Гулянка исходила на нет медленно, неохотно, увязая в сыром предрассветном тумане. Огни в окнах потихоньку гасли, а во дворе, среди перевернутых лавок, разбитых чарок и объедков свадебного каравая, оставались лишь те, кого людской закон уже не держал.

До рассвета допивали самые горькие пьяницы да деревенская голытьба, которой идти было некуда. Кум старосты, намертво заснувший лицом в миске с остатками холодца, глухо храпел под аккомпанемент вконец измученного гармониста. Сам музыкант, уже не попадая в лады, без конца растягивал один и тот же унылый, тягучий басовый аккорд, похожий на стон раненого скота. Тут же дядька Мирон, который вторую неделю не просыхал, со слезами на глазах доказывал пьяному куренному старшине, как надо правильно любить Бога и царя.

Андрий сидел чуть поодаль, в густой тени плетня. Весь этот пьяный сброд казался ему серыми тенями на дне глубокого могильника. Синие глаза стригоя, не мигая, следили за крыльцом хаты, откуда вот-вот должны были вывести молодых.

Наконец, двери со скрипом отворились. Пора.

Проводы в дом жениха затеялись по всем канонам, но в предрассветной глуши они выглядели зловеще, точно похоронный обряд. Мать Богдана, сухонькая, сгорбленная старуха, потащила впереди свадебный факел — корявую сосновое полено, обмотанное тряпицей в дегте. Факел коптил, плевался жирными черными искрами и выхватывал из полутьмы помертвелые от пьянки лица провожатых.

Богдана вели под руки двое дружков. Седой, изможденный казак едва волочил ноги, спотыкаясь о каждую кочку. Голова его была безвольно опущена, а изо рта вырывалось тяжелое, хриплое дыхание. За ним ступала Одарка. Ее венчальный очипок сбился набок, белая сорочка в темноте казалась тем самым саваном, в которые наряжали «невест» в Железном Пике. Она шла, уставившись в землю, но стоило им поравняться с калиткой, как девка всем телом почувствовала взгляд порченого казака. Одарка на миг вскинула голову, поймала из темноты блеск глаз Андрия, и губы ее судорожно дернулись. Стригой едва заметно качнул головой, благословляя эту процессию на свой лад. «Иди, милка! Скоро буду».

Оставшаяся кучка пьяных гостей поплелась следом, затянув положенную по обряду песню про долю молодую да про чужую сторонушку. В охриплых, пьяных глотках звучала она дико и заунывно. Бабы у калитки принялись посыпать дорогу перед молодыми житом и мелкой монетой «на богатство», но в сизом тумане стук зерна о сухую землю казался Андрию шорохом червей.

Толпа медленно потащилась по темной, пустынной улице к хате Богдана. Андрий поднялся с лавки, отряхнул сорочку от налипших лепестков яблоневого цвета и тихо, как тень, двинулся следом за ними по огородам. Он скользнул в хату Богдана задолго до того, как чадящий дегтярный факел повернул в переулок. Стригой шел огородами — безмолвной, стелющейся тенью мимо растрепанных кустов смородины. Дверь в хату, как водится перед приходом молодых, была приоткрыта.

Он вошел, даже не скрипнув половицей, и сразу по-хозяйски огляделся в полумраке. Пахло свежей побелкой, сушеной мятой и старой овчиной — крепкий, справный казацкий дом. Андрий прошел в самый дальний, темный угол за широкой домотканой занавеской, отделявшей печь от жилой половины, сел на низкую скамью и замер, растворившись в густой тени. В темноте его синие глаза слабо мерцали, как у волка в норе.

Вскоре с улицы донеслось заунывное, пьяное пение, и во дворе зашаркали десятки ног. Калитка хлопнула, и первой в хату, спотыкаясь, вошла мать Богдана с чадящей сосновой веткой в руках. Она трижды перекрестила углы коптилищем, наполняя чистый воздух хаты едким, удушливым дегтем, и запричитала по-старушечьи:

— Входите, детки, входите под свой кровель... Переступи, Богданушка, порог правой ногой, чтоб доля легкой была. Войди хозяином, сынок!

Дружки буквально затащили Богдана в хату. Седой казак дышал тяжело, с хрипом, ноги его не держали, а в тусклых глазах застыло полное беспамятство — порченая кровь внутри его кувшина перебродила, лишая последних сил. За ним, бледная как смерть, вошла Одарка. Ее венчальный очипок совсем съехал на затылок, рубашка прилипла к мокрой от пота шее. Она судорожно озиралась по сторонам, и ее взгляд дико метался по темным углам хаты. Девка искала стригоя, она уж чуяла его где-то здесь.

