Яна Гецеу

Яна Гецеу 

Писатель, наставник по книгам, психолог по страхам

8subscribers

213posts

Showcase and bundles

16
A bundle is a collection, compilation, playlist, or catalog of posts that saves you from searching through the blog and lets you buy the entire content series in a single click.
goals1
$0 of $130 raised
Я хочу создать создать колоду карт таро с моими персонажами.

Яблонев цвет. Глава 14: Прощай, социе мя!

Когда Андрий переступил порог хаты, Еленка уже на ногах была, живая — если это можно было назвать жизнью. Баба еле держалась, бледная, как в гробу, губы спеклись от жара, а глаза огромные, шальные от лихорадки. Но все равно ползала по дому, цеплялась за углы, тяжело, со свистом дыша — все пыталась хорошей женой оставаться, угодить, мужу, который с такой заботой корову спозаранку подоил. Тянулась к полке, хотела кринку под молоко обтереть, да куда там — руки тряслись, точно у столетней старухи. Глиняный толстобок выскользнул, с глухим стуком разлетелся по земляному полу на острые черепки. Еленка охнула, качнулась и напоролась ладонью прямо на осколок.
— Ай, Андрюша... — испуганно, тихо заскулила она, скорее от стыда за свою неловкость, чем от боли.
Андрий подлетел коршуном. Не говоря ни слова, подхватил ее под мышки — легкую, пустую, изъеденную его черной заразой, — и уложил обратно на лавку. Из пореза на ладони толчками пошла кровь. Не такая, как у Одарки — не брыжущая весенним соком, а густая, горячечная, темная от хвори. Андрий рванул зубами чистую тряпицу и принялся туго заматывать ей руку. Есть ему сейчас не хотелось — утроба все еще была полна ночным девичьим теплом, черный волк спал под ребрами, — но этот свежий, медный запах все равно ударил одуряюще вкусно. Стригой внутри него ухом повел, принюхался сквозь сон к родной плоти, но Андрий сдержался, лишь желваки на скулах заходили.
Он отошел к печи, налил в чугунок колодезной воды и бросил туда наструганные корни девясила. Когда по избе поплыл горький, вяжущий пар целебного варева, Андрий снял чугунок с огня. Наклонился над дымящимся отваром и, повинуясь какому-то темному, слепому порыву, густо сплюнул прямо в темную воду свою стригойскую слюну. Зачем он это сделал — сам не знал. Голова молчала, но само порченое нутро, изнанка его из грязного шелка, что-то нашептала, подсказала под руку. Слюна растворилась в горячих травах без следа, оставив лишь едва заметную, сизую маслянистую пленку на поверхности. Андрий помешал варево деревянной ложкой и повернулся к лавке, неся жене это жуткое лекарство, в котором спасение переплелось с вечным проклятием.
Андрий присел на край лавки, бережно подсунув свою широкую ладонь под ее горячий, мокрый от пота затылок. Приподнял бережно, словно хрустальную, и поднес к сохнущим губам глиняную кружку, от которой поднимался густой, горький пар.
— Пей, Еленка, пей, лада моя, — приговаривал он тихо, ласково, а голос его журчал ровно и сладко, как ручей в овраге. — Самый сильный корень с Лысой кручи выкопал, дедовский способ. Живо на ноги встанешь!
Еленка, веря каждому его слову, сделала первый глоток. И тут же ее всю передернуло, хребет выгнулся дугой, а в глазах заплескался дикий, животный ужас. Ее живое, хоть и подточенное болезнью нутро с ходу почуяло чужую, загробную слизь, растворенную в целебных травах. Живое не принимало мертвечину. Тело отозвалось глухой судорогой, горло сжалось, пытаясь вытолкнуть обратно бесовское варево. Она попыталась отвернуться, слабо заколотила здоровой рукой по его каменной груди, проливая темные капли на рубаху:
— Не могу... Горько как... Тошно мне, моченьки нет, наизнанку всю воротит!
Но Андрий держал ее крепко. Пальцы его, намертво сковавшие ее голову, казались мягкими, но в них скрывалась железная, стригойская хватка — не вырваться, не пискнуть. Он снова привалил край кружки к ее побелевшим губам, настойчиво заливая горькую жидкость прямо в рот, заставляя глотать.
— То ничего, милая, то ничего, — настаивал он, мягко улыбаясь своей иконной улыбкой, за которой прятались тонкие иглы. — То тебя от лихорадки тошнит, хворь сопротивляется, наружу выйти хочет. Потерпи, лада моя! Вот выпьешь все до капли, уляжется в животе — и все пройдет. Совсем пройдет, и болеть больше никогда ничего не будет.
Еленка, давясь и плача, судорожно сглотнула последнюю каплю. Андрий бережно опустил ее голову обратно на подушку, вытер рукавом ее мокрый подбородок и сел рядом, согретый чужой кровью, глядя, как сизая маслянистая пленка его слюны начинает свою невидимую, страшную работу внутри его собственной жены.
Андрий сидел неподвижно, положив тяжелые ладони на колени. Изба погрузилась в звенящую, душную тишину, нарушаемую лишь редким треском остывающей печи. Он смотрел, как Еленка медленно, словно погружаясь в глубокий омут, потеряла сознание. Лихорадочный румянец сошел с ее щек, оставив мертвенную стылую бледность, от которой лицо бабы стало похожим на неотбеленный холст. Вся она была мокрая, покрытая крупными каплями холодного, липкого пота; редкие пряди волос прилипли ко лбу и вискам. Грудь ее едва поднималась — дыхание стало совсем поверхностным, редким, будто жизнь выходила из нее тонкими, едва заметными струйками.
