Когда мальчишка вошел и тихо притворил за собой дверь, Кристофер даже не поднял головы от карт, заставляя его стоять в томительном ожидании. Юнга, как и было приказано, натянул старую зюйдвестку до самых ушей, полностью спрятав под нее антрацитовый шелк волос, но это мало помогло — его порода все равно сквозила в каждом изящном изгибе тела.

— Садись, — коротко бросил капитан, указав на жесткий стул напротив. Когда парень сел, Кристофер поднял на него тяжелый, испытующий взгляд. — А теперь рассказывай, Майр. И не вздумай мне врать. Как тебе удалось ночью убедить моих матросов — замечу, в стельку пьяных свиней — притащить тебя на корабль и просить за тебя перед боцманом? Какое колдовство ты пустил в ход?

Джереми открыл рот, собираясь ответить, но Кристофер перебил его жестким взмахом руки:

— Что ты делал до этого? Что вообще умеешь? И повторю: без вранья. Посмотри на свои руки.

Мальчишка невольно опустил взгляд на свои ладони.

— Они слишком чистые, — припечатал капитан холодно. — На них нет ни одной мозоли от весел или канатов, нет портовой въевшейся грязи. Ты явно не из тех, кто вырос на причалах Саутгемптона. Так кто ты такой?

Кристофер потянулся к фарфоровой пепельнице, достал сигару, неторопливо обрезал ее серебряным гильотинным ножом и раскурил от блеклого пламени свечи. Густой, сизый шлейф дорогого кубинского табака поплыл по каюте.

Капитан внимательно следил за реакцией парня и тут же заметил, как Джереми едва заметно поморщился, дернул ноздрями и попытался сдержать кашель, слегка отстраняясь от дыма.

Кристофер внутренне замер. Мальчишка не был приучен к табачному дыму. В его-то девятнадцать лет! В портовых трущобах Англии дети начинали курить и пить дешевый джин лет с десяти, чтобы заглушить голод и холод. Самые пропащие юнги пахли махоркой и перегаром на милю вокруг. А этот стоял перед ним чистый, словно только что покинул закрытый пансион.

«Беглый, что ли? — лихорадочно гадал Кристофер, затягиваясь и сквозь пелену дыма разглядывая своего странного пленника. — Но откуда? Романтик? Дурак, начитавшийся приключенческих романов и сбежавший из хорошего, богатого дома ради морских приключений?»

Капитан продолжал молча строить догадки, а его взгляд, словно помимо воли, снова опустился вниз. Туда, где из-под подвернутых штанин белели эти узкие, безупречные босые стопы, мягко поджимающие пальцы на деревянном полу. Затем взгляд скользнул выше — к тонким рукам, неподвижно лежащим на коленях. Из такого теста не делают матросов. Из такого теста делают шедевры, которые Кристофер привык созерцать в полумраке соборов.

— Я жду ответа, Джереми, — тихо, но с пугающей глубиной в голосе произнес капитан, выпуская новую струю дыма прямо между ними.

Джереми чуть заметно повел плечами, словно сбрасывая оцепенение, и поднял на капитана свои чистейшие серые глаза. В них не было и капли замешательства. Напротив, в полумраке каюты его лицо приобрело выражение благородной, глубокой печали.

И он наплел. Наплел так ловко, так изящно и связно, плетя словесное кружево с той же природной грацией, с какой до этого двигался по палубе. Каждое слово ложилось к слову, создавая безупречную, бьющую по живому картину, в которую сорокалетний, искушенный офицер Кристофер Хейл поверил без единого сомнения.

— Вы правы, сэр, я не из портовых, — Джереми тихо вздохнул, и его совершенный, бархатистый голос зазвучал мягко, с легкой, едва уловимой хрипотцой от табачного дыма. — Мой отец был учителем словесности и каллиграфом в церковной школе в Гемпшире. Он бредил морем, собирал старые карты и португальские хроники, но сам так ни разу и не ступил на палубу. Он учил меня. Я с детства знаю латынь, умею вести конторские книги и рисовать карты. А руки... Отец берег мои пальцы, сэр. Говорил, что у меня редкий почерк, и прочил мне место помощника архивариуса при соборе.

Мальчишка на секунду замолчал, опустив голову, и Кристофер заметил, как дрогнули его длинные ресницы. Эта пауза была разыграна как по нотам.

