Стригой шагнул в чистый, медовый, яблоневый майский ранний рассвет. Воздух за порогом был таким густым и сладким от цветущих садов, что кружилась голова, а на востоке уже занималась тонкая розовая полоса. Сушка наконец отступила, внутри было сыто, спокойно и приятно-злорадно.

Он шел по сонной, вяло просыпающейся деревенской улице, не таясь, и негромко пел себе под нос веселую казацкую песню, точь-в-точь как припозднившийся, вконец захмелевший гуляка, возвращающийся со свадебки. Со стороны — обычный парень, перебравший горилки, и никто не мог бы помыслить, какую страшную дань он только что собрал с чужой брачной постели.

Солнце еще только вылуплялось из-за поповой левады, окрашивая туман в жирный, розовый цвет, а во дворе Богдана уже закипала жизнь. Второй день свадьбы по закону дедовскому всегда был злее и бесстыднее первого. Гости, толком не проспавшиеся, злые с похмелья, тянулись к хате молодых, на ходу поправляя кушаки и потирая гудящие головы. Каждому хотелось опохмелиться, каждому зудело узнать — честную ли девку взял седой Богдан, не обманул ли Одаркин отец общину.

Андрий пришел одним из первых. Он сменил сорочку на чистую, выбеленную, шел не спеша, грызя яблоневую веточку. Лицо его было ясным, с нежным девичьим румянцем от невестиной крови, синие глаза глядели ласково и сонно. Никто, глядя на него, не почуял бы озверевшего, разгульного волка.

У самого крыльца уже толпились бабы во главе со свекровью — сухонькой, востроносой старухой. Мамаша Богдана прямо-таки исходила кошачьим нетерпением, держа в руках поднос с караваем и наливкой для «почестных» гостей. По закону, пока простыню не вынесут, за стол садиться не полагалось.

Наконец, двери хаты со скрипом отворились.

На порог вышла Одарка. Растрепанная, бледная как стена, с налившимися синевой тяжелыми синяками на плечах, которые нарочно выглядывали из-под широкого ворота сорочки. На шее у нее, чуть пониже уха, красовался знатный, багровый человеческий укус — Андрий постарался на славу, заметая след. Девка едва держалась на ногах, глаза ее были дикими, чумными, но стоило ей поймать в толпе мимолетный, леденящий взгляд Андрия, как она судорожно сглотнула и опустила голову. За ней, отдуваясь и держась за поясницу, выполз Богдан. Седой казак выглядел так, будто его всю ночь черти в ступе толкли — лицо серое, руки трясутся, в памяти — сплошной хмельной туман, но в груди клокотала глупая, мужицкая гордость. Раз баба в синяках — значит, показал себя хозяином!

— Ну что, мать? Чего стоите? — хрипло рявкнул Богдан, утирая пот со лба. — Принимайте невестку!

Мамаша, отпихнув дружков, коршуном взлетела на крыльцо и скользнула внутрь хаты. Минута тянулась как час. Гости за калиткой притихли, гармонист замер, держа пальцы на ладах. И вдруг из хаты раздался победный, визгливый старушечий крик:

— Честная! Честная наша Одарочка! Ай да сынок, ай да сокол!

Старуха выскочила на крыльцо, победно вскинув над головой сдернутую с постели простыню. По белому холсту расплывалось огромное, подсохшее, буро-красное пятно — Богданова кровь, пролитая стригоем ради "чести девичьей».

Толпа разом выдохнула и загремела, заулюлюкала на всю деревню.

— Горько! Горько молодым!

— Ну, Богдан, ну улучил голубку! Гляди, как разукрасил девку, живого места нет! — загоготали казаки, хлопая жениха по плечам. Тот только кивал да усмехался, а самого так и трясло от слабости. Сцеженной крови его истрепанному телу не хватало, но он списал все на похмелье. Андрий только молча глядел на него, и когда Богдан поймал его взгляд, мороз продрал, посередь майского утра замерз жених, но он решил, что показалось ему, будто Андрий не моргает и глаза у него мертваые... А уж мертвых глаз Богдан повидал, и вот тут то же зловещее чувство настигло его. Показалось, - сплюнул он в траву да заулыбался напоказ, пока бабы подхватили простыню, принялись плясать с ней по двору, размахивая кровавым холстом перед носом у музыкантов. Одарке на голову снова насильно нахлобучили венчальный очипок, бабы целовали ее в бледные щеки, со смехом разглядывая рваный укус на шее: — Ишь, как волк зубами впился, заездил девку за ночь-то!

