается ловушка, а впереди, в глубине замка, его ждет тот, кто только что купил его жизнь за одну слезливую княжну. На душе было тошно, но пути назад больше не было. Позор был смыт ценой свободы, и эта сделка казалась ему единственно верной в этом проклятом месте.

Мирко шел назад, в глубину замка, сжимая кулаки так, что кости белели сквозь кожу. Каждый шаг давался ему с трудом, он чеканил их по каменным плитам, словно вбивал сваи в зыбкую почву своего решения. Спина была прямой, взгляд — направленным строго вперед, но внутри все дрожало. Больше всего на свете ему сейчас хотелось сойти с этой тропы, забиться под самый темный, колючий куст и спрятать в ладонях пылающее от стыда и ярости лицо.

Но он знал: за ним смотрят. Смотрят стены, смотрят притаившиеся в тенях девки-мавки, смотрит этот проклятый кот, чье незримое присутствие он ощущал затылком.

Он вернулся в зал, где все так же пахло воском, пряным дымом и старым вином. Градан сидел на прежнем месте, лениво подпирая голову рукой. Увидев входящего Мирко, он чуть приподнял бровь, и в этом жесте было столько небрежной власти, что Мирко снова почувствовал себя той самой монетой, которую только что переложили из одного кармана в другой.

— Ушла? — коротко спросил Домнул, когда Мирко остановился перед столом.

— Ушла, — выдохнул тот, стараясь, чтобы голос не сорвался.

Градан улыбнулся, и на этот раз в его улыбке не было издевки — только сытое удовлетворение хищника.

— Ну что ж, господич. Раз долги розданы, пора и честь знать. Садись. Пить ты уже пил, теперь будем учиться слушать тишину Железного Пика. Она здесь особенная.

Мирко сел, чувствуя, как тяжелый дурман замка окончательно отрезает его от того мира, где остались отец, дружина и Иллария. Теперь его миром стали эти стены, этот человек и кошачьи тени в углах. Впереди была долгая ночь, и «час нечисти» только начинал входить в свои права.

Сумерки медленно текли из открытых окон, густые и сизые, как застоявшаяся вода. Градан небрежно постучал когтями по дубовому столу — звук был сухим и коротким, как щелканье затвора.

— Завтра твои люди уедут, — произнес он, не повышая голоса. — Сегодня они слишком пьяны, да и ночь на дворе. В этих горах темнота — плохой спутник для тех, кто хочет дожить до рассвета.

Мирко стало жутко от этого спокойствия. Тихое, почти вкрадчивое рокотание Градана пугало сильнее, чем его недавний хохот. В летних сумерках, когда белесый туман лениво пополз по полу через распахнутые двери, Мирко кожей почувствовал, как замок меняется. Казалось, сам лес, подступивший к стенам, замер в ожидании.

В голове набатом билась мысль: стоит ему оступиться, совершить хоть одно лишнее движение, и на запах крови от разбитых колен из теней вынырнет жадная нечисть. Он почти видел их — бледных стригоев с застывшими оскалами, мохнатых прислужников гор и тех, чьи имена в этих краях боялись произносить вслух даже днем.

Градан проследил за его взглядом, направленным на туман у ног, и его губы тронула тонкая, едва заметная усмешка.

— Не бойся, — прошелестел он. — Пока ты в моих стенах, ты под моей защитой. Но помни: защита — это тоже своего рода клетка.

Кот, сидевший на полу, вдруг коротко шикнул на наползающий туман и прыгнул Мирко на колени, впиваясь когтями в сукно штанов. Юноша вздрогнул, но не посмел сбросить зверя, чувствуя, как его собственная воля растворяется в пряном, тяжелом воздухе.

Минуты тянулись, как густая смола, сливаясь с туманом, который уже по-хозяйски заполнил углы зала. Далеко внизу, под отвесной скалой, жил своей тайной жизнью древний лес, оглашая тишину тоскливым воем и шорохами. Мирко сидел неподвижно, оцепенев до тянущей боли в суставах, боясь даже вздохнуть лишний раз под тяжелым взглядом Домнула.

Наконец Градан нарушил молчание, коротким жестом отпуская его:

— Иди, развейся. Твои люди веселятся, не гоже господаричу сидеть сычом. Это ваша последняя ночь вместе.

