ЯБЛОНЕВ ЦВЕТ. Глава 10: Нечистая свиданка
Андрий шел вдоль огородов, лениво вышагивая по сочной майской траве. Одарка и впрямь была там — чуть не скакала у повалившегося плетня, то и дело вставая на цыпочки и вытягивая шею, чтобы разглядеть его среди яблоневых посадок. Она извелась вся за день, истомилась от той ядовитой приманки, которую он так ловко забросил ей в душу.
Проходя мимо старого дерева, Андрий небрежно, на ходу, сорвал ветку с едва зацветающим яблоневым цветом. Плотный, тугой бутон еще не раскрылся до конца, стыдливо пряча розовую сердцевину, но аромат от него поплыл такой густой и приторно-сладкий, что у Андрия аж зубы сводило от глухой, злой судороги.
Этот запах белых лепестков мгновенно рванул его память назад. Там, в черных залах Железного Пика, точно такими же весенними цветами стригои украшали головы своих «невест». Живые, пахнущие медом венки натягивали на мертвенно-бледные, исцарапанные в кровь лбы перед тем, как пустить «девок» по кругу на пирах у Домнула. Белый цвет, мешающийся со смрадом разложения и сырой плоти, вот какая «свадьба» стояла у него перед стылыми глазами.
Андрий сжал ветку в кулаке так крепко, что сок брызнул на пальцы, заглушая весеннюю свежесть запахом раздавленной зелени. Ему стало тошно от этой чистой красоты, но лицо его осталось прежним — спокойным, затуманенным поддельной, тоскливой думой.
Он вышел из-за кустов малины прямо к Одарке. Она вспыхнула, как сухая солома от искры, подалась к нему всем своим крепким телом, карие глазища заблестели в наступающих сумерках.
— Насилу дождалась, Андриюшко... — горячо прошептала она, прижимая ладони к груди. — Думала, не придешь, с женой останешься.
Андрий остановился в двух шагах, пряча хищный оскал за личиной робкого влюбленного. Он медленно поднял руку и протянул ей раздавленный бутон яблони, глядя прямо на ее горячую, пульсирующую жилу на шее.
— Для тебя сорвал, краля, — тихо, с хрипотцой проговорил он, чувствуя, как внутри просыпается упырь. — Думал о тебе весь день! Одна живая ты среди этого мертвечества...
Одарка схватила измятый цветок, прижала к губам, не замечая, что пальцы Андрия холодны, как могильная земля, а взгляд его обводит ее лицо так, будто он уже примеряется, где сделать первый, незаметный надрез. Забава продолжалась, и сладость грядущей охоты вытеснила из его мыслей даже душную копоть "свадьбы».
Андрий стоял неподвижно, заложив руки за спину, ловя каждый вдох влюбленной дурочки. Черный волк в его груди довольно урчал: девка была теплая, спелая, кровь в ее жилах от волнения бежала ходко и шумно — он слышал этот стук так отчетливо, как если бы уже распорол ей грудь и склонился над юбющимся сердцем. От этой картины его крупно передернуло, аж зубы скрипнули. Но спешить было нельзя. Самая сладкая плоть — та, что истомилась в ожидании.
Одарка прижала надломленный яблоневый бутон к груди, шагнула еще ближе, так что у Андрия перед глазами заколыхалась ее тугая черная коса. Она заглянула ему в лицо, и в карих глазах мелькнула бабья, упрямая ревность:
— А что же жена твоя, Андрюша? — тихо, с придыханием спросила она, дернув полным плечом. — В селе болтают, ты из церкви ее чуть не на руках нес. Совсем к ней присох? Меня ласкаешь, а в хату к ней воротишься?
Андрий не шелохнулся, но внутри него все так и зашлося злым, издевательским смехом. «К ней ворочусь, — подумал он, — к тени ее, к костям, которые сам же и ломаю». Однако лицо его вмиг переменилось. Он изломал брови, опустил голову и страдальчески, тяжело вздохнул, будто на плечи ему навалилась вся сырая земля с могилки Мариуцы.
— Не говори мне про нее, Одарка... — выдохнул он, и голос его дрогнул так искусно, что девка сама подалась вперед, готовая утешать. — Не мила она мне больше. Как отрезало. Ходит по избе как чужая, бледная, мертвая... Глаза выплаткала, а душу мою согреть не может.
