Когда тяжелая дверь коптильни затворилась за Мелиссой, тишина обрушилась на Михаэля, как лавина. Он еще чувствовал на своих губах вкус ее дикого меда, а на плечах — саднящие следы ее ногтей, но силы покинули его мгновенно. Тело, которое он дрессировал голодом и калечил ядами, внезапно стало чужим и невыносимо тяжелым.Михаэль не хотел возвращаться к людям, лихорадочно бродил по брошенной хмