ЧАНДУ. Глава 31: Verdammt
Солнечный свет пробивался сквозь плотные портьеры столовой, высвечивая пылинки, танцующие над фарфоровыми чашками. В особняке царила утренняя тишина, нарушаемая лишь едва слышным звоном серебра.
Джей сидел за столом, безупречный в своем лавандовом платье с туго затянутым корсетом, который заставлял держать спину неестественно прямо. Пудра превращала его лицо в кукольную маску «миссис Кэптан». Но как только дверь плотно закрылась за любопытной прислугой, маска слетела.
Джей, забыв об аристократических манерах, жадно впился в тост, крошки падали на белоснежную скатерть. Он ел быстро, почти не пережевывая, с той голодной спешкой, которая была совершенно немыслима для дамы его положения.
Дверь тихо отворилась, на пороге возник старый малаец, его движения были бесшумными, почти призрачными. Он нес поднос с двумя стаканами джин-тоника с хиной — горький утренний ритуал. При виде слуги Джей мгновенно преобразился: плечи опустились, подбородок чуть приподнялся, и на лице застыла вежливая, холодная полуулыбка леди Хейл. Старик поставил стакан перед Джеем. Тот сделал глоток и тут же побледнел, его передернуло от резкой, вязкой горечи хины. Горло болезненно сжалось, глаза невольно увлажнились.
Кристофер, наблюдавший за этой сценой с противоположного конца стола, не сводил с «супруги» тяжелого, давящего взгляда. В его глазах читался немой приказ: «Пей». Джей, с трудом подавляя тошноту, сделал еще один глоток, сглатывая с усилием, будто проглатывая саму свою свободу.
Кристофер отпил свой напиток, глядя, как нежная леди давится горькой жидкостью. В его сознании на мгновение всплыла отчетливая, осязаемая картинка: он крепко сжимает ладонью затылок Джея, подавляя сопротивление, и вливает эту горечь прямо в его горло, принуждая терпеть до конца. В отместку за каждый каприз, за каждую бессонную ночь, за каждую крупицу боли, которую это чудовище причинило ему своей двуличностью. Кристоферу стало стыдно за жестокость этого образа, но в то же время внутри разлилось странное, темное удовольствие от этой мрачной фантазии.
Старый малаец застыл в стороне, опустив глаза, но его лицо оставалось непроницаемым. В тишине казалось, что он видит все — и отчаянный голод Джея, и подавленный гнев Кристофера, и ту незримую цепь, которой они оба оказались закованы в этом особняке.
Джей аккуратно, едва слышно прокашлялся в кружевную салфетку, пряча за ней быстрое, животное движение глаз в сторону оставшегося на тарелке тоста. Контролировать себя становилось невыносимо, корсет давил, словно стальной обруч, а желудок сводило от голода и терпкого послевкусия хины.
— Mi sembra di crepare di fame in casa di mio marito, — прошептал он своим безупречно поставленным, мелодичным женским голосом, в котором, однако, сквозило неприкрытое раздражение. (*Мне кажется, я сдохну от голода в доме собственного мужа!)
Кристофер, не отрывая взгляда от его бледного лица, ответил холодно и сухо:
— Il pranzo sarà presto, porta pazienza.
(*Обед будет скоро, наберись терпения!)
Джей, чьи пальцы, скрытые в тонких перчатках, мелко дрожали, с подчеркнутой грацией леди Хейл взял нож, чтобы отрезать крошечный кусочек тоста. На лбу выступила мелкая испарина, и губы его выцвели, словно лепестки увядающей розы.
— Prima del pranzo avrò vomitato tre volte, Christopher, caro mio, — пропел он, не поднимая глаз. — E questo tuo pranzo di beneficenza... non si può mangiare, bisogna solo sospirare e sventolarsi con il ventaglio. Potrei divorare anche il ventaglio stesso.
(*До обеда меня стошнит трижды, Кристофер, мой дорогой. А этот твой благотворительный обед… его ведь невозможно есть, нужно только вздыхать да обмахиваться веером. Я бы сам веер сожрал).