Он поднял на Одарку свой "влюбленный» взгляд, в котором горел лихорадочный блеск — точь-в-точь как у чахоточных перед кончиной.
— Одна ты у меня на сердце осталась, краля. Как солнце среди туч. Только о тебе в мыслях и держусь, чтоб окончательно в уме не повредиться с войны-то...
Одарка аж затрепетала от этих слов. Простушка деревенская, она и подумать не могла, что этот «страдалец» меряет ее взглядом не девичьей красы ради, а как рысь примеряет, как половчее в загривок вцепиться. Ей казалось, что она спасает героя от нелюбимой жены, а на деле — сама, шаг за шагом, спускалась в ту самую преисподнюю, откуда Андрий черпал свою черную силу.
— Андриюшко... — прошептала она, протягивая к нему дрожащую руку.
Андрий позволил ей коснуться своего плеча, но сам отступил на полшага назад, в глубокую тень вербы. Пусть помучится еще. Пусть эта ночь прогорит в ее мыслях бесплодным пожаром. Живой кувшин должен наполниться до краев ее собственной тоской, прежде чем он сорвет с него крышку.
Андрий взял Одарку за плечи и почти силой развернул в сторону ее хаты. Пальцы его сжались на ее предплечьях так крепко, что завтра наверняка проступят темные отметины, но девка лишь сладостно зажмурилась. Он встряхнул ее, веля смотреть на себя, и сам смотрел ей прямо в глаза — лихорадочно, тяжело, дыша часто и обрывисто, будто удерживал в себе дикого зверя последним усилием воли.
— Иди... ради всего святого, иди, — вытолкнул он сквозь зубы.
Одарка, хмельная от этой показной страсти, послушно побрела огородами, то и дело оглядываясь на его высокую фигуру. Стоило ей раствориться в темноте, как личина страдальца мгновенно слетела сАндрия. Взгляд потух, став холодным и мертвым, как колодезная вода. Сытый покой, подаренный кровью Грицька, весь вышел. испарился. Нутро отравленное его снова начало гореть и требовать своего. Живые люди с их никчемными чувствами, пирогами и коровами вызывали у него теперь только глухое омерзение. Андрия потянуло туда, где пахло привычным, едва ль не единственно правильным для него нынешнего — тленом, сыростью и безнадежностью.
Он пошатался прочь от обитаемых изб, за окраину, прямиком на старое сельское кладбище. В темноте белели покосившиеся кресты, похожие на кости, торчащие из брюха земли. Андрий безошибочно нашел развороченную, выпотрошенную могилу — ту самую, откуда девку забрали в стригойский дом.
Он сел на самый край провесшей могилы, вытянув ноги. Сгреб пятерней жирную, холодную землю с могильного холма, сунул в рот и принялся жадно жевать ее, глотая горькие, пахнущие гробовой сыростью комья. Земля хрустела на зубах, но только она немного унимала подлый стригойский зуд в деснах.
— Ну что, сестрица Мариуца... — глухо заговорил он, глядя в черноту земли, будто видел сквозь нее разрытую домовину. — Хорошо тебе там, в Железном Пике, под рукой у Домнула? Венцы-то яблоневые не жмут?
Он сплюнул черную слюну и обхватил голову руками, изливая свою черную душу той, кто уже никогда не вернется к крещеному миру.
— Хреново мне, Мариуца... Зубы сводит, выть хочется. Тошно среди них. Ходят, молятся, молоком парным воняют... Не понимают, твари, каково это — когда тебя на столе по кускам пересобирают. Для них я герой, защитник. А я червь, Мариуца. Такой же, как те, что твой саван сейчас доедают. Никто ведь не поймет... Только ты да Градан знаете, какая во мне пустота сидит.
Он жалобился ей, как родной, всхлипывая без слез, размазывая могильную грязь по своему красивому, изможденному лицу.
Вдруг за спиной хрустнула сухая ветка. Андрий махом подобрался, зашипел, оборачиваясь с сухим оскалом. Из-за старого раскидистого клена вышла баба. Старая, сгорбленная, с лицом, похожим на печеную попку. Местные знали ее как ведьму, что по ночам свиньей оборачивалась да коров на пастбищах портила. В руках старуха тащила грязный холщовый мешок.