— Два месяца назад горячка унесла и его, и матушку, — продолжил Джереми, и в его голосе звенящей струной отозвалась неподдельная горечь. — Дом забрали за долги. У меня не осталось ничего, кроме отцовских книг, которые я продал портовому скупщику за бесценок, чтобы купить билет до Саутгемптона. Я пришел на причал, потому что мне больше некуда идти. А ночью в таверне... Матросы с вашего фрегата пили эль и спорили, что никто из местных не сможет прочесть латинский девиз на их флотских жетонах. Я прочел: «Post Tenebras Spero Lucem». И перевел — «После тьмы надеюсь на свет». Они спросили, и что же такой изнеженный сопляк может сказать, в чем смысл фразы? Я ответил, что после шторма всегда приходит рассвет, даже если ты его не застанешь. И рассказал им старую легенду о святом Эльме, покровителе моряков, которую когда-то вычитал у отца. Они были пьяны, сэр, но им показалось, что я принесу кораблю удачу. Что если я понимаю смысл девиза и знаю, какому святому молиться на краю бездны, мне самое место в море... Они сами потащили меня к боцману. Я не колдовал, капитан. Я просто очень хочу жить. И если море — это все, что у меня осталось, я готов драить эти шканцы до кровавых мозолей.

Джереми замолчал, глядя на Кристофера с такой отчаянной, искренней надеждой, на какую способен только девятнадцатилетний юноша, потерявший все.

Кристофер медленно выдохнул сигаретный дым, глядя на парня сквозь сизую пелену. Вся его капитанская подозрительность, все мысли о беглом преступнике или порочном оборванце рассыпались в прах. Сын учителя. Сирота. Грамотный, чистый мальчик, выброшенный жестокой жизнью на самое дно и уцепившийся за его фрегат, как за последний спасательный плот. Это объясняло и его правильную речь, и безупречные руки, и страх перед табаком, и эту книжную, наивную походку «балеринки», не знавшей суровой реальности.

Хейл почувствовал, как глубоко в груди, под строгим сукном мундира, шевельнулось глухое, щемящее чувство, похожее на жалость — или на что-то гораздо более опасное. Он поверил ему. Для начала. Он нашел этот выход с внезапным, лихорадочным облегчением, от которого в груди наконец-то отпустило натянутую до звона струну. Решение пришло само собой, идеальное, спасительное и для дисциплины на корабле, и для его собственного мятущегося ума.

С таким образованием, с латынью и знанием каллиграфии, мальчишке не место на палубе. Пусть помогает с бумагами, отчетами, судовыми ролями и навигационными записями, в которых вечно царил легкий беспорядок. Кристофер сам себе признался, что это лишь благовидный предлог, но уцепился за него мертвой хваткой.

Эту хрупкую, непозволительно красивую «балеринку» нужно было срочно спрятать. Убрать с глаз долой от голодных матросских рож, запереть подальше от сальных взглядов и грязных рук. Закрыть в шкатулке его капитанской каюты, как редкую, бесценную драгоценность, и держать там под замком, в безопасности, до самого Борнео.

— Что ж, Майр, — Кристофер медленно затушил сигару в фарфоровой пепельнице, стараясь, чтобы его голос звучал максимально сухо и по-деловому. — Таскать канаты и драить шканцы с такими руками тебе действительно не стоит. С завтрашнего дня ты поступаешь в мое личное распоряжение. Будешь моим писарем. Вахты на палубе для тебя отменяются. Твое место здесь, за этим столом, среди моих бумаг. Из каюты без моего личного разрешения — ни шагу.

Джереми поднял на него свои чистейшие серые глаза, и в их глубине на долю секунды мелькнуло что-то похожее на торжество, тут же сменившееся покорной благодарностью.

— Как прикажете, капитан, — тихо ответил он, склонив голову.

Кристофер Хейл откинулся на спинку кресла, чувствуя, как внутри разливается обманчивый покой. Он думал, что спас мальчишку и защитил свой корабль. Он еще не понимал, что, заперев эту «балеринку» в своей каюте, он запер себя с самым опасным, самым сладким и разрушительным ядом в своей жизни.

— Встань, — скомандовал Кристофер, резко поднимаясь со своего места.

Ему невыносимо было сидеть так близко и смотреть на то, как парень дышит, как плавно вздымается его грудь под грязной холщовой рубахой. Капитан подошел к массивному сундуку в углу каюты, с глухим стуком откинул тяжелую дубовую крышку и выудил оттуда новенький, еще жесткий комплект матросской формы из плотного синего сукна и пару крепких кожаных башмаков на толстой подошве.

Хейл швырнул одежду на стул перед Джереми.

— Переоденься, — велел он, стараясь смотреть куда угодно, только не на парня.

Кристоферу до безумия, до дрожи в кулаках хотелось рявкнуть, приказать парню немедленно скрыть, спрятать эти свои босые стопы, которые посреди его строгой, военной каюты выглядели почти бесстыдно. Ему хотелось крикнуть: «Спрячь их, они греховные! Они лишают меня ума!» — но вместо этого капитан лишь сухо кашлянул в кулак, пытаясь прочистить внезапно пересохшее горло.