Кристофер на мгновение прищурился, чувствуя, как внутри закипает смесь досады и странного, болезненного влечения к этому существу, которое так мастерски играло свою роль. Он подался вперед и ответил уже по-немецки, стараясь придать голосу примирительные нотки, которые давались ему с трудом:
— Man muss Geduld haben, meine Liebe.
(*Нужно иметь терпение, любовь моя).
Джей медленно отложил вилку, звон серебра о фарфор прозвучал вкрадчиво и опасно. Он поднял взгляд на мужа — долгий, изучающий, в котором не было ни тени нежности, лишь холодное, отстраненное изучение. Кристофер в очередной раз натолкнулся на эту стену: после ночного безумия, после того, как Джей в буквальном смысле вился вокруг него, лишая рассудка, утро снова и снова приносило это ледяное молчание. Джей никогда не давал и малейшего знака, что признания Кристофера значат для него хоть что-то.
Старый малаец, словно предугадав новый приступ дурноты, бесшумно возник за спиной и поставил перед ними маленькие рюмки с имбирным настоем на спирту. Джей поднял рюмку и в тот самый миг, когда он поднес ее к лицу, его облик дрогнул. На одну короткую, почти невозможную секунду маска леди Хейл сползла, обнажив хищный, знакомый прищур настоящего Джея. Он посмотрел на Кристофера сквозь прозрачную жидкость — с вызовом, с затаенной насмешкой и тем самым опасным блеском в глазах, который Кристофер так ненавидел и так отчаянно жаждал покорить. Точно так же, как Джей смотрел на свет свечи — сквозь виски в бокале, в тот первый раз, когда они пили вместе, сейчас смотрел он сквозь джин-тоник на Кристофера. Словно показывая я все помню, а ты... понимай мои знаки, как хочешь.
Затем он одним глотком выпил настой, снова спрятавшись за безупречной шкуркой «леди».
— Verdammt, — сладко и нежно, с едва уловимой усмешкой, выдохнул Джей, не теряя облика мечтательной леди. — Ich werde heute sicherlich krepieren, du kannst das Totenmahl direkt jetzt bestellen!- (*Блядь, я сегодня непременно сдохну, можешь заказывать тризну прямо сейчас!)
Кристофера мгновенно накрыло острой злостью. Он сжал челюсти, чтобы не выдать себя перед слугой, и ответил с ледяной, почти театральной сдержанностью:
— Beruhige dich, um Himmels willen, oder wen auch immer du verehrst, meine liebe Frau, — процедил он сквозь зубы чинно и сдержанно. — Es ist nur Chinin, du wirst es überleben!
(*Успокойся, ради бога, или кого ты там почитаешь, милая жена, это всего лишь хина, потерпишь!)
Джей вскинул подбородок, и в его глазах на мгновение вспыхнул тот самый опасный, мужской огонь, который совершенно не вязался с образом кроткой супруги. Игнорируя слугу, он поднялся — каждое его движение было выверенным, вкрадчивым, словно грациозное скольжение хищника в шелках, подошел к Кристоферу, окутывая его ароматом пудры и орхидей. Наклонившись, Джей прошептал ему на ухо — вежливо, застенчиво, как и полагается добродетельной даме:
— Du bist so verlockend, wenn du wütend bist, deine Dame hat sich in die Röcke gemacht!
(*Ты такой заманчивый когда злишься, твоя леди намочила юбки!)
Кристофер замер. Его дыхание сбилось, он выпрямился, словно натянутая струна, чувствуя, как жаркие мурашки пробежали по спине. А Джей, словно робкая, смущенная женушка, осторожно, почти невесомо коснулся его плеча своей затянутой в перчатку рукой. Опустив глаза, он добавил шепотом, с интонацией, в которой звучало молитвенное смирение:
— Wenn ich doch nur direkt jetzt auf dir reiten könnte...
(*Вот бы прямо сейчас сесть на тебя верхом...)