Он снова глубоко затянулся трубкой и устало вздохнул, будто разговор утомил его больше, чем подъем на вершину. Мирко же вздрогнул от этих слов, словно ощутил на шее ледяной укус стригоя.

«Последняя...» — это слово эхом отозвалось в его черепе, вытесняя все остальные мысли.

Да, завтра они уедут. Дан, дружинники, испуганная Иллария — все они спустятся по горной сыпучей тропе, прочь от этого проклятого пика, к привычному солнцу и людским голосам. А он останется. Обмен завершен, и цена за их безопасность теперь плотью и кровью вписана в камни этого замка.

Мирко медленно поднялся, чувствуя, как затекшие ноги слушаются с трудом. Он выдохнул — тяжело, с надрывом, пытаясь сбросить это оцепенение. Ему нужно было увидеть своих, услышать их грубый хохот и звон чаш в последний раз, прежде чем кованые мрачные ворота закроются навсегда.

Кот на его коленях лениво потянулся, выпустив когти, и спрыгнул на пол, приглашая следовать за собой в шумный зал, где еще теплилась жизнь, которой Мирко больше не принадлежал.

Под гулкими округлыми сводами, вырубленными прямо в сердце скалы, раскинулась просторная купальня. Мирко на мгновение застыл на пороге, охваченный нерешительностью, но чья-то жесткая, холодная рука почти силой втолкнула его внутрь. Казалось, те сущности, что незримо следили за ним из углов, соткались из густых теней и бесцеремонно впихнули его в зал.

Воздух здесь был тяжелым, пропитанным влажным жаром и ароматом распаренных трав. В воде и на каменных уступах плескались девки в тонких белых рубашках; от воды ткань намокла и облепила их тела, выставляя все напоказ.

Дружина гуляла вовсю. Воины, разгоряченные вином и паром, громко хохотали, прижимая к себе девок и не стесняясь в движениях. Мирко, чувствуя себя здесь бесконечно чужим, вцепился взглядом в фигуру Дана. Его побратим стоял по пояс в воде, и свет факелов играл на его крепком, литом теле, покрытом старыми шрамами от клинков и стрел.

Мирко обдало волной жгучей, болезненной зависти. Дан был старше всего на три года — ему исполнилось двадцать два, но он выглядел как состоявшийся муж, воин, познавший вкус крови и жизни. А сам Мирко чувствовал себя на его фоне нескладным подростком, «безрогим лосем», который только и умеет, что краснеть да попадать в ловушки горных хозяев.

Он стоял у кромки воды, не зная, куда деть руки, а смех мавок вокруг казался ему издевательским шепотом самого замка, напоминающим о том, что эта ночь для него — последняя среди своих.

Девки, почуяв его замешательство, закружили вокруг, словно стая голодных чаек. Одна, самая смелая, потянулась мокрыми пальцами к завязкам его рубахи, хихикая и призывно заглядывая в глаза, но Мирко лишь сильнее сжался. Ему не хотелось раздеваться. Больше всего на свете он боялся этого разоблачения перед Даном и всей дружиной.

На его теле не было ни одной достойной отметины. Ни единого глубокого следа от вражеского меча, ни одного рваного шрама — «укуса» — от стрелы, которыми можно было бы гордиться на пиру. Только мелкие детские шрамы: отметина на колене от падения с забора да след на предплечье от старой дворовой драки на палках. Сущие пустяки, мальчишество, а не летопись воина.

Рядом с Даном он казался себе совсем прозрачным. Дан был выкован из железа и плоти, широкий в кости, надежный, а Мирко — слишком тонкий, сухой, жилистый, словно молодая ивовая ветка против векового дуба. Он чувствовал, как под взглядами этих существ и своих же людей его кожа горит не от пара, а от острого, невыносимого стыда за свою «чистоту» и незрелость.

Во влажном мареве он ощущал себя не героем-спасителем, а жертвенным ягненком, которого откормили в холе, и теперь варят в котле, чтобы подать Домнулу.

Зависть к Дану жгла изнутри, острая и привычная, как застарелая заноза. Мирко всегда завидовал этой простоте: Дан не был отмечен княжеским наследием, он был сыном воеводы, воином по праву рождения и по самой своей сути. Дана бросали в пекло, позволяя ему обрастать шрамами и легендами, в то время как Мирко берегли. Его обучили военному делу, вложили в руки меч, но каждое его движение проходило под надзором, позорной опекой. Ведь он — будущий правитель, им нельзя рисковать, его жизнь принадлежит не ему, а княжеству.

