Полночь в Бладхольме была густой, как деготь. Мелисса выскользнула из постели, оставив Олсона тонуть в собственном храпе. Он спал тяжело, раскинув жирные руки, и в лунном свете казался огромной бледной личинкой, вгрызшейся в чистые простыни.

Она лихорадочно запихнула себя в платье, накинула плащ и не разбирая дороги, задыхаясь помчалась, куда он велел

В Бладхольме было место, которое обходили стороной даже самые смелые — старая коптильня на краю пасторского подворья. Половина крыши там давно обвалилась, обнажив черные балки, похожие на ребра огромного зверя. Там все еще пахло старым дымом, дегтем и остывшим камнем, но главное — туда никогда не заглядывали горожане, боясь потревожить призраков прошлого.

Мелисса проскользнула туда, едва луна скрылась за рваными тучами. Внутри было темно и пахло инеем, но в глубине, за тяжелым каменным очагом, уже ждала тень. Михаэль стоял там, сбросив свою тяжелую сутану на ворох старой соломы, накрытый его дорожным плащом.

Когда она вошла, он просто шагнул навстречу, и Мелисса вцепилась в него, как тот, кого затягивало болото в слегу*. Его кожа пахла ладаном и холодной хвоей — запах, который она узнала бы из тысячи.

(*шест, с помощью которого проверяют глубину топкого места).

— Это ритуал? — выдохнула она ему в шею, когда его ледяные пальцы начали распутывать узлы на ее платье, которые днем так грубо рвал Олсон. — То, что я прошу… это часть обряда? Чтобы запереть чрево?

Михаэль на мгновение замер. Он обхватил ее лицо ладонями, заставляя посмотреть на него. В его глазах она увидела мальчика, который когда-то обещал ей построить дом в лесу.

— Нет, Грач, — тихо произнес он, и в его голосе впервые не было стали. — Это любовь. Ритуалы будут потом. А сейчас… сейчас есть только мы.

Он опустился на плащ, и она, не теряя ни секунды, оседлала его, сминая коленями жесткую солому. В ней не осталось ни капли той «холодной деревяшки», о которой ныл Олсон. Мелисса сорвала с себя воротник, обнажая горло, и припала к его губам с яростью, от которой потемнело в глазах.

Она двигалась на нем, как оголодавшая лесная кошка, кусая его плечи, впиваясь ногтями в его спину, словно пытаясь содрать с него этот десятилетний слой церковной пыли. Она рычала — низко, гортанно, выплескивая все унижение, весь запах чужого пота и всю горечь последних дней.

А Михаэль… Михаэль смеялся. Это был ласковый, тихий смех, который она помнила из детства. Он не пытался поломать и согнуть ее, как Олсон. Он просто принимал ее ярость, подхватывая каждое ее движение, направляя и отвечая с такой нежностью, от которой у нее перехватывало дыхание.

— Моя… — шептал он между всхлипами ее дыхания. — Всегда была моей.

В этой коптильне, среди черных стен и зимнего холода, время свернулось клубочком. Не было десяти лет разлуки, не было семинарии в Хельмгарде, не было ее черного венчального платья. Были только двое детей Бладхольма, которые наконец-то нашли друг друга в темноте. Все было так просто и правильно, словно они никогда не расставались. Словно это колдовское действо любви было единственной настоящей истиной в городе, построенном на лжи.

Когда волна упоения накрыла ее, Мелисса выгнулась, глядя в дыру в крыше, где среди балок мигнула далекая звезда. Она чувствовала, как внутри нее, там, куда Михаэль изливал свою страсть, закипает совсем другой огонь.

— Теперь… — прошептала она, прижимаясь лбом к его груди, слушая, как бешено колотится его сердце. — Теперь делай свой ритуал. Запри его навсегда.

Михаэль прижал ее к себе, укрывая полой плаща.

— Уже сделано, Мелисса. — Мой отец говорил, что железо можно «проклясть», если остудить его в неправильной воде, — прошептал Михаэль, когда Мелисса прижалась к его груди, слушая его странный, замедленный пульс. — Оно будет рубить, будет держать свод, но оно никогда не станет частью живого плуга. Оно станет мертвым. Я тогда не понимал, о чем он, догадывался, лишь смутно.

Он провел рукой по ее волосам, и Мелисса почувствовала от его кожи едва уловимый, горький запах полыни и металла.

— В семинарии я нашел книги тех, кто боялся греха больше, чем смерти. Они пили яды, чтобы убить в себе возможность дать жизнь, оставив лишь похоть. Я взял их яды и соединил с тем, что знал мой отец. Я испортил себя, Мелисса. Я больше не человек, который может дать ребенка.