Обычный человек уже зашелся бы в крике, побежал бы за попом или бабками-знахарками, но Андрий даже не шелохнулся. В синих, застывших глазах его не было ни страха, ни жалости — лишь холодное, тяжелое знание: так надо. Его стригойская слюна, смешанная с горьким девясилом, уже текла по ее жилам, выжимая последние остатки женского, человеческого тепла. Живая плоть должна была умереть, сломаться до самого основания, чтобы уступить место новой, железной изнанке. Андрий понимал это утробой: через эту муку, через ледяной обморок и мнимую смерть прошли все они в подвалах Железного Пика. Теперь и его Еленка переступала эту черту. Она больше не будет мучиться от человеческих хворей, не будет плакать и гореть в лихорадке. Она станет такой же, как он. Послушной, холодной, согреваясь лишь чужой кровью. Все мавки Градана сперва были прокляты, навыворот окрещены нечистой силой, прежде чем освободиться и от сплетен у колодца, и от подьемов до рассвета, и от всей тяжкой бабьей доли... Андрий по-своему желал нелюбимой жене добра. Плохого, страшного, а все-ж таки! Он протянул руку и аккуратно, одними кончиками пальцев, поправил одеяло на ее груди, продолжая немигающим взглядом караулить ее страшный, предсмертный покой.
Андрий просидел у лавки до самых сумерек, не сводя глаз с затихшей, обмякшей Еленки. Когда сизые тени поползли по углам хаты, а закатное солнце окончательно утонуло в лесах за околицей, он поднялся. Ноги налились тяжестью, но черное нутро бодрствовало, ведя его вперед по предначертанному кругу.
Он вышел во двор. Воздух дышал вечерней прохладой и щемящим, сладким ароматом майской зелени. Андрий подошел к старой яблоне и бережно, стараясь не шуметь, наломал первых нежных цветов, что только-только тихонько распускались в темноте. Вернувшись на крыльцо, он присел на ступеньку и принялся вязать венок. Мужские, огрубевшие пальцы действовали с отточеной аккуратностью, сплетая живые, пахнущие весной бутоны с жесткими, сухими стеблями прошлогоднего плюща, который мертвой хваткой обвивал забор. Жизнь и тлен ложились в один венец.
А когда совсем стемнело и село накрыла глухая, непроглядная ночь, у забора послышался легкий, зловещий шорох, от которого у любой деревенской псины перехватило бы вой. Андрий поднялся, подошел к краю двора и твердой рукой открыл калитку. Он низко, до самой земли поклонился, впуская ночных «сватов». Из темноты, соткавшись из тумана и кладбищенской сырости, выступили безмолвные фигуры. За Еленкой пришел ее другой, истинный «муж» — тот самый холодный, мертвый соцул, чье клеймо Андрий принес в своем сердце. Время человеческого брака вышло.
Еленка уже не противилась. Напущенный морок и стригойская слюна выжгли в ней остатки воли. Точь-в-точь как покойница Панночка из старых страшных сказок, она медленно поднялась со своей лавки, ступила на земляной пол и, словно не касаясь земли ногами, поплыла к выходу. Лицо ее было белым, как мел, венок из яблони и сухого плюща венчал голову, и только в самой глубине ее огромных, остекленевших глаз все еще теплилась, кричала последняя, отчаянная человеческая боль. Она понимала все, но сделать ничего уже не могла.
У порога они остановились. Андрий прижал ее к себе в последний раз. Они расцеловались на прощание — губы Еленки были леденящими, как речной лед, и пахли горьким девясилом. Иди... — не размыкая губ, безмолвно сказал ей Андрий. — Там баб не обижают, не то, что я тебя здесь... тебе там лучше будет!
«Сваты» приняли ее под руки и повели со двора, растворяясь в майской ночи, уводя туда, к подножию Железного пика. Андрий смотрел ей вслед, и язык его сам собой, помимо воли, вытолкнул хриплое прощание:
— Rămâi cu bine, soție mea... (Прощай, жена моя...)
Калитка захлопнулась. Силы вмиг оставили Андрия, будто вместе с Еленкой из хаты ушло последнее, что связывало его с миром живых. Он рухнул на колени прямо в мокрую от росы траву, хватая ртом душистый воздух. Ему было и горько, и невыносимо, бессильно выла разорванная казацкая душа, но черный волк внутри него лишь сыто урчал, празднуя страшную жатву.
Subscription levels2

МЯУ

$1.3 per month
Простая и лёгкая поддержка автору, маленькое "спасибо" от вас!
Сюда входят все обновления, черновики и свежие рукописи. 
И личное вам "мяу" от меня!

КНИЖНАЯ ПОЛКА ЯНЫ ГЕЦЕУ

$3.3 per month
Весь мой безумный мир разом: квир, данс-макабр, гоголевщина, викторианский опиумный гримдарк и прочее. 
Законченные и в процессе. 
"Не грех!"
"ЛегнА"
"Сломаннная стрела"
"Чанду"
"Яблонев цвет на крови"
"Пряничный капкан"
и еще множество рукописей, которые я постепенно пишу и редачу, выкладываю. 
Go up