И «миз Кэптан» легко, почти воздушно уплыла с веранды. Уже у самого выхода она обернулась и бросила на недоеденный тост, оставленный на тарелке, такой выразительный и полный искреннего сожаления взгляд, что контраст между этим «дамским» голодом и только что сказанной дерзостью едва не лишил Кристофера самообладания. Он кашлянул и запил порочный жар остатками джин-тоника. Хина жестоко горчила, но Кристофер почти не замечал этого, во рту его горела сладость слов бесстыжей сирены.
Он решительно стукнул пустым стаканом по столу, и встал. Пора было собираться на благотворительный обед. Увы, но «сесть верхом прямо сейчас» не получится. Однако, образ вспыхнул так ярко, что Кристофера пошатнуло. Джей, сидящий верхом, его растрепанные, спутанные ведьминские волосы, стекающие на грудь... его выгнутое тело, запрокинутая голова, длинная обнаженная шея, его острые ребра, и эти неподражаемые стоны, рвущиеся из раскрытых пухлых губ... Кристофер слепо нашарил салфетку и смяв ее в кулаке, прижал ко рту. Он сам едва не застонал, прикрыв на миг глаза. И его качнуло снова: Джей, в распущеном корсете, в мятых нижних юбках, извивается змеей, сжимая бедрами Кристофера, Джей, склоняется над ним и горячая слюна со вкусом виски и упоения капает прямо в рот...
Кристофер распахнул глаза, не в силах отогнать видения прошедших ночей, схватил поданную рюмку имбирной настойки и проглотил ее так торопливо, что едва не захлебнулся.
Шатаясь, словно пьяный, он покинул веранду. Старый малаец смотрел ему вслед узкими, темными глазами, и казалось, он все видит, но как полагается хорошему слуге, молчит.
Кристофера мелко трясло, словно от лихорадки, от которой никакая хина в мре не поможет. Он не пошел следом за Джеем, ограничившись лишь коротким, тяжелым взглядом через приоткрытую дверь, пока тот торопливо поправлял пудру на лице, скрывая следы утренней бледности. Каждое движение Джея, каждый его вздох отдавались в сознании Кристофера болезненным резонансом.
— Wage es nicht, dich zu übergeben — halt dich fest! — отрывисто велел он, голос звучал хрипло, сдавленно. — Das Chinin muss einziehen!
(*Не смей сблевать, держи! Хина должна впитаться!)
Он с силой захлопнул дверь, отсекая себя от Джея. Уйти было единственным способом сохранить остатки самообладания; сдерживаться, чтобы не наброситься на этого бледного, хрупкого в своем лавандовом платье соблазнителя, становилось невыносимо трудно — даже при полном осознании того, что Джей едва справляется с дурнотой от лекарства.
Кристофер ворвался в свой кабинет, словно в убежище, но покой был обманчив. Задыхаясь, он дрожащими пальцами взялся за шейный платок, пытаясь завязать его, но руки слушались плохо. Перед глазами стоял образ Джея, его опущенные ресницы и тот самый, почти молитвенный шепот. Каждое пошлое слово, произнесенное им, пульсировало в голове, заставляя Кристофера задыхаться от нестерпимого, удушающего желания.
Воздух в кабинете казался густым и невыносимо тяжким. Кристофер стоял у массивного дубового стола, пытаясь справиться с приступом вожделения, которое вибрировало в каждой его мышце. Он смотрел в окно, но не видел ни тропического сада, ни горных вершин — перед внутренним взором стоял лишь Джей, его хрупкая фигура в лавандовом шелке и этот контраст между невинным обликом и непристойностью слов, сказанных с таким ангельским смирением.
Дрожащими пальцами он поправил шейный платок, но узел вышел небрежным. Кристофер резко отдернул руки. Каждое слово Джея — о «мокрой юбке», о желании сесть сверху...
Он подошел к бару, чтобы налить себе прохоладной воды, но рука, державшая графин, предательски дрожала. Кристофер стиснул зубы — как легко Джей превращал его любовь в болезненное наваждение! В ушах снова и снова всплывал этот «молитвенный» тон, с которым Джей произносил свои пошлости. Это сводило с ума.