Дан, словно почувствовав это глухое бешенство побратима, поднял свой бокал. В бликах факелов его лицо казалось отлитым из бронзы, а в уголках губ затаилась едва заметная, понимающая усмешка — то ли подбадривающая, то ли издевательская.

Мирко вспыхнул. С каким-то остервенением, зло и резко, он сорвал с себя одежду, не заботясь о том, как разлетаются завязки. Он с шумом плюхнулся в воду, надеясь, что влажный жар и брызги смоют это удушающее чувство неполноценности. Вода сомкнулась над головой, на миг заглушая хохот мавок и крики дружины, оставляя его наедине со своей злостью и холодной решимостью больше не быть «сбереженным» наследником.

Девки одобрительно завыли, протяжное «о-о-о» эхом отразилось от каменных сводов купальни. Они тут же облепили его, усевшись по обе стороны и теснясь так близко, что Мирко чувствовал кожей их влажный, неестественный жар. Нагие, окутанные плетями длинных мокрых волос, они казались ему совсем не женщинами. В их движениях сквозила звериная повадка: слишком резкие повороты головы, слишком цепкие пальцы, слишком пристальные, немигающие взгляды. Мирко передернуло от отвращения. Эти мавки пахли не цветами или благовониями, а стоячей водой, прелыми листьями и чем-то звериным.

Дан из своей части купели продолжал наблюдать за ним, прищурив глаза. Мирко чувствовал себя добычей, которую бросили в яму к молодым волкам, чтобы посмотреть, сумеет ли он выползти или позволит себя загрызть. Он сидел неподвижно, стараясь не касаться их скользкой кожи, а в голове все еще стучало слово «последняя». Последняя ночь среди людей. Завтра останется только этот замок, Градан и тени, которые больше не прячутся.

Под гулкими сводами купальни, вгрызающейся в самое чрево скалы, воздух был густым и липким, как болотная жижа. Мысли о Градане вспыхивали в сознании Мирко багровыми сполохами, доводя до тошнотворной дурноты. Ему казалось, что Домнул все еще здесь: незримый черт, притаившийся под столом, чьи когти скребут по камню. Во рту стоял металлический привкус соли, а разлитое вино в свете факелов поблескивало на плитах, точно свежая кровь.

Девки липли к нему, их холодные, скользкие пальцы обжигали кожу брезгливостью. Мирко смотрел сквозь влажное марево на Дана и поначалу даже не понимал, что происходит в этой бесноватой тесноте. Дан глянул на него с пришуром и усадил одну из звериц прямо на себя. Когда до Мирко дошел смысл их движений, его едва не вывернуло. Это было так гадко, что он зажал рот рукой. Звериное, безбожное действо, разворачивалось прямо перед ним. Дружина, одурманенная хмелем и чарами, неистово резвилась с мавками. В мечущемся свете мелькали хищные женские оскалы, слышались тяжелые шлепки влажных тел и приглушенный рык. Животный запах пота и застоявшейся воды выкручивал легкие, Мирко задыхался в этом вертепе, чувствуя, как его — чистого, «сбереженного» наследника — затягивает в этот липкий, постыдный омут, из которого уже не будет выхода.

«Но я же должен... все они давно... а я...» — судорожно билось в голове, пока он пытался прощаться со своей нетронутостью. Мирко всегда берегли, как драгоценность, и эта чистота теперь казалась ему клеймом позора. Он втайне надеялся дотянуть до настоящей свадьбы, чтобы познать женщину в тепле и свете, а не совершать вот этого всего — грязного, животного, в душном подземелье под надзором нежити.

Он смотрел на Дана, на его литое тело в шрамах, и чувствовал себя никчемным. Что на самом деле делают эти люди, чтобы считаться мужчинами? Неужели посвящение в мужество обязательно проходит через этот липкий морок, через хрипы, шлепки тел и хищные оскалы мавок?

