Яблонев цвет. Глава 15: Страсть на стригойском мороке
Андрий тщательно, со всей стригойской хитростью скрывал от соседей, что жены в хате больше нет. Что пуста ее постель, и горький запах девясила въелся в бревенчатые стены, кажется, на веки вечные.
Каждое утро он по привычке выходил на крыльцо, громко хлопал дверью, будто только что проведал больную, и выносил во двор пустое корыто. Перед редкими прохожими он разыгрывал ладную, привычную комедию: торопливо крестился на купола далекой церквушки, вздыхал, опускал синие глаза и сокрушенно шептал, что Еленке, мол, полегчало, спит голубушка, тревожить ее никак нельзя.
В селе и мысли дурной никто не допускал. Откуда им было знать, что развели их с Еленкой не в бревенчатой церкви под пение хористов, не святою водою и не честным Божьим судом. Развод этот скрепили железными гвоздями, без поповского благословения, по закону Черного Коршуна Градана, кто венчает только с вечной тьмой.
А деревенские бабы, глядя на Андрия, нарадоваться не могли. Собираясь у колодца с тяжелыми ведрами, они завистливо качали головами и перешептывались, утирая слезы краями платков:
— Гляньте-ка на Андрюшу-то нашего! Слава Тебе, Господи, отпустило парня, совсем в себя пришел после фронта.
— И то правда! Ишь, и румянец на щеки вернулся, и ходит ходко, не спотыкается, глаза ожили. Сразу видать — вернулась в казака мужняя сила.
— Дай Бог им здоровья. Хорошо, что оклемался, теперь хоть есть кому о бедной Еленке позаботиться, не бросит бабу в такой хворобе...
Они искренне радовались, глядя на его налитые кровью щеки и развернутые плечи. Радовались, дуры слепые, и не понимали, что тот самый цветущий румянец на его лице — это молодая, горячая жизнь Одарки, которую он по капле выпил под колено на темном сеновале. Живые кувшины из стригойского погреба жили своей привычной, сонной жизнью, пока его хозяин сыто улыбался им в ответ.
Андрий намертво запер хату изнутри, занавесил окна плотным рядном и никого не пускал даже за порог сеней. От всей деревни он упорно скрывал, что хозяйки в доме больше нет, из раза в раз повторяя одно и то же: мол, лежит баба в хате, слабая, тихая, лихорадка ее никак не отпустит, вот и спит целыми днями.
Но деревенское бабье на то и бабье, чтобы совать нос в чужую беду. На третий день, когда Андрий набирал воду у колодца, к нему подступили сердобольные соседки — тетка Дарья и молодая вдова Степанида. Бойко подбоченились, в глаза заглядывают:
— Что ж ты, Андрюша, все сам да сам? И корову доишь, и за водой бегаешь... Давай мы с кумами в хату зайдем? Горшки перемоем, Еленку твою обмоем, переоденем в чистое, отваров свежих наварим. Мужское ли это дело — около больной бабы тереться?
Внутри Андрия от этих слов на миг проснулся голодный волк, готовый прыгнуть и перекусить пополам эти визгливые бабьи глотки, но он сдержался. Синие глаза его сузились, лицо окаменело, а голос прозвучал так строго и тяжело, что бабы невольно отшатнулись назад, прижимая к груди пустые ведра.
— И думать не смейте к хате подходить! — урезонил он их, да так жестко, что кумушки опешили. — Чего ради вы заразу по всей деревне таскать вздумали? Мало вам, что моя баба пластом лежит? Хотите, чтоб по всем дворам эта гниль поползла, чтоб дети ваши гореть начали? Еленка — баба молодая, крепкая, кровь у нее сильная. Отлежится в покое да сама встанет. А чужим в доме делать нечего!
Соседки только рты пооткрывали да закрестились испуганно. Против такого довода — про заразу, что может на все село перекинуться, — спорить никто не решился.
— И то правда... — зашептала Степанида, пятясь к своему тыну. — Береженого Бог бережет, пускай уж лучше взаперти сидит, пока лихоманка не отступит.
Андрий подхватил полные ведра и пошагал к своему затихшему двору, пряча в пшеничных усах издевательскую улыбку. Проверили бы они этот закрытый гроб — за заразой дело бы не стало. Ему верили, его строгость принимали за мужнюю заботу, и эта слепая вера живых кувшинов давала ему время ждать новую ночь и новую встречу на сеновале.