Джей сейчас, вероятно, спокойно пудрил нос, в то время как Кристофер оставался один на один с последствиями его утреннего спектакля. Он глубоко вдохнул, пытаясь вытравить из себя этот сладкий, святотатственный шепот, но тот лишь сильнее въедался в сознание, требуя выхода — либо в нежности, либо в жестокости, которую он сам себе не смел до конца признать.
Кристофер закрыл глаза, опершись ладонями о стол. Ему нужно было выйти к людям, нужно было вести себя как подобает капитану, но внутри него бушевал шторм, вызванный существом, которое было одновременно его нежнейшей женой и его самой страшной, сладостной тайной.
Кристофер закусил губу, чувствуя, как боль прорезается сквозь кипящую кровь, и мучительно застонал, не в силах совладать с собой. Он бросил взгляд на свое отражение в зеркале: глаза горели тем самым голодным, почти звериным огнем, который он так отчаянно пытался скрыть от всего мира. Собрав остатки воли, он выпрямился, покачиваясь под тяжестью собственного желания, и, стараясь не давать мыслям снова соскальзывать в порочные картины их ночей, вышел из кабинета.
Каждая ступень лестницы давалась с трудом, превращаясь в наваждение. В сознании вспыхивали яркие, непристойные видения: вот Джей ведет своей великолепной, длинной и худой ногой по его груди, смеясь с той легкостью, которая выводила Кристофера из себя; вот он облизывает губы, дразня и обещая; вот стоит на коленях, глядя снизу вверх горячими, требовательными глазами, показывая язык... Хейл оперся на перила, глухо застонав — воспоминание о том, как Джей дарил свой рот, обожгло его сильнее, чем малярийная лихорадка. Он болезненно зажмурился, пытаясь отсечь эти мысли.
В этот момент тонкая рука коснулась его поясницы.
— Я готова, мой дорогой, — прощебетала его «миссис Кэптан».
Кристофер вздрогнул, мгновенно возвращаясь в реальность. Он подал супруге руку, и Джей грациозно, с безупречной грацией спустился к ожидавшему их экипажу.
Но стоило шторам плотно сомкнуться, отрезая их от внешнего мира, и экипажу тронуться с места, как они разом подались друг к другу, впиваясь в поцелуи с такой жадностью, словно это был их последний шанс на прикосновения. Они знали, что это безумие — смазывать свежую пудру, портить образ, над которым Джей трудился все утро, но остановиться не было сил. И все же, с тяжким сожалением, они вынуждено отпустили друг друга, чтобы не разрушить фатально этот хрупкий фасад. Джей, поправив платье, закинул ногу на ногу и, глядя сквозь щель между шторами на проплывающие мимо улицы, погрузился в рассеянное молчание, оставив Кристофера наедине с гулким стуком сердца в тесном пространстве кареты.
— Я бы хотела прогуляться по этим улицам, — тихо, задумчиво произнес Джей, глядя на мелькающие за стеклом силуэты города.
Кристофер бросил на него быстрый, изучающий взгляд. Точеный профиль, подернутые туманом, мечтательно-печальные глаза — его сирена по-настоящему совершенна. Капитан почувствовал, как внутри шевельнулось что-то похожее на жалость, но он тут же подавил это чувство с беспощадной решимостью. Ему было ясно: нельзя давать слабину, нельзя позволять Джею даже на мгновение поверить, что он свободен в своих желаниях.
— Там нет ничего особенного, — отрезал он, чувствуя, как напрягаются челюсти. — Город полон завистливых глаз, бандитов и всякой швали.
Джей резко обернулся, метнув в него колючий, полный ярости взгляд:
— А то я не знаю!
Он раздраженно дернул плечом, ткань его платья едва слышно зашуршала, и вновь отвернулся к окну, отодвинув штору чуть сильнее, чтобы впустить внутрь чужой, манящий свет.