— Простынешь, — добавил он тише, и этот наспех придуманный, неестественно заботливый предлог прозвучал почти неуклюже. — Палубу заливает соленой водой, в трюмах сырость и сквозняки. Мне не нужен больной писарь, от которого нет толку. Надень это. Живее.

Джереми мягко поднялся, принимая в руки тяжелое сукно. Между ними снова повисла эта странная, густая тишина, в которой каждый шорох одежды казался Кристоферу оглушительным. Капитан отвернулся к кормовому окну, упрямо разглядывая белую пену за кормой, пока за его спиной «балеринка» медленно скрывала свою опасную, храмовую красоту под грубой матросской броней.

Шуршание ткани за его спиной было невыносимым. Оно казалось Кристоферу чудовищно, намеренно медлительным, обволакивающим всю каюту, словно этот мальчишка не просто переодевался, а ткал вокруг них невидимый кокон.

Сухой, шероховатый звук грубой парусины, сползающей с плеч, тихий вздох, а затем тяжелый, плотный шелест нового сукна. Каждое это движение отзывалось в ушах капитана оглушительным набатом. Хейл заставил себя застыть у окна, до боли вцепившись пальцами в деревянную раму. Ему казалось, что этот шорох проникает под кожу, заполняет легкие вместо табачного дыма, лишая возможности мыслить здраво.

Ни одна женщина в его прошлой, далекой жизни не одевалась так... осязаемо. В этом звуке чудилась какая-то гипнотическая, тягучая неторопливость. Словно Джереми Майр прекрасно знал, что капитан не обернется, и упивался этой безмолвной, безграничной властью над сорокалетним мужчиной.

Наконец, шуршание прекратилось. Наступила мягкая, обволакивающая тишина, прерываемая лишь глухим стуком кожаных каблуков о палубу. Капитан медленно выдохнул и повернулся.

Перед ним стоял матрос. Плотная синяя куртка скрыла точеную линию спины, тяжелые брюки спрятали босые стопы, а жесткая обувь лишила его походку той пугающей, невесомой легкости. Но когда Джереми поднял голову и посмотрел на Кристофера из-под низко надвинутой зюйдвестки, капитан понял, что эта броня — лишь видимость.

Чистейшие серые глаза по-прежнему горели на бледном лице, и никакое сукно Королевского флота не могло спрятать этот небесный свет.

— Пей, — Кристофер подошел к резному шкафчику и достал тяжелый хрустальный стакан.

Он позволил себе дурную, непозволительную для капитана вольность — плеснул на два пальца крепкого, темного виски. Посуда глухо звякнула. Хейл протянул стакан парню, пряча собственное смятение за грубоватой флотской заботой:

— Выпей. Чтобы не схватил лихорадку после ночной сырости. Нам только болезней в каюте не хватало.

Джереми принял хрусталь. Он не вздрогнул, не замялся, как подобало бы напуганному сыну скромного провинциального учителя.

И вот тут Кристофер внутренне подобрался. Мальчишка взял стакан уверенно. Он не стал испуганно коситься на капитана, не попытался заглотнуть жгучую жидкость одним дурным махом, как сделал бы любой портовый оборванец, дорвавшийся до дорогого алкоголя. Джереми сперва едва заметно качнул янтарную влагу на дне, позволяя ей согреться от тепла ладони, вдохнул аромат и лишь потом сделал первый, небольшой, но точный глоток. Смакуя, задерживая напиток на языке, чтобы раскрыть весь его тяжелый, торфяной букет.

Он пил со знанием, которое невозможно было скрыть.

Этот мальчик умел пить. Он делал это именно так, как и надо было пить хороший, выдержанный трехлетний виски — не спеша, уважая благородный алкоголь, понимая его цену и крепость. В каждом его движении сквозил опыт закрытых клубов, дорогих гостиных или отцовских погребов, которые явно не принадлежали бедному каллиграфу из церковной школы.

Вся его безупречная, жалостливая история о сиротстве и латинских жетонах прямо сейчас дала глубокую трещину. «Балеринка» виртуозно лгала, и этот глоток дорогого виски выдал его с головой.

Кристофер сузил глаза, глядя, как капля янтарного напитка блеснула на нижней губе Джереми. Обманщик. Но этот обман почему-то не разозлил капитана, а лишь сильнее затянул узел в его груди.

Кристофер не мог оторвать взгляда от его лица. Пелена сизого дыма и янтарный блеск виски на губах юноши словно обнажили то, что Хейл так отчаянно пытался не замечать.

Он смотрел на эти губы — полные, удивительно мягкие, девичьи. Они были теплого, манящего цвета пыльной розы, абсолютно неуместного среди суровых, серых красок военного фрегата. Такие губы не должны были подставляться соленому ветру, им не место было в промерзшем кубрике.