На пороге толпились последние, самые стойкие провожатые — хмельные кумовья и бабы. Они со смешками и солеными напутствиями подталкивали молодых ближе к постели:

— Ну, Богдан, гляди у нас! Не посрами казацкую честь, девка-то у тебя — кровь с молоком!

— Сними с нее очипок, сынок, — плаксиво поучала старуха-мать, утирая нос краем платка. — Женой сделай перед Богом и людьми, чтоб к утру простыня была, как положено. Покорись мужней руке, Одарка, не перечь...

— Да какой там перечь! — загоготал сзади пьяный дружка, держась за косяк. — Богдан ее сейчас так прижмет, что про все девичье озорство позабудет! Давай, жених, закрывай двери от чужого глаза, принимайся за работу! С Богом!

Они еще долго суетились на пороге, сыпали жито под ноги молодым «на чадородие», крестили постель и, наконец, вальяжно, с пошлыми смешками потянулись вон со двора. Мать Богдана вышла последней, притворив за собой тяжелую дубовую дверь и оставив молодых в предрассветной полутьме.

Щелкнул засов. В хате воцарилась мертвая, звенящая тишина, прерываемая лишь тяжелым хрипом Богдана. Одарка замерла посреди горницы, не смея пошевелиться, а за занавеской в темном углу Андрий ухмыльнулся в широкой, волчьей усмешке, обнажая ноющие стальные штыри.

Богдан, покачиваясь и цепляясь за стену, дошел до широкой деревянной кровати. Он тяжело, со стоном рухнул в подушки, даже не скинув сапог. Мутный, блуждающий взгляд казака зацепился за белеющую посреди горницы фигуру жены, и он глухо, невнятно забормотал, едва ворочая языком:

— Ступай сюда... Чего стоишь, как чужая? Ложись рядом... Жена аль не жена... Скидай сорочку...

Но какое там! Одарка стояла как вкопанная, сцепив пальцы на животе так, что руки побелели. Пол уходил у нее из-под ног, а горло перехватило так, что и пискнуть не могла в ответ.

Ткань занавески тихо, со зловещим шорохом колыхнулась. Андрий вышел из своего темного угла — медленно, нагло, больше не скрываясь. На его губах играла ухмылка ночного хозяина.

Одарка коротко, задушенно охнула и, потеряв опору в ногах, бессильно осела на стоящий рядом табурет. Руки ее задрожали, а из груди готов был вырваться крик, но стригой действовал быстро: он мягко шагнул к дубовой двери и с тяжелым, глухим стуком вогнал железный засов в пазы. Обернулся к девке и с наглой усмешкой погрозил ей длинным пальцем: мол, «тише, крынка, не дури».

Одарка обалдело, круглыми от безумия глазами глядела на него, не в силах вымолвить ни слова. Андрий подошел ближе, его ладонь легла ей на голову. Небрежным, но крепким движением он сорвал с ее головы нарядный венчальный очипок, бросил его под ноги. Тяжелые девичьи косы рассыпались по плечам.

Стригой повернулся к кровати. Богдан уже что-то бессвязно мычал в подушку, совсем уж теряя разум под действием своей порченой крови. Андрий встал у постели на одно колено, хищно подался вперед и впился зубами в запястье новоиспеченного муженька. Стальные штыри с тихим хрустом вошли в плоть.

Одарка хрипло, страшно охнула, вскинулась с табурета и попыталась было закричать, зажав рот руками, но запнулась, шатнулась, схватилась за лицо и только хрипло дышала.

Андрий, не выпуская руки Богдана, медленно повернул к ней свою перекошенную, налившуюся темной кровью рожу. Из угла его губ сбегала густая красная струйка. Он издевательски облизнулся, обнажая окровавленные резцы, и прошипел глухо, с утробным смешком:

— Что ж ты не рада, дурная? Муж твой сейчас уснет крепким, мертвым сном. До самого полудня глаз не продерет. И не придется тебе перед этим седым боровом ноги-то раздвигать... Радоваться должна!

Одарка замерла. В ее помутившемся разуме страх внезапно столкнулся с диким, спасительным облегчением. Позор, которого она так ждала с ужасом всю неделю, отменялся. Ее девичья тайна оставалась при ней. Девка коротко, безумно хихикнула, шалея от этого кошмара и неожиданной свободы разом, и снова сползла на табурет.

Сытый стригой тем временем, оторвался от раны. Богдан лишь глухо застонал во сне и затих, погружаясь в тяжелое беспамятство. Андрий ухватил грузное тело жениха, легко, словно мешок с мукой, перевернул его набок ближе к стене и, подцепив пальцами, с силой стянул из-под него верхнее лоскутное покрывало.

Под ним открылась чистая, выбеленная холщовая простыня. Из прокушенного запястья Богдана, на светлую ткань обильно натекла густая, темная казацкая кровь, расплываясь большим, неровным пятном. Именно там, где положено по закону.