Он смотрел на этот бесноватый вертеп, и в голове набатом стучало: «И это — удаль молодецкая? Неужели в этом и есть вся правда?» Ему было тошно от мысли, что нужно просто смириться, закрыть глаза и позволить очередной мавке впиться в рот, впуская ее скользкий язык. В этой душной, почти кипящей воде его пробирал леденящий холод крещенской проруби.

Девка, что терлась о его плечо, вдруг отстранилась. Она медленно перевела взгляд вниз, и Мирко застыл. Сначала он не сообразил, что означает это выражение на ее лице — странная смесь брезгливой жалости и надменной насмешки.

А потом до него дошло.

Опозорился. Опять. Перед лицом этих звериц, перед пьяной дружиной, перед самим собой. Он не захотел того, чего «обязан» хотеть каждый мужчина в этом зале. Его тело осталось немым и холодным, когда положено было пылать страстью.

Мирко резко вскочил, едва не опрокинув одну из мавок, и начал поспешно, почти исступленно вытираться грубым полотном. Внутри все выгорало от ядовитого отвращения — к себе за эту слабость, к этим тварям с рыбьими глазами и ко всему миру воинов, где мужество измерялось лишь количеством шрамов и похотью в грязной купальне. Он чувствовал себя вышвырнутым за пределы их жизни, еще более одиноким, чем когда стоял на краю обрыва.

— Мирко! — позвал Дан.

В его голосе не было привычного вызова или пьяного задора. Там прозвучало сочувствие. И это было хуже, чем если бы Дан высмеял его перед всеми или ударил. Это сочувствие хлестнуло по самолюбию Мирко больнее плети по хребту, выжигая на сердце клеймо окончательного, жалкого провала.

— Да пошел ты... — едва слышно прошипел Мирко. Горло перехватило, и слова вышли сухими, как шелест унылого латинского требника.

Он не стал дожидаться ответа, не стал смотреть, как Дан провожает его взглядом, полным унижающего понимания старшего брата. Схватив охапку одежды, Мирко почти выбежал из купальни, спотыкаясь на мокрых плитах.

Снаружи, в коридорах замка, туман стал еще гуще. Прохладный воздух после влажной жары показался ледяным, заставляя кожу покрыться мурашками. Мирко натягивал рубаху прямо на влажное тело, путаясь в тесемках, и пальцы его дрожали от бессильной ярости. Он чувствовал себя выпотрошенным.

Ему казалось, что стены Железного Пика беззвучно смеются, глядя на его бегство. Завтра он останется здесь один, без своей чистой совести, без уважения дружины, запертый в этом каменном склепе вместе с Граданом и его нечистью. Облегчение, которое он чувствовал в саду, сменилось черной, липкой безнадежностью. Он был готов пожертвовать собой, но оказался не готов к тому, что эта жертва будет выглядеть так жалко.

Мирко оделся холодными, омертвелыми руками, которые почти не чувствовали ткани. За тяжелой закрытой дверью купальни липкий шум — плеск воды, звериный хохот и шлепки тел — стал глуше, превратившись в невнятный гул, который больше не мог его достать.

И внезапно пришло облегчение. Настоящее, острое, как глоток ледяной воды.

Он закрыл глаза, до боли прижавшись спиной к холодной каменной стене, и подставил лицо сквозняку, гуляющему по коридору. В голове, наконец, прояснилось, выстраивая спасительную ложь.

Они уедут. Завтра на рассвете дружина спустится с гор, и Дан расскажет всем: «Мирко — настоящий воин. Он не дрогнул, он спас княжну, обменял себя на нее». Это будет поступок мужчины, а не капризного мальчишки. Больше никто в совете не назовет его «фертом». Позор смоется этой легендой о самопожертвовании.

А потом... потом отец не оставит его здесь гнить. Князь соберет лучших наймитов, тех, кто не боится ни черта, ни Градана, и они ворвутся в этот Железный Пик. Они выжгут эту нечисть и вытащат его.

Тихий смешок облегчения сорвался с губ, вибрируя в пустом коридоре, и быстро перешел в хриплый, лихорадочный хохот.

Вот так. Все оказалось просто. Нужно было лишь пережить этот стыд, перетерпеть эту ночь. Он — герой, он — спасен, и весь этот замок — лишь временная тюрьма перед триумфом. Мирко смеялся, запрокинув голову, и тени на стенах, казалось, качались вместе с ним, разделяя его внезапное, безумное торжество.