Кристофер смотрел на него и отчетливо понимал тяжесть клетки, в которую он запер свободную и дикую сирену. Джей вынужден стать аксессуаром, статусной «миссис Кэптан», единственной целью которой было демонстрировать благополучие и респектабельность своего мужа. После того памятного крушения репутация Кристофера висела на волоске: он был «невезучим», его обходили стороной, ему перестали доверять сделки и партнерства. Эта легенда о спасении ангельски прекрасной и благородной леди Джейн стала единственным спасательным кругом. И пока леди очаровывала чиновников и влиятельных дельцов Кучинга своей сдержанностью и манерами, капитан оставался «надежным человеком».
Но Кристофер знал: эта конструкция держалась лишь на строжайшей дисциплине. Любая трещина в образе, любая ошибка Джея — и их прикрытие рухнет, погребая под собой все, чего он так мучительно добивался. Нужно было держать Джея жестко, не давая ему вырваться в мир, где его истинная натура могла разрушить их тщательно выстроенный замок из песка.
Экипаж остановился у парадного входа в особняк губернатора — монументального здания, чей неоклассический фасад, украшенный белыми колоннами, должен был внушать трепет каждому гостю благотворительного приема. Здесь, вдали от портовой суеты, воздух был пропитан ароматом дорогих духов и разогретых на солнце тропических цветов.
Когда дверца кареты отворилась, Джей, поправляя перчатки, едва слышно выдохнул, склонившись чуть ближе к Кристоферу:
— Надеюсь, сегодня мне хотя бы удастся нормально пожрать, — прошептал он.
Кристофер почувствовал, как внутри закипает привычное раздражение. Он резко сжал локоть Джея — не больно, но достаточно твердо, чтобы тот мгновенно выпрямился.
— Возьми себя в руки, — прошипел он одними губами, глядя прямо в глаза супруге.
Джей на секунду замер, а затем его лицо преобразилось с леденящей душу скоростью. Ресницы дрогнули, широко распахивая глаза, и на Кристофера взглянула та самая нежная, доверчивая, чуть смущенная миссис Кэптан. В этом взгляде было столько кротости, что любой посторонний поверил бы в его чистейшую, ангельскую искренность.
С безупречной грацией, едва касаясь земли, он поднялся по ступеням. Юбки его лавандового платья зашуршали по мрамору, словно тихий шепот, и Джей, с идеальной осанкой, прошествовал вслед за мужем к тяжелым дубовым дверям особняка, готовый играть свою роль до самого конца.
Едва пара переступила порог, их тут же перехватила миссис Эл — женщина, которую Кристофер и Джей между собой окрестили «матроной-ястребом». Она была дородной, стареющей дамой с цепким, хищным взглядом, чьи уши всегда были направлены на чужие тайны, а язык готов разносить их по всему Кучингу.
Едва заметив Джея, она коршуном спикировала прямо на него.
— О, дорогая моя девочка! — проворковала она, впиваясь в руку Джея своими увешанными кольцами пальцами. — Вы так бледны сегодня! Ну же, как вы себя чувствуете?
Миссис Эл была твердо убеждена, что леди Хейл носит ребенка, и с упоением распространяла эту «новость» в высшем свете. Джей, мгновенно уловив суть ее навязчивого любопытства, решил подыграть. Он опустил длинные ресницы, позволив на щеках проступить легкому, почти естественному румянцу смущения, и слегка прижал руку к корсету, будто пряча свое «деликатное положение» от посторонних глаз.
— Ах, миссис Эл… — пролепетал он с очаровательной неловкостью, всем своим видом изображая юную, неопытную женушку, которая до смерти стесняется подобных разговоров. — Вы такая внимательная, но, право слово, не стоит так волноваться о… пустяках.
Он чуть заметно улыбнулся и взглянул на Кристофера с таким кротким обожанием, что любой наблюдатель счел бы это застенчивостью будущей матери, укрывающей свою тайну от нескромных расспросов. Матрона-ястреб довольно прищурилась, утвердившись в своей правоте: ее взгляд победно блеснул, предвкушая, как скоро этот «секрет» станет главной темой вечера.