Прошло несколько дней, и согретый Одаркой румянец начал блекнуть. Изголодавшееся, оскверненное нутро Андрия снова подтачивал ледяной, зудящий голод, требуя свежей, бурлящей жизни. Но он не тащил Одарку на сеновал. Стригойская хитрость велела поберечь девку — выпей он ее второй раз подряд, и от ее крестьянской силы ничего не останется, пойдет по селу чахнуть, как Еленка, выдаст всю охоту. Нет, кувшины надо было менять.
И Андрий высмотрел себе новую добычу — красавицу Домнику. Эта девка была твердый орешек, не чета податливой Одарке. Дочь старосты, первая невеста на всю округу. Отец ее, суровый старик, держал дочь в такой строгости, что парни к их плетню подходить опасались. Да и сама Домника гордость имела великую: себя блюла, на вечерках парням спуску не давала, смотрела на всех свысока, точно королева какая деревенская.
Но Андрия было не обмануть. Его новый, загробный взгляд видел людей насквозь — до самых потаенных, грешных мыслей. Он отчетливо чуял, как под ее строгой, прямой осанкой, под тяжелой длинной юбкой и глухо закрытым воротом белой сорочки бьется, клокочет дикая, нерастраченная страсть. Домника могла сколько угодно кривить красивые губы, но стригой замечал каждую мелочь: как дрогнут ее густые ресницы, когда он проходит мимо, как торопливо она заправляет прядь темных волос за ухо, как трепещут ее тонкие ноздри.
«Крепкая кобылка, — сыто думал Андрий, привалившись к тыну. — Эту ломать будет сладко». Всем им, бабам деревенским, на самом деле много было не надо. Сами в хатах да у колодцев талдычат про «честных, правильных, крепких да сильных мужиков», сокрушаются о Боге да о грехе, а сами... А сами глядят на него и дергаются, замирают от каждого взмаха его длинных, черных, как вороново крыло, ресниц. Любят бабы красивых, испокон веков этой красотой губят себя. А бесчестных любят еще пуще, так и тянет их, как в омут сигануть, куда их такие бесстыжие, бессовестные, как Андрий, манят!
И знал бы кто, какое это страшное, смертоносное оружие на самом деле — стригойская красота поцелованных хозяевами Железного пика легиней. Пусть Андрий был порченный, изнутри выпитый, пусть под чистой рубахой его тело исхудало до костей и хребет дрожал от бесовского рыка — для этих глупых баб он все равно оставался слаще меда. Они сами шли в его капкан, ослепленные мороком, готовые подставить шею под укус, лишь бы этот бледный, полный иконной грусти казак обратил на них свой темный, манящий взгляд. И Домника, дочь старосты, уже стояла на краю этого омута, даже не догадываясь, что ее утопнет первее нее самой.
Андрий начал свою новую охоту тонко, аккуратно, исподволь подбираясь к старостовой дочке. Он не делал резких шагов, не заступал ей дорогу у всех на виду, а лишь пересекался взглядами на узких тропках, подолгу задерживал на ней свой немигающий, темный взор у колодца, заставляя Домнику краснеть до ушей и судорожно прижимать к груди коромысло. Каждое его мимолетное движение, каждый случайный вздох в ее сторону были как петля, которая медленно, намертво затягивалась на девичьей гордости.
При этом он не забывал и про Одарку. Стоило той показаться у околицы, как Андрий ловил ее в густых тенях за тыном и, воровато оглядываясь, шептал на ухо горячие, торопливые слова:
— Потерпи, лада моя, потерпи, родная... Баба моя, Еленка, совсем хворает, пластом лежит. Что ж поделать, не могу я сейчас из дома надолго отлучиться, грех это — умирающую бросать. Ты жди меня, Одарочка, у старой вербы, как потемнеет, я приду, обязательно приду...
Одарка от этих речей совсем млела, сердце ее девичье заходилось от жалости и любви к «честному, заботливому» казаку. Она верила каждому его вздоху, готовая ждать его хоть до самых заморозков, и даже не подозревала, что ее кровь в его жилах уже почти остыла, уступая место новому голоду.