Андрий хмыкнул, разглядывая свою работу, и кивнул Одарке на кровавый след:

— Ну вот... и тебя резать не надо. Все честь по чести. Знать так: лежи поутру смирно, будто спала всю ночь, только-только проснулась. Пусть мать его старая зайдет, пусть глянет на простыню. Увидит то, чего ей надо было увидеть, погордится невесткой, да и отвяжется. А ты чистая ходить будешь. Уяснила?

Одарка, не сводя взгляда с багрового пятна на венчальном ложе, часто, испуганно кивала, как оглашенная. Разум ее полностью подчинился воле ночного хозиина. Она готова была играть любую роль, какую этот волк ей прикажет, лишь бы не чувствовать на себе тяжелых рук Богдана.

Андрий отошел от политой кровью кровати. Вся его хмурая, тяжелая казацкая стать вмиг испарилась — он подошел к Одарке мягко, бесшумно, точно разгулявшийся кот. В полумраке хаты его синие омуты заблестели потусторонним, зловещим светом из-под черных бровей, заставляя девку окончательно позабыть, где верх, а где низ.

Он ласково погладил ее по растрепанной голове, скользнул пальцами в густые волосы и с силой, по-хозяйски намотал тяжелую девичью косу на свой кулак, заставляя Одарку запрокинуть лицо. Свободной рукой Андрий снял со своей головы тот самый дикий венок — из горького бурьяна и богатого, пахнущего тленом яблоневого цвета. Снял и безжалостно нацепил ей на лоб, прямо поверх разметавшихся кос. Он рванул ее с табурета вверх, поднял к себе, намертво прижал к своему ледяному телу за крепкую, податливую талию. В самое лицо ей выдохнул, обжигая морозным дыханием:

— Моя теперь!.. Моя невеста, яблонев цвет!

Одарка, окончательно обезумев от страха, облегчения и хлынувшего в кровь стригойского морока, даже не подумала вырываться. Напротив — она сама, дико и жадно, впилась ему прямо в рот. Девка целовала его исступленно, до стука зубов о зубы, слизывая с его губ теплую Богданову кровь, мешая ее со своей слюной. Ей казалось, что в этом грешном поцелуе она пьет саму жизнь, спасаясь от постылого мужа.

Андрий лишь беззвучно, утробно смеялся прямо под ее горячими поцелуями, и не прерывая поцелуя, он легко подхватил ее на руки, донес до теплого кирпичного припечка и усадил прямо на него. Одарка судорожно дышала, бурьян в венце колол ей лоб, а Андрий шагнул вплотную между ее коленей и широким, властным движением раздвинул ее крепкие, налитые бедра, задирая холщовую юбку.

Вот теперь, когда венчаный муж спал заговоренным сном на окровавленной простыне, порченый казак мог со всей наглостью взять свои законные права на эту «брачную ночь».

Андрий рванул ворот ее сорочки, оголяя нежную, пылающую кожу, и с маху, по-волчьи впился ей в шею, чуть позади уха. Стальные штыри легко, с коротким хрустом пробили живую плоть. Одарка выгнулась дугой, вцепилась ногтями в его острые плечи и захлебнулась беззвучным, блаженным криком, запрокидывая голову под бурьянным венцом.

Толчками хлынул горячий, сладкий сок. И в этот миг для Андрия весь мир перевернулся и стянулся до размеров этого теплого припечка. В его порченой жизни, полной позора, стылой стужи и мертвечины, ничего никогда лучше не было, чем это дикое, запретное торжество. Сильные, налитые девичьи бедра дрожали в его руках, Одарка плавилась под ним от грешного, удушливого исступления, а он пил ее жизнь и брал ее тело разом.

Это было высшее, сытое стригойское счастье — чувствовать, как под твоими губами бьется и тает иступленная жертва, пока ее законный муж спит мертвецким сном в двух шагах. С каждым глотком горячей крови, с каждым властным толчком Андрий выжигал из себя остатки рабской памяти о ямах Железного Пика. Здесь, в этой темной хате, он больше не был «невестой». Он стал хозяином, Богом и палачом, завязавшим на шее Одарки тугой, неразрывный узел своего нечистого проклятия.

Одарка стонала, беспамятно, слепо подаваясь ему навстречу, и сжимала его внутри себя горячими, тугими кольцами. Сладкие, исступленные вскрики сами рвались с ее искусанных губ в удушливую темноту горницы. Казалось, она вовсе не теряла кровь, не чахла под его клыками, а наоборот — наполнялась до краев какой-то дикой, запретной, бьющей через край жизнью. Бурьянный венок съехал ей на глаза, яблоневые лепестки сыпались на припечек, мешаясь со следами крови.