Миссис Эл буквально излучала торжество, смакуя свое мнимое первенство в раскрытии «главной тайны» сезона. Ее глаза, впившиеся в лицо Джея, светились жадным, липким любопытством, которое она принимала за свою материнскую заботу опытной дамы. Она уже видела себя в роли главной советчицы и «матушки» при молодом семействе, рассчитывая, что близость к леди Хейл обеспечит ей доступ ко всем деталям этого пикантного положения из первых рук.
— Дорогая, вы должны быть крайне осторожны, — елейно пропела матрона, пытаясь подхватить Джея под локоть и увлечь в сторону, подальше от шумной толпы. — Позвольте мне завтра прислать вам особый травяной сбор, он творит чудеса при… недомоганиях.
Джей, которого внутри сотрясало от ярости и последствий утренней порции хины, едва сдерживался, чтобы не отшатнуться. Желудок предательски сжимался, и накатывающая волна тошноты была настолько реальной, что ему не нужно было даже притворяться. Он мягко, но настойчиво высвободил свою руку, одарив миссис Эл взглядом, в котором сквозила кроткая, мученическая усталость — идеальное прикрытие для его состояния.
— Вы безмерно добры, миссис Эл, — прошептал он с легкой дрожью в голосе, приложив кончики пальцев к виску, чтобы подчеркнуть свою «слабость». — Но мой супруг настаивает на полнейшем покое и… на том, чтобы я никого не утруждала своими прихотями. Я должна быть послушной, не правда ли?
Он отвел взгляд, как бы стыдясь собственной уязвимости, и сделал крошечный шаг назад, за спину Кристофера. Эта невинная уловка позволила ему разом отшить назойливую сплетницу и списать свою бледность и позывы к рвоте на «женские слабости», которые в глазах общества стали самым удобным оправданием его ужасного самочувствия. Матрона-ястреб, окончательно уверившись в правильности своих догадок, довольно оскалилась, уже прикидывая, кому из присутствующих она шепнет об этом «робком признании» первой.
Обед в особняке губернатора превратился для Джея в пытку. Звон серебра, гул голосов и запах тяжелых парфюмов, смешанный с ароматами блюд, вызывали у него одну волну тошноты за другой, так безжалостно, как с ним не бывало даже на фрегате. Он сидел, прямой как струна, но бледность его кожи стала приобретать пугающий сероватый оттенок.
— Простите меня, — прошептал Джей, приложив руку к груди и делая вид, что его охватил приступ слабости. — Мне… мне нехорошо. Воздух здесь… — он запнулся, бросив на хозяйку дома умоляющий взгляд. — Покорнейше прошу, не найдется ли в вашем доме покоя для смиренной страдалицы? Мой супруг, капитан, уже распорядился принести мне сменный наряд из экипажа… этот корсет стал мне невыносим.
Хозяйка, засуетившаяся от испуга за драгоценную «беременную» гостью, тут же предложила небольшую комнату для отдыха. Миссис Эл, «матрона-ястреб», уже сделала шаг вперед, с готовностью хищника напрашиваясь в помощницы, но Джей остановил ее едва заметным, болезненным жестом.
— О, нет, нет, благодарю вас, — пролепетал он, опуская глаза в пол с таким выражением святого стыда, будто речь шла об осквернении алтаря. — Моя вера и мое воспитание не позволяют мне… я столь неловка в своем нынешнем состоянии, что присутствие кого-либо, кроме моего супруга... меня смущает. Мой муж… только он один видел меня в слабости. Прошу, не лишайте меня этого последнего утешения!
Его богобоязненный тон был настолько безупречен, что миссис Эл, сдавленно пискнув, переглянулась с хозяйкой дома и отступила, сочтя набожность Джейн поистине ангельской. Умиление в зале стало едва ль не осязаемым — их с Кристофером уединение восприняли как трогательный акт супружеской преданности.