— Но ты… — Мелисса в растеряности смотрела на него, под языком с трудом проступали слова: — Ты… разве не должен… обет воздержания? То есть у тебы… а как же… другие женщины?

Он приподнял ее лицо, глядя на нее с пугающей нежностью.

— Не это важно, Грач. Я просто не хотел оставлять ни единой возможности, греховной ли, случайной, зашвырнуть кого-то в эту уродливую, жуткую жизнь. Я узнал о ней такие вещи… что, знаешь… Ладно, к делу! Когда я вошел в тебя, я передал тебе эту закалку. Мое семя — это не жизнь, это жидкая окалина. Оно выжигает в твоем чреве саму возможность принять чужое зерно. Ты теперь — как земля после пожара: на ней ничего не растет, но она принадлежит только тому, кто ее выжег. Это мой замо́к, Мелисса. Алхимия кузнецов.

Мелисса медленно кивнула и закрыла глаза, в этой заброшенной коптильни, на грязной соломе, чувствуя себя наконец-то в безопасности. Холод пробирался под плащ, но Мелисса его не чувствовала. Она прижималась к Михаэлю, впитывая его странный запах — запах горькой полыни, сырой кожи и остывшего горна.

— Ты пахнешь не как священник, — прошептала она, ведя пальцами по его ключицам. — И не как человек.

Михаэль тихо усмехнулся. В этом смехе не было радости, только осознание цены, которую он заплатил за свою силу.

— В семинарии я быстро понял, что когда ты взрослеешь, ничто не в силах дать защиту от искушения. А искушение ведет к последствиям, которые церковь не прощает. Самые хитрые из нас — те, кто мечтал о сане, но не хотел отказываться от плоти — находили свои способы.

Он взял ее ладонь и заставил коснуться своего живота. Кожа была гладкой, но под ней чувствовалось напряжение, словно мышцы были сплетены из тугих канатов.

— Бывало в старые времена, к кузнецам приходили за секретом, как закалить клинок, чтобы он никогда не затупился, но и никогда не смог родить искру. В Хельмгарде я добавил к этому знания тех, кто травит себя сурьмой и солями меди. По капле, день за днем, год за годом. Обычно это проклятье женщины, что она будет делать с проклятым, отвергнутым плодом. Но есть ведь и те, кто не хочет погибели той, вокруг которой сам бог нагородил заборов, и с кем невозможно поступать честно. Тогда и мужчины ищут способ. Ты понимаешь.

Михаэль взглянул на свои руки, которые в полумраке казались восковыми.

— Я вытравил в себе жизнь, Мелисса. Мое семя теперь — как та самая вода из чана, в которой остужали проклятые мечи. И я уже передал его тебе. Ты такая же отравленная, как и я теперь.

Он притянул ее ближе, так что их дыхание стало общим.

— Олсон может пыхтеть на тобой, сколько сможет. Но его жизнь разобьется о твое чрево, как волна о скалу. Ты теперь носишь внутри мой замо́к. Мою окалину. Ты — моя запертая кузня, и пока я не приду, чтобы снова разжечь в тебе огонь, ты останешься бесплодной и холодной для любого другого мужчины.

Мелисса закрыла глаза. Теперь все встало на свои места. Дневная грубость мужа, липкое ощущение нечистоты — все это стало неважным. Она была запечатана. Она была защищена ядом, который Михаэль добровольно принял в себя ради этого момента. Михаэль поступил мудро. А другие женщины… у какого ж мужчины их не было. Она не наивная курочка, кое-что о жизни и без него знала. Михаэль прав, это не важно. Она судорожно вздохнула, отпуская весь ужас и грязь внешнего мира, за пределами стылого их приюта, забывая о них настолько, насколько позволят им лесные фэйри… ей очень хотелось так думать. Под шепот тех самых фэйри, обступивших стены снаружи, она убаюкалась, качаясь на волнах стука сердца Михаэля и дремотно пролепетала:

— Значит, мы оба теперь… прокляты? — выдохнула она.

— Нет, — Михаэль нежно поцеловал ее в лоб. — Мы оба теперь свободны.

Она возвращалась домой перед самым рассветом. Бладхольм спал под одеялом тумана. Когда Мелисса проскользнула в спальню, Олсон все еще храпел, раскинувшись на кровати.

Мелисса легла рядом, на самый край. Ей уже не было тревожно, и нутро ее не сжималось от страха перед женским бременем. Она чувствовала себя крепостью, ворота которой надежно заперты изнутри тяжелым серебряным засовом. Олсон мог спать, мог мечтать о сыновьях, мог считать свою прибыль — он не знал, что его молодая жена уже не принадлежит к миру живых и жизнь продолжающих.