Домника же была совсем другой. Эта гордячка даже без всяких слов, без ласкового шепота за тыном была готова бросить все и бежать за ним на край света, хоть в саму Преисподнюю — так сильно пекло ее изнутри от одного лишь взмаха его черных ресниц. Но отцовские строгие наказы, дочерний страх перед суровым старостой и позором на все село держали девку за горло почище любых стригойских оков. Она задыхалась от собственной страсти, разрываясь между гордостью и темным, манящим омутом, в который ее так умело затягивал Андрий. Твердый орешек уже дал трещину, и порченый казак видел это, сладко предвкушая, как разольется эта чистая, гордая кровь по его стальным, острым зубам.
Андрий не тратил лишних слов — он дарил Домнике долгие, откровенные взгляды, от которых у девки перехватывало дыхание прямо посреди улицы. В синих глазах горел неутолимый, страшный голод, но гордая дочка старосты, ослепленная мороком, принимала этот хищный блеск за безумную, пожирающую страсть.
Каждый раз, встречая ее на выгоне, Андрий замирал и смотрел в упор, жадно подмечая малейшие перемены. Он видел, как испуганно и сладко дрогнут ее пухлые губы, как под плотным полотном сорочки тяжело, рывками поднимется высокая грудь. «Ну прям что надо, — довольно урчал внутри него сытый волк. — Налитая, чистая, за такой и поохотиться не грех».
Староста берег свою гордость, Домнику редко отпускали одну по селу — все под присмотром братьев или матери. Но Андрий, зная женскую натуру и силу своего проклятия, никуда не спешил. Он твердо знал: девка сломается, сама начнет искать встречи, сама пойдет на его зов.
И она начала. Сначала просто задерживалась у колодца, подолгу и неловко накручивая цепь и высматривая его из-под платка. А однажды в предзакатных сумерках и вовсе пришла к его запертому двору. В руках она робко сжимала глиняную крынку, обвязанную чистой тряпицей.
— На вот... Возьми, Андрийко, — тихо, задыхаясь от собственной смелости, проговорила она, оглядываясь на пустую дорогу. Добрая душа, она искренне хотела помочь чужому горю, принесла лучшее, что у нее было. — Слыхала я, что Еленке твоей совсем худо. Я тут снадобье сама приготовила... Изболелась вся за вас. Матушка моя так отваром трав всегда лихорадку сбивала.
Зайти во двор Домника не решалась — отцовский наказ и девичья стыдливость держали крепко. Она протянула банку через невысокий плетень. В этот миг Андрий шагнул вперед из тени навеса. Домника вскинула на него свои огромные, полные смятения глаза, и в ту же секунду его длинные, холодные пальцы накрыли ее ладонь, прижимая ее руку к глиняному боку банки. По телу девки пробежала крупная, судорожная дрожь, но она не отняла руки, завороженно глядя в лицо своему красивому, порченому палачу. Андрий медленно, не сводя с нее колдовского, тяжелого взгляда, лизнул сухие губы, на миг обнажив кончики игольчатой смерти за нижними зубами, но Домника видела лишь мужской, манящий рот. Он наклонился к ней через плетень — близко, почти вплотную, так что она ощутила его ледяное дыхание и мягкая короткая борода коснулась ее щеки.
— Спасибо тебе, Домнушка... — вкрадчиво, бархатно шепнул он, и девке послышался едва уловимый, чужеродный рокот. — Век твоей доброты не забуду. И тебя не забуду...
Домника от этой близости едва не сгорела заживо. Андрий аж слышал, своей нечистой чуйкой, как сердце ее ухнуло куда-то в пятки, а по коже разлился такой пожар, какого она не знала за все свои девичьи годы. Сила его морока ударила в голову почище хмельного меда. Андрий плавно, по-волчьи отнял свои холодные пальцы от ее горячей ладони, забрал крынку со снадобьем и отступил на назад, растворяясь в густой тени навеса. Оттуда, из темноты, он молча смотрел ей вслед.
Домника, потеряв всякую былую гордость и стать, бросилась прочь от его двора. Она торопилась глухим переулком, спотыкаясь на ровном месте о дорожные комья, путаясь в полах своей тяжелой, строгой джерги, то и дело испуганно, воровато оглядывалась назад, будто проверяя, не идет ли за ней этот бледный, страшный в своей красоте казак. Щеки ее горели ярким, пунцовым маком, а в груди колотилась живая, чистая, сладкая кровь. Андрий провожал ее взглядом до самой околицы, и на его лице снова играла ледяная усмешка. Твердый орешек сам принес себя к его порогу, и теперь оставалось только дождаться, когда старостин затвор окончательно рухнет под напором этой грешной, придуманной им страсти.