Едва тяжелая дверь маленькой комнаты затворилась, отсекая их от любопытных глаз, Джей согнулся пополам, хватаясь за край столика, его начало неистово мутить.
— Porca miseria! Sto per crepare, mi gira tutto! — прохрипел он, яростно срывая с себя кружевную накидку. — Toglimi questa trappola, mi sta uccidendo! (*Проклятье! Я сейчас сдохну, у меня все плывет перед глазами! Сними с меня этот капкан, он меня убивает!)
Кристофер, заперший дверь на засов, бросился к нему. В комнате пахло лавандой и пудрой, но под ними проступал резкий, горький дух хины. Он подхватил Джея под мышки, помогая ему устоять, и принялся за ненавистный корсет.
— Дыши, — хрипло приказал Кристофер, перерезая взглядом каждое движение. Как только последние шнурки поддались, Джей с тяжелым стоном выдохнул, чувствуя, как сдавленные ребра наконец получили возможность расшириться.
— Дышу я, дышу, Кристофер! — отчаянно огрызнулся Джей, вцепляясь побелевшими пальцами в подоконник. Хейл, не раздумывая, подхватил его за талию, прижимая к себе, чтобы удержать обмякшее тело. Джея вновь передернуло от резкого приступа.
— Полегче, — прошептал он, едва сдерживаясь, — меня сейчас стошнит…
Под тяжелым, душным корсетом Джей был насквозь промокшим; нижняя сорочка прилипла к телу, пропитавшись потом. Но от него исходил дурманящий аромат — смесь пудры, лаванды, увядающих орхидей и едва уловимого, чистого океанского запаха, который Хейл находил невыносимо притягательным. Эта андрогинная смесь, этот контраст между хрупкой женственностью и скрытой за ней дикой мужской натурой, действовал на него как сладкий, парализующий волю яд.
На кушетке лежало платье — более легкое, с глубоким, соблазнительным вырезом, которое Джей припас для «смены образа», чтобы хоть немного облегчить свое существование под взорами светской толпы. Но сейчас, в удушливом воздухе, их близость приобретала иной, куда более опасный и пьянящий оттенок, чем просто переодевание. Джей, стараясь справиться с дрожью, принялся медленно, с предельной осторожностью менять промокшую сорочку на сухую. Хейл следил за каждым его движением, пока в голове пульсировал навязчивый вопрос:
— Неужто с такой скоростью может начать тошнить? Почему они вообще лезут с этими глупыми подозрениями?
Джей, застегивая последнюю пуговицу, бросил на него острый взгляд:
— Может, уже в первый день, да!
Кристофер замер:
— Откуда ты знаешь?
Джей усмехнулся, хотя губы его оставались бледными:
— Знаю. Может, у меня дети есть?
Хейл на мгновение потерял дар речи, его лицо исказилось:
— Чего?!
Джей тут же рассмеялся, хотя смех вышел коротким и вымученным:
— Нет, шучу. Твоя глупая жена сказала ерунду, не умеет шутить, прости. А у тебя? Что, дети? Нет? Точно?
— Джей… — Кристофер лишь покачал головой и усмехнулся, затем взял атласную коробочку, вынул из нее широкую ленту из сочного, угольно-черного бархата. С гримасой легкого отвращения к самой необходимости маскировки, он намертво затянул ее на шее Джея. Бархатка, скрепленная старинной брошью, плотно, как вторая кожа, облегла горло, мягко сглаживая ту самую предательскую жемчужину, которая выдавала Джея при каждом вздохе или сглатывании.
Хейл на мгновение залюбовался результатом, взяв бледное лицо Джея в свои ладони. Он нежно поцеловал его в кончик носа. Губы Джея дрогнули, на секунду обнажив искреннюю, благодарную нежность, скрытую под маской. Он прикрыл глаза, глубоко вдохнул, возвращая себе самообладание, и тихо произнес:
— Пойдем. Я готова.
Кристофер вел Джея обратно в зал, его рука на локте супруги казалась неестественно тяжелой. В груди засела ледяная игла сомнения.