В трех шагах от спящего мужа, она страшно, смертно грешила — и под Богом, и перед людьми. Но Андрий, вжимая ее крепкие бедра в кирпичи, лишь упивался тем, как на самом деле все это было правильно. До звона в ушах, до хруста в костях правильно.

Не любила она своего жениха. Видеть не могла этого седого, пропахшего табаком и военной тоской борова. Так что хорошего было бы в том, кабы она закон людской соблюла? Кабы покорно легла под него на ту простыню, позволяя чужому немилому телу давить себя до рассвета? То-то и оно!

В этом кровавом безумии было его собственное, стригойское милосердие к ней. Андрий давал ей то, чего она сама, тайком от матушки и подружек, хотела в свою брачную ночь. Он не гнул ее, не брал силой — Одарка сама пила его губы, сама подставляла жилку за ухом под стальные штыри. Он заменял постылый долг бешеной, пускай и смертоносной страстью.

И притом — в каждом глотке ее сладкого сока, в каждом властном движении — была его злая месть. Месть Богу, который безжалостно венчал эту чистую девку с ранним стариком в церкви, и людям, которые когда-то, не задумываясь, бросили его, Андрия, на проклятую войну, загнав на столы Железного Пика. Люди предали его, Бог отвернулся, когда стригои Домнула Градана рядили его в белые платья. Теперь пришел его черед переписывать их законы.

Он пил ее, чувствуя, как горячая плоть Одарки держаит его крепко, и беззвучно, торжествующе скалился в ее окровавленную шею. Церковь благословила Богдана, но эту ночь, эту девку и эту кровь забрал себе нечистый кровопийца, и ни один святой на небесах не мог теперь заставить Одарку разжать свои объятия.

Когда она выдохнула последний, судорожный девичий вскрик и он в ней затих, они еще долго не отцеплялись друг от друга. Одарка дрожала на припечке, тяжело и часто дыша, ее руки впились в жесткие плечи казака. Шальная, с затуманенным стригойским мороком взором, она прерывисто шептала ему в самую шею, ловя губами холодную кожу:

— Люблю… люблю тебя, Андрюшенька… Все отдам, слышишь? Пущай душу черти заберут, только не бросай, приходи еще… Все для тебя сделаю…

Андрий не отвечал, лишь неспешно вел горячим языком по тонкой дорожке засыхающей крови на ее шее, слизывая последние капли своего пира. Сладость девичьей покорности пьянила не хуже Богданова хмеля, но полумертвая голова стригоя уже работала четко и расчетливо. Комедь нужно было доломать до рассвета, чтобы ни одна живая душа в деревне ничего не заподозрила.

Он отстранился, заглянул в ее бледное, осунувшееся лицо и поправил съехавший набок бурьянный венок.

— Потерпи чуток, Одарушка… — с вкрадчивой заботой прошептал он, удерживая ее за подбородок. — Надо, чтоб муженек твой поутру решил, будто все сам сделал, по-пьяни. Чтоб ни у него, ни у свекровки старой никаких мыслей лишних не возникло.

Одарка лишь покорно закрыла глаза, полностью вверяя себя его воле.

Андрий принялся за дело безжалостно, но с умом. Своими большими, тяжелыми пальцами он с силой сжал ее нежные бедра и плечи, оставляя на белой коже наливающие синевой, грубые человеческие синяки — такие, какие мог оставить только пьяный, дорвавшийся до молодой жены Богдан. А затем припал к ее шее пониже, прямо поверх аккуратных проколов от стальных штырей, и с силой, до хруста, оставил там глубокий, рваный человеческий укус. Одарка лишь хрипло пискнула от резкой боли, но не оттолкнула его, сдердалась, сильнее сжимая его плечи. Этот грубый след зубов должен был начисто скрыть тонкие ранки от стригойских клыков, запутать след для любого, кто вздумает приглядеться к шее молодой жены.

Закончив, Андрий аккуратно ссадил девку с припечка, поправил на ней разодранную сорочку и подтолкнул к кровати, где в луже собственной крови все так же мертвецки спал седой казак. Андрий бережно уложил Одарку на постель рядом с затихшим Богданом. Он склонился над ней, чутко поправил измятую холщовую юбку и прикрыл ее сверху лоскутным покрывалом, пряча от предрассветного холода ее измученную, но счастливую.

— Спи теперь, — тихо, почти ласково приказал он, коснувшись пальцами ее лба.

— А ты?.. — прошептала она, глядя на неего из-под одеяла круглыми, преданными глазами.

— А я завтра приду!

Андрий бесшумно отодвинул тяжелый железный засов и вышел из хаты, растворяясь в сизом тумане.