И прямо над верхней губой, чуть проступая сквозь бледность кожи, темнела крошечная родинка. Маленькая, аккуратная темная мушка. Она выглядела точь-в-точь как те пикантные отметины, что рисуют себе танцовщицы кабаре, заигрывая с публикой со сцены. Эта мушка придавала всему облику Джереми какую-то порочную, дразнящую театральность. Она словно насмехалась над грубым матросским сукном, в которое его только что заковали, крича о том, что этот мальчик создан для рукоплесканий, полумрака дорогих лож и греховных тайн, а вовсе не для каллиграфии и церковных книг.

Лжец, искусный актер, сбежавший аристократ или циничный искуситель — кем бы он ни был, эта маленькая мушка над губами цвета пыльной розы окончательно утвердила Кристофера в его лихорадочной мысли. Капитан сделал шаг назад, чувствуя, как сердце глухо и тяжело бьется о ребра.

Эту шкатулку нельзя открывать. Никогда, до самого Борнео.

— Что прикажете, капитан? — тихо нарушил тишину Джереми.

Его голос прозвучал на самой грани вкрадчивости и покорности, балансируя так искусно, как умеют двигаться только балерины на узком канате. В этом вопросе не было открытой дерзости, но сквозило мягкое, дразнящее подчинение. При этом его чистейшие серые глаза оставались совершенно невинными — так могла бы смотреть лишь Орлеанская Девственница перед судом инквизиции, уверенная в своей святости.

Эта смесь порочной мушки над пухлыми губами и святого, чистого взгляда едва не лишила Кристофера остатков самообладания. Капитан резко отвел глаза, не выдержав этого невыносимого, гипнотического контраста. Обернувшись к столу, он шумно выдохнул и принялся перебирать скопившиеся бумаги, чтобы занять руки и вернуть себе привычный статус строгого командира.

— Твои обязанности, Майр, — ледяным, сухим тоном начал объяснять Хейл, упрямо глядя на разложенные карты и избегая встречного взгляда юноши. — Каждое утро ты будешь приводить в порядок вахтенный журнал, переписывать начисто черновые заметки штурмана и вести учет провизии. Боцман будет передавать тебе списки расходов солонины и пресной воды — твоя задача переносить все в конторскую книгу без единой кляксы.

Кристофер взял со стола тяжелую чернильницу и пачку чистых листов, пододвигая их к краю стола.

— Работать будешь здесь, за малым секретером у переборки. Из каюты, повторяю, выходить только с моего разрешения. Еду тебе будут приносить. Если я увижу, что ты слоняешься по палубе без дела или заговариваешь с матросами — вернешься в кубрик к Томасу. Ты меня услышал?

— Да, капитан, — отозвался он.

Джереми произнес это с такой безупречной, глубокой покорностью, и лишь на самое последнее мгновение его голос самую чуточку дрогнул, выдав едва заметное волнение. Словно он действительно был напуганным сиротой, а не вел сейчас тонкую, смертельно опасную игру на нервах командира фрегата. Юноша послушно сложил перед собой руки — свои изящные, превосходные руки с длинными, точеными пальцами, которые теперь, на фоне грубого синего сукна куртки, казались еще белее и беззащитнее.

Хейл едва не перекрестился. Рука сама чуть было не взметнулась к груди, чтобы сотворить святое знамение и отогнать этот морок, это наваждение, пахнущее пыльной розой, виски и штормовым морем. Капитан сжал кулак так, что ногти врезались в ладонь, возвращая себе трезвую жесткость.

— Покажи, что умеешь, — отрывисто, почти грубо бросил он.

Джереми вскинул глаза, стремительно распахнув свои пушистые, темные ресницы. В этом чистейшем сером взгляде на миг отразился блик от свечи, сделав его похожим на испуганного, пойманного в силки оленя.

Капитан резким движением бросил на край стола чистые листы плотной бумаги, а следом — остро заточенное гусиное перо.

— Почерк твой надо глянуть, — процедил Кристофер, отступая на шаг назад, в тень каюты, чтобы хоть немного отдалиться от этого притяжения. — Садись и пиши. Проверим, насколько правдивы твои сказки об отце-каллиграфе.

— Я не лгал и словом, — едва слышно прошелестел юноша.

При этом он так нежно, беззащитно порозовел впалыми, искуссно очерченными самим богом щеками, что любая комиссия судей присяжных безоговорочно признала бы его невиновность. Кристофер, сперва безоглядно поверив этой трогательной сцене, теперь лишь глухо усмехнулся про себя. Он уже твердо понял: парень врет. Врет виртуозно, профессионально, каждым вздохом и каждым движением ресниц. Но в глубине души капитан отчаянно надеялся, что эта ложь не слишком черна. В конце концов, не беглого каторжника с клеймом на плече он укрыл в своей каюте, не убийцу и не бунтовщика, а остальное... остальное фрегат переплавит. Да и ладно. Лишь бы эта «балеринка» сидела под замком.