Слова Джея, брошенные с такой легкостью, отравляли его сознание. «Может, у меня дети есть». В девятнадцать лет? Вполне возможно.
Он вдруг отчетливо осознал, насколько зыбким был его собственный фундамент уверенности. Почему он вообще решил, что он — это нечто завершенное, не имеющее продолжения в других? Нет, он не изменял жене и не хотел случайно притащить ей из плавания какую-нибудь дрянь вместо экзотических подарков. Но до брака да и после него — мимолетные встречи, ночи, которые он вычеркивал из памяти раньше, чем наступал рассвет. Сколько их было? Десятки? Больше? Женщины, чьи имена он едва слышал, кому платил из любопытства, и те, кто шел за ним втайне, из желания порочной романтики, за спиной мужей и отцов. Он вовсе не был святым, хотя и обманщиком тоже себя не считал. Все ведь знали, что мужчина моря — морю и принадлежит.
Кристофер сжал зубы. Он привык считать себя хозяином своей судьбы, человеком, который оставляет после себя деньги, сделки, романтические сплетни и печати на документах, но никогда — жизнь. Но что, если это было лишь высокомерное предположение? Где-то там, в портовых городах или столичных переулках, могли расти дети, носившие его кровь, но не знавшие его имени.
Джей играл в свою игру, пытаясь вызвать у него ревность или замешательство, но сам того не ведая, он вскрыл гораздо более глубокую рану. Кристофер вдруг почувствовал себя бесконечно старым и бессмысленным. Если у него, где-то в тенях прошлого, действительно остались дети, то вся та игра в «респектабельного мужа», которую он вел здесь, казалась ему фарсом, жалким спектаклем перед лицом неисправимых ошибок, совершенных вслепую.
Но самая ядовитая мысль скользнула змеей прямо ему в центр разума: вероятно и сам Джей чей-то такой же ребенок, чья мать не потянула его содержание, и отдала в те руки, что оставили между хрупких лопаток клеймо. Может быть, продала за корку иссохшего хлеба для Джея, а может, его, ангеьски красивого малыша, попросту отобрали... Кристофер шагал вслепую, как в темноту, он не мог дышать, сердце загнанно колотилось. Джей настоящий экзот, полукровь, со своей бледной кожей аристократа и азиатски густыми, гладкими волосами при чарующе чистых, северных глазах. Лондон — город портовый. Да, правду им теперь никогда не узнать, но вот этот живой, воплощенный укор, чей-то страшный грех, он идет рядом. Как возможно сейчас с кем-то рядом идет и другой человек, настоящий, живой... кто несет в себе кровь и печати во внешности, но никогда не получит фамилию «Хейл». Кристоферу больно свело позвонки на уровне сердца, холодом застыл комок в горле.
Джей на секунду остановился у кромки между мирами — этим, где есть только они и где панически, невыносимо хотелось остаться, и тем, за чертой распахнутых дверей залы, где щебетало и звенело бокалами светское общество. Джей взял Кристофера за подбородок, сжал и приподнял ему голову:
— Дыши и ты тоже, — чуть слышно шепнул он и подтолкнул его — чтобы как полагается, муж вошел первым и ввел под руку свою юную женушку в «интересном положении» под прицел сплетницких глаз.
Как только они вошли, все взгляды приковала бархатка на изящном, бледном горле первой красавицы Кучинга. Плотная черная полоса ткани произвела сокрушительный эффект. Черный бархат на ослепительно фарфоровой шее Джея выглядел невероятно порочно и чувственно, создавая контраст, от которого у мужчин перехватывало дыхание. Офицеры гарнизона и чиновники Ост-Индской компании неотрывно следили за каждым его движением, видя в этой детали лишь утонченную моду, столичный шик и болезненную, пленительную хрупкость.
Они восхищались вкусом леди Джейн, не подозревая, что эта изящная черная лента была буквально петлей. Тонкой, хрупкой границей, которая прямо сейчас отделяла их набожную ангельскую красавицу от немедленного разоблачения, позора и скорой смертной казни на портовой площади.
чанду