Андрий знал ее натуру теперь так же хорошо, как опытный ловец знает повадки лесного зверька. Страсть, замешанная на строгом запрете и бесовском мороке, — это самый крепкий поводок. Домника была поймана, она горела изнутри и, сама того не осознавая, искала его тень по всему селу, выдумывая любые, самые глупые предлоги, лишь бы хоть мельком, хоть краем глаза увидеть своего красивого мучителя.
И он следил за ней. Медленно, не цепляя косых взглядов соседушек, Андрий стал неотступной тенью следовать за дочкой старосты. Своим обострившимся, стригойским слухом он издалека ловил ее торопливые шаги, по запаху свежей девичьей кожи безошибочно угадывал, где она появится через минуту. Он просчитывал каждый ее шаг, каждую тропинку у огородов, подстраивая все так, чтобы «случайно» оказаться рядом. Домника идет с полотном к реке отбеливать холсты — и вдруг из-за ракитника бесшумно выступает Андрий, поправляя ворот чистой сорочки. Девка вспыхивает, роняет валек в траву, а он лишь молча наклоняется, подает и уходит, обдав ее ледяным сквозняком. Домника бежит спозаранку к лавке за солью — а он уже сидит на бревне у развилки, точит нож о брусок, и сталь зловеще поблескивает в его руках, отражаясь в синих, колдовских глаза.
Он создавал вокруг нее кольцо. Куда бы гордая старостина дочка ни пошла, везде ей мерещился или наяву вставал перед ней этот бледный, иконный казак. Андрий видел, как с каждым днем тает ее напускная строгость, как круги ложатся под ее глаза от бессонных ночей, и спокойно ждал, когда плод окончательно созреет и сам упадет в его протянутые, холодные ладони.
Полуденное солнце пекло макушки, когда Андрий вноь почуял ее след. Он привел его на самую глухую окраину векового леса, к бережку маленького, затянутого ряской лесного озерца, которое деревенские обходили стороной из-за дурных слухов. Для Домники же, задыхавшейся от собственной грешной кручины, прячущейся от строгих глаз отца, это место стало единственным убежищем.
Андрий бесшумно, точно змей в сухой траве, залег в густых зарослях прибрежного камыша. Домника вышла на мысок, тяжело дыша. Она испуганно, воровато огляделась по сторонам — никого. Тишина, только озерные лягушки поют да стрекозы кружат над кувшинками. Девка решилась. Дрожащими пальцами она рванула завязки, скинула через голову белую сорочку, оставшись в чем мать родила, и торопливо вошла в прохладную воду, спасаясь от палящего зноя и собственного внутреннего пожара.
Любой живой парень на месте Андрия сейчас ослеп бы от такой картины. Домника была писаной красавицей — высокая, статная, с крутыми белыми бедрами, тяжелой темной косой, падавшей на узкую спину, и крепкой грудью. Одуряюще манкое девичье тело, сочное, налитое силой. Но порченому казаку было плевать на ее девичью красоту. В его замертво заколоченном сердце не повернулось ни единого живого желания, плоть его оставалась ледяной и недвижимой. Черный волк внутри него не знал похоти — он знал только голод.
Пока Домника, отфыркиваясь, плыла к середине озерца, Андрий прокрался сквозь прибрежную осоку к тому месту, где лежала брошенная одежда. Он протянул бледную руку и схватил ее вышитую рубашку., прижал тонкое полотно к самому лицу и едва не съел его, задохнувшись от подступившего к горлу сладкого кома. О, как хорошо она пахла! Рубаха до самого последнего шва была пропитана чистым, знойным девичьим потом, ароматом молодой, нецелованной кожи, чабрецом, которым старостиха пересыпала белье в сундуках, и, самое главное — бешено бьющейся, горячей, полнокровной жизнью. Это был запах чистейшей, нераспечатанной крови, которая ждала своего хозяина. Андрий зарылся лицом в складки холста, шумно, со свистом втягивая этот умопомрачительный дух, и его нижние стальные зубы мелко застучали, предвкушая скорую, неминуемую жатву.