Она не испугалась Андрия. Напротив, зыркнула на него своими маленькими, свиными глазками и понимающе, беззубо ухмыльнулась. Ведьма пришла сюда за тем же — за погостной землей с мертвецкой могилы, чтобы кормить своих запечных бесов и варить зелья для черных дел.
— Ишь ты, соколик... — прошамкала она, ковыряя кривым ногтем землю у его сапога. — Тоже к матушке-сырости припал? Не кормит более хлебушек-то, а? На румынскую кашку потянуло?
Андрий смотрел на нее сверху вниз, чувствуя, как от этой старой падали веет той же самой бесовой щелью, из которой он сам едва выполз. Две твари встретились на разрытой могиле под полной луной, деля один позор на двоих.
Старуха со стоном опустилась на корточки прямо напротив Андрия, у самого края развороченной ямы. Издав утробный, похожий на свиное хрюканье звук, она запустила костлявые, черные от грязи пальцы в разрытую могилу Мариуцы.
— Хороша земля, свежая, соками исходит... — прошамкала она, скаля желтые пеньки зубов.
Андрий завороженно смотрел, забыв сплюнуть могильную грязь. Старуха пригоршнями выгребала жирные, влажные комья и с лихорадочной жадностью принималась пихать их себе прямо за пазуху, под засаленную холщовую рубаху. Она размазывала погостную землю по сухой коже груди, шеи, втирала в иссохшие, похожие на коряги руки.
И тут началось нечто жуткое. Ведьма обтиралась могильной грязью, точно душистыми маслами для панночек, и молодела прямо на глазах у Андрия. Под черными разводами грязи ее сгорбленная, высохшая спина с хрустом выпрямилась. Дряхлая, покрытая старческими пятнами кожа на шее натянулась, наливаясь неестественной, мертвенной белизной. Сухие, редкие патлы, выбивавшиеся из-под платка, разом темнели, наливаясь тяжелой, вороной силой. Глубокие морщины на лице разглаживались, будто их стирала невидимая ладонь самого Домнула. Еще мгновение — и перед Андрием на краю могилы сидела уже не немощная карга, а статная, сильная девка с хищным лицом, чьи груди высоко вздымались под грязной рубахой. Только маленькие, глубоко посаженные глазки остались прежними — свиными, злыми, светящимися тем самым болотным огнем, который Андрий видел в глазах мавок Градана при его замке. Баба провела длинным, розовым языком по пухлым, внезапно налившимся кровью губам и хрипло, сочно рассмеялась. Голос ее больше не шамкал — он вибрировал темной, бесовской силой.
— Что вылупился, красавчик? — протянула она, вальяжно откидываясь назад и опираясь на сильные молодые руки. — Думал, один ты с Того света гостинцы носишь? Земелька молодой мертвячки — она ведь целебная.
Она подмигнула ему, и было в ней столько древней, манящей мерзости, что Андрий невольно подался вперед. Ведьма дышала тяжело, и от ее помолодевшего тела теперь пахло не просто старой падалью, а парным молоком, смешанным со свежей кровью и могильной плесенью. Она была такой же куклой, как и он сам, собранной из гадкого греха и чужой смерти.
И прямо там, на мягкой, осевшей могильной земле, как на пуховой постели, они сошлись, в яростном, голодном хрусте двух тварей, делящих общую мерзость. Ведьма, пахнущая молодой кожей и могильной плесенью, повалила его навзничь, прямо в черную рыхлую осыпь. Ее сильные, внезапно налившиеся животной мощью руки впились в его плечи, разрывая ворот чистой рубахи. Андрий не отпрянул. Напротив, в его отравленных жилах закипела злая, мертвецкая похоть. Он хрипел, вжимая ее в эту развороченную постель Мариуцы, сминая под ними молодую майскую траву и комья погостной земли.