Одарка лишь безумно, шально улыбалась, кивая как оглашенная. Она знала, чей укус горит на ее коже, и этот огонь давал ей силы стоять среди шумного людского стада.

— Наливай! Наливай, жених! Свадьба идет! — заорали в толпе.

Гулянка вспыхнула с новой, злой силой. На столы полетели огромные миски с холодцом, запеченные поросята, баклаги с первачом. Хмельное потекло рекой. Гости допивали то, что не успели вчера, кричали пошлые присказки, лезли к Одарке целоваться «на счастье».

Андрий прошел к столу, сел наискосок от молодых. Он налил себе полный ковш горилки, поднял его, глядя прямо в глаза Одарке нагло, при всем честном народе, как на свою бабу, и пригубил. Девка вспыхнула до самых ушей, подаваясь вперед под лоскутным одеялом, которым ее прикрыли на лавке. Стригой перевел взгляд на Богдана, который сидел, осоловев от водки и слабости, и сыто ухмыльнулся про себя.

На сей раз Андрию быстро стало скучно. Вчерашний злой задор испарился, и этот грохот посуды, визгливые бабьи частушки вокруг окровавленной простыни да сальные шуточки мужиков теперь вызывали у него лишь глухое раздражение. Веселиться больше не тянуло. Чужая хмельная глупость стояла поперек горла, а стальные штыри в деснах неприятно ныли, напоминая, что человеческий праздник — это всего лишь балаган.

Он поднялся из-за стола посреди самого разгара пляски, когда кум старосты пытался пройтись вприсядку, ломая каблуки.

— Ты куда это, Андрюха? — крикнул ему вслед Богдан, чье серое лицо от водки стало совсем багровым. — А ну сиди, пей с нами!

— Пойду я, хлопцы, — не оборачиваясь, бросил Андрий и состроил нарочито постную, виноватую гримасу для зубоскалящих баб. — К жене… Больно уж соскучился, да и проведать надо, как она там одна.

Бабы тут же запричитали, заумилялись: надо же, какой заботливый казак вернулся с войны, от молодухи своей ни на шаг! Богданова мамаша бросилась собирать ему узел в дорогу: набила чистый рушник пирогами с маком, сунула кусок запеченного окорока, ватрушек да завернула крынку со сладким свадебным медом. Прямо в руки ему вложила — неси, мол, порадуй жинку.

Андрий узел принял, поблагодарил ласково, степенно поклонился хозяевам и вышел за калитку. Но стоило ему отойти от двора на пару десятков саженей, туда, где за поповой конюшней начинался глухой, заброшенный пустырь, вся его человеческая благодать разом сошла с лица. Синие глаза потемнели, став холодными, как колодезная вода. Он остановился у глубокого оврага, густо заросшего крапивой и чертополохом. Не глядя, одним брезгливым движением Андрий швырнул весь этот тяжелый, пахнущий домашним уютом узел прямо в грязный бурьян. Пироги вывалились в пыль, медленно потекла по серым лопухам липкая струйка свадебного меда. Стригой злобно сплюнул вслед гостинцам и вытер губы рукавом. Не надо оно ему. Не людскую еду, не медовуху эту сладкую он хотел из этой деревни выцедить. Вся эта человеческая стряпня, как и их глупые праздники, казалась ему безвкусной, сухой травой. Впереди была новая ночь, новые сны, которые нужно было отравить, и семечко, оставленное под старой яблоней, уже должно было дать первые, темные всходы.
 
Если б кому дело было до него или до его «хворой бабы», то человек тот, заглянувши в хату Андрия, с ужасом бы перекристился. Нашел бы тот Андрия сидящим за закрытыми занавесками, в полутьме пыльной, остывающей без бабьего теплого духа хаты. Он глядел в одну точку, вникуда, пустыми, мертвыми глазами, застыв, как из дерева выдолбленный истукан. Даже мелкая дворовая нечисть не смела и заикнуться, не шуршала, не поскрипывала. Домовой собрал тихонько узелок да утек со двора куда подальше. Хозяин хаты даже и не обернулся на едва уловимый скрип половиц, и приоткрытую дверь. И бог покинул этот дом и сама нечисть. Все боялись страшной, мертвящей силы Железного Пика. Хотя Домнул Градан всем нечистым покровительствовал, но какой же мелкий холоп хотел бы рядом с царем ошиваться? Не ровен час, не так поклонишься, не то скажешь, ну его... А стригои были чем-то вроде Граданских опричников, с ними лучше на одном перекресте не встречаться! Вот и повымело с двора всех невидимых помощников, омертвел и сам двор с его полумертвым хозяином.
Та и сидел Андрий, волком в засаде, выжидая до сумерек. А как совсем потемнело в хате, так встряхнулся, встрепенулся и вскочил на ноги, легкий и сильный. Как и не отсиживал весь день, тело послушное, на душе зловещий азарт.

Пришлось только корову в сумерках загнать в хлев с табуна, да подоить. Пастух торопился на свадебной гулянке урвать свой ковш горилки, только скользь кивнул Андрию и умчался поскорее на свадебный двор.
Скотина шумно вздыхала, перетаптывалась, то и дело глазом косила, будто хозяйку искала. Но корова — не пес, и не кошка, она нечисть не чует, а если чует, не принимает за чужака. А больше у Андрия с Еленкой никакой живности не было, не успели развести...
— Ничего, родная, не пропадем! — прошептал ей Андрий, похлопал по горячей, плотной шее да и пошел со двора. Молоко ему девать было некуда, он просто бросил полный подойник у крыльца. Нехай, ночная лиса под тыном пролезет да напьется от пуза!
Шум свадьбы остался позади — пьяные крики, скрип душных скрипок и топот сапог теперь едва долетали сквозь густую майскую темноту. Андрий шел, ведомый одним лишь чутьем, как пес, почуявший след подранка. И чутье его не подвело.

Он нашел Домнику под старой раскидистой яблоней на самом краю брошеного барского сада. Она спряталась в высокой, еще прохладной траве, сжавшись в комок. В темноте белела ее сорочка, плечи мелко вздрагивали. Подняв лицо, она посмотрела на него — губы дрожали, глаза блестели от горьких, злых слез, а на щеке наливался багровый след от тяжелой материнской руки. Мать побила ее прямо за домом, без жалости, за то, что девка посмела открыть рот и заикнуться, будто не пойдет под венец без любви. Будто ее соплячье «хочу — не хочу» что-то решало в этой глуши.

Андрий опустился на колено рядом, и на его породистом лице тут же проступило тяжкое, глубокое сочувствие. Он умел носить эту маску так, что святые на иконах поверили бы.

Но внутри него, под ребрами, лютовало дикое, темное торжество. Сердце билось гулко и мощно. Попалась! Наконец-то попалась, сама приползла, загнанная собственной родней прямо в его капкан. Ему даже не пришлось прикладывать силу — глупая людская злоба все сделала за него, отдав девку в его когти тепленькой.

— Ну тихо, тихо... — негромко, бархатно сказал он, садясь в траву прямо напротив нее и протягивая руку, но не прикасаясь, давая ей привыкнуть к своему теплу, покуда оно еще не выветрилось.

Домника шмыгнула носом, отвернулась, яростно размазывая слезы по лицу, и вдруг выдохнула в сердцах, зло и обреченно:

— Да что ты сделаешь?.. Не поможешь ты мне, Андрий. Никто не поможет. Вот если бы ты... если бы вдовцом был, тогда другое дело. Тогда б, может, и защитил.

Слова сорвались с ее губ прежде, чем она успела их обдумать. И в ту же секунду Домника сама испугалась того, что сорвалось у нее с языка. Лицо ее вмиг сделалось бледным, как полотно, в глазах мелькнул суеверный ужас. Она прижала ладонь ко рту, глядя на него снизу вверх, словно только что призвала саму смерть на порог.

Андрий не шелохнулся. Он лишь едва заметно усмехнулся, глядя на нее своими холодными, пронзительными глазами. «Знала бы ты, дурная...» — пронеслось в его голове с легким, заносчивым презрением.

— Вдовцом, говоришь? — тихо, с обманчивой мягкостью переспросил он, придвигаясь ближе. Домника отшатнулась, судорожно забормотала что-то невнятное, торопливо крестя рот дрожащими пальцами.

— Бес попутал... Господи, бес попутал, не слушай меня, Андрий, язык мой дурной... — шептала она, сползая по стволу яблони, словно пыталась провалиться сквозь землю.

Андрий с трудом сдержал злой, рвущийся наружу смех. Бес! Дура крестьянская, знала бы она, насколько права. Настоящий бес был сейчас прямо перед ней, пряча когти под расшитыми обшлагами кафтана, и любовался ее ужастью.

Вместо ответа он придвинулся вплотную, почти касаясь ее плечом, перехватил ее запястье — мягко, но так, что не вырваться, — и заставил опустить руку. В темноте сада его голос зазвучал иначе: тише, глубже, в нем прорезался тот самый рокочущий, усыпляющий тон, от которого у людей каменели спины.

Он склонился к самому ее лицу, ловя ее испуганный, затравленный взгляд, и начал шептать — быстро, горячо, прямо в губы:

— Забудь про их законы, Домника. Попы, венцы, материнские побои — все это для овец, которых ведут на убой! Для тех бледных теней, что гниют заживо в своих избах. Есть иной закон. Старше их крестов и писаний!

Он перевел дыхание, его пальцы медленно скользнули вверх по ее предплечью к шее, нащупывая бешеный, колотящийся пульс.

— Закон крови, — выдохнул он ей на самое ухо.

Домника вздрогнула, но уже не сделала ни единой попытки отстраниться. Эти запретные, нечистые слова, опалившие кожу, подействовало как дурман. Из нее будто разом выпустили весь воздух, вся ее девичья гордость и страх перед матерью растворились, сменившись тяжелым, безвольным оцепенением. Она вся подалась вперед, безвольно дрожа от внезапно накатившего, удушливого вожделения к нему — к его пугающей силе, к этой опасной ночной прохладе, которой от него веяло, и к обещанию свободы, пускай даже цена за нее была черной.

Он чуть отстранился, но пальцев не убрал — напротив, его ладонь медленно скользнула вверх по ее шее. Он прикоснулся к тому самому месту, от которого девки покорно млеют, теряя остатки воли: чуть позади уха, там, где под тонкой кожей билась горячая жилка. Его прикосновение было легким, почти невесомым, но Домника сразу затихла, судорожно вздохнув, и запрокинула голову, подставляясь под его пальцы, как ручная птица.

Андрий смотрел ей прямо в лицо. В густой темноте сада его глаза казались неестественно яркими, они завораживали, удерживали ее взгляд, не позволяя отвернуться или прийти в себя.

Заметив, как по ее коже пробежала крупная дрожь, он медленно, едва заметно облизал собственные губы. Этот мимолетный, хищный жест заставил Домнику вспыхнуть — к щекам, только что бледным от страха, хлынул лихорадочный жар. Ей стало горячо, до темноты в глазах, словно майская ночь вокруг них разом превратилась в душное, плавящее марево, из которого ей уже не выбраться.

— Пойдешь за меня, коль я все сделаю? — тихо спросил он, остановив руку на ее шее и едва ощутимо надавив ладонью на бьющуюся жилку.

Она уставилась на него сквозь темноту — со страхом, от которого перехватывало горло, и с лютой, безумной надеждой, вспыхнувшей на самом дне расширенных зрачков.

— Да как же?.. Как это сделать-то, Андрий?

— Иным законом, не Бога... — выдохнул он, и голос его прозвучал как шелест сухой травы под копытами ночного всадника.

— Но я ж в ад попаду... — со слабым, последним сомнением прошептала она, окончательно размякая в его руках, теряя опору и сознание от близости его губ.

— А я уже там, и ничего, — ответил он и шало, по-мальчишески дерзко улыбнулся, обнажая в темноте ровные зубы. Из-под нижних чуть заметно. тускло блеснули две серебряные точки. Стригойским шилам не терпелось показаться.

Эта улыбка, такая зловещая и чарующая, сокрушила последнюю девичью защиту. Домника сама потянулась к нему, слепо, как в бреду, подставляя свои испуганные, дрожащие губы.

— Вот помолвка моя тебе, — он медленно, с тягучей лаской лизнул ее шею — прямо там, где трепетала жилка, оставляя влажный след, — и разом разжал пальцы, выпуская ее руку. Словно оборвал невидимую нить, давая полную свободу. Беги, если сможешь! И если захочешь...

Домника замерла на мгновение, ловя ртом воздух, будто ее швырнули в ледяную воду. В ушах все еще звенели его слова про закон крови, перед глазами стояло лицо матери и унылый свадебный пир, а кожа в месте его поцелуя горела так, что жар по всему телу разливался.

Девка мучительно, утробно застонала и сама, ослепленная этим жаром, бросилась вперед. Она намертво схватила его в объятия, судорожно вцепившись в рубаху на его плечах, пряча лицо на его груди, умоляя без слов не прогонять, защитить, забрать себе. Выбрала. Сама, добровольно, шагнула в его капкан, захлопнула за собой тяжелую дубовую дверь.

Андрий обнял ее в ответ — медленно, торжествующе закрывая от затихшего яблоневого сада и далеких людских голосов. Над их головами беззвучно осыпался белый цвет, хороня под собой последнюю чистую ночь крестьянской девки Домники.