Домника вышла из воды на берег, шумно выдыхая и стряхивая пальцами капли с потемневшей косы. Шагнула на примятую траву — и остолбенела. Андрий сидел прямо перед ней, на поваленном стволе старой ивы, держа в руках ее белую сорочку. Девка отчаянно, судорожно вскрикнула, и в ужасе прижала руки к груди, пытаясь прикрыться, сжалась, точно пойманная, беззащитная птица. Любой деревенский парень на его месте уже пожирал бы ее глазами, масляно скалился, глядя на то, как высоко вздымается мокрая грудь, как блестят капельки воды на круглых белых плечах и мягком животе. Но Андрий смотрел ей только в лицо. Намеренно, упрямо не опускал взгляда ниже ее дрожащих пухлых губ. Его синие глаза оставались неподвижны, подернуты зловещей, морочной дымкой. Порченый казак сидел завороженный — но не девичьей наготой, а яростным, чистым током крови, который он отчетливо видел под ее смуглой кожей. Стыд и страх выгнали на щеки Домники густой, пунцовый румянец. Кровь бурлила, кипела в девичьих жилах, стучала в висках так сильно, что стригой слышал эту музыку сквозь шелест камыша. Внутри у Андрия все перевернулось от дикого, звериного голода. Так бы и шагнул к ней, так бы и впился зубами прямо в эту пунцовую, горячую щеку, как в спелое майское яблоко, чтобы сладкий, живой сок брызнул по подбородку, заливая ворот! На миг его нижние резцы судорожно дернулись, готовые выпустить иглы, но железная воля заставила волка притихнуть. Еще рано.
Домника замерла, тяжело и прерывисто дыша, не в силах ни бежать, ни отвести глаз от его бледного, красивого лица. Между ними повисла звенящая, душная тишина. Андрий медленно, плавно поднялся на ноги. Не говоря ни слова, он протянул ей рубашку, держа ее на вытянутых руках, бережно, словно святыню. Как только онемевшие пальцы Домники перехватили холст, он развернулся и по-волчьи бесшумно ушел в густые изаросли.
Он оставил ее одну на берегу — мокрую, дрожащую от озноба и стыда, наедине с ее пылающим нутром. Андрий знал, что делает: пускай теперь травится своим наваждением. Пускай горит от мысли, что она, старостова дочка, непорочная девка на выданье, завидная невеста, стояла перед ним вот такая — нагая, беззащитная, под его тяжелым мужским взглядом. Этот мысленный позор и грешный восторг доконают девку быстрее любого приворота. Завтра она сама начнет искать дорогу к его закрытой хате.
Андрий шел обратно к селу через цветущий луг, и на его бледных губах играла глумливая ухмылка. Стригойский расчет сработал как по писаному: Домника теперь у него в руках, ее гордость стреножена, а мысли отравлены сладким стыдом.
У самой лесной опушки, там, где косогор круто спускался к оврагам, он наткнулся на Одарку. Она была не одна — с целой гурьбой деревенских девок. Пестрые юбки мелькали в высокой траве, бабы со смехом и шутками собирали майские травы, срезая сочные стебли и складывая их в холщовые подолы.
Андрий прошел мимо них стороной, не сбавляя шага. Одарка, заметив соблазнителя своего, на миг замерла, проводила его долгим, истомленным взглядом и что-то весело зашептала подругам. По лугу покатился волной сладкий, звонкий девичий смех — беззаботный, звенящий молодостью и весенним солнцем.
Андрий окинул взглядом поющую в зелени девичью гурьбу. Сколько же их тут... молодых, сочных, налитых нерастраченным теплом баб и девок. И почти все — одни. Вдовствующие, засидевшиеся в невестах, истосковавшиеся по мужской ласке в своих опустевших хатах. Настоящая война, та самая, что привиделась ему на Лысой круче, собрала в этих краях страшную жатву, подчистую выкосив мужиков и оставив долину без защитников. «Целое поле спелой ржи, — подумал Андрий, и глаза его потемнели, впитывая полуденный свет. — И ни одного жнеца, кроме меня».
Деревня думала, что война далеко, за лесами и реками. А война уже пришла сюда, в его лице — голодная, порченая, с изнанкой из грязного шелка. И этот десяток стригоев, о котором он грезил на круче, был здесь не нужен. Долина стоит беззащитна, кувшины стоят полны, и одинокие бабы сами, со смехом и тайными вздохами, готовы были подставить шеи под его железные, кровожадные иглы.
яблоневцвет