Здесь, впотьмах, среди крестов, ему не нужно было притворяться страдающим влюбленным или примерным мужем. Ведьма принимала его ласку такой, какой она была на самом деле — грубой, калечащей, принесенной со столов стригойских нечестивых пиров. Она выла под ним, выгибаясь всем своим сытым, бесовским телом, и в ее свиных глазках отражалась бледная луна, точно такая же, как над Железным Пиком. Земля забивалась им в волосы, липла к мокрой от пота коже, лезла в рот вместе с хриплыми поцелуями. Это была их чудовищная свадьба, благословленная самим Домнулом Граданом. Андрий брал ее с яростью узника, которому лишь ночь до казни на рассвете осталась, выплескивал всю ту черноту и позор, что копились в нем с самого возвращения в село.
Когда все кончилось, они лежали впотьмах, тяжело дыша, распластанные по остывающей могильной земле. Луна катилась к закату, окрашивая их перемазанные грязью тела в мертвенно-серый цвет, оставив на их губах горький вкус погостной пыли и греха, который уже ничем нельзя было смыть.
Андрий даже развеселился. Впервые с тех пор, как он покинул казематы, в его груди зашевелилось что-то похожее на искреннюю, хоть и черную, радость. Откинувшись на спину прямо в могильную грязь, он дико, в голос расхохотался, глядя на бледные звезды. Ловко ведь все повернулось!
Повернув голову к помолодевшей ведьме, которая лениво вытряхивала землю из ворота рубахи, он с ухмылкой спросил:
— Слышь, кума... А младенцев ты правда ешь, как бабы у колодца шепчут?
Ведьма аж подскочила на месте, замахала руками и принялась неистово плеваться в сторону, едва не задев любовника.
— Очумел, черт косолапый?! — зыркнула она на него своими свиными глазками. — Вот еще придумал, совсем уж с ума спрыгнул! Жрать их — костей не оберешься, да и грех это... Тьфу на тебя, прости Господи, прости корова рыжая!
Андрий хмыкнул, приподнимаясь на локте. Горечь погостной земли все еще оседала на языке.
— А что тогда? Чего из того, что про вас, сук, болтают — правда, а что нет? Расскажи, не чужие ведь теперь.
Ведьма поправила сбившийся платок, села по-турецки прямо на краю разрытого гроба и, криво усмехнувшись, принялась выкладывать ему изнанку своего ремесла.
— Свиньей оборачиваюсь, это не врут, — ухмыльнулась она, поглаживая белое бедро. — Да ты сам видал. Самое милое дело! Бегаешь по чужим огородам, хрюкаешь, никто на бабу не подумает. В таком обличье легче всего к чужой скотине подобраться. Молоко у чужих коров краду, грешна. Заломы на межах ставлю, траву связываю — у соседа корова кровью вместо молока доится, а у меня кадка лопается от жирных сливок. На том и живу!
— А метла чего? — лениво покачивая коленом, повернулся к ней Андрий.
— Какая метла, дурень? На помеле только задницу обдерешь. На шабаш мы пешком ходим или в телеге. Да и гора у нас не лысая, обычный овраг за болотом, где бесы в кости играют. А младенев твои, тьфу, типун те на язык, не ест никто! Нам от них только крик да морока. А вот пуповину сушеную или волос первородный у бабки-повитухи выменять для приворота — это мы первые!
— Так а вот сказывают, что коли хочешь ведьму разгадать, надо поглядеть, которая баба спиной к алтарю стоит, верно то? — щурясь сквозь лунный свет, такой же яркий для него сейчас, как солнце, полюбопытствовал Андрий.
— В церковь я хожу, сам видала, — закивала она. — И крещусь, и свечки ставлю. Только задом к алтарю выхожу и молитвы наоборот про себя читаю, чтоб бесы в животе не бунтовали. А святой воды боюсь, это верно — от нее кожа волдырями идет, как от кипятка.
Она замолчала, сыто затянув узел на рубахе, и толкнула Андрия в бок крепким плечом.
— Так-то, солдатик. У нас тут свой закон, простенький. Мы с чертями запечными дружим ради масла да сытости. А вот вы, прислужники Градана, — вы страшные. Вы ведь не ради жира людского кровь пьете, а чтоб ту пустоту залить, которую вам вместо души Домнул вкладывает.
Андрий молча слушал ее, и веселье его медленно угасало, уступая место уже привычной, удушливой тяжести. Ведьма права: ее грех был земным, понятным, пахнущим кислым молоком и ворованной капустой. А его грех родом из каменной могилы, откуда нет возврата ни живым, ни мертвым.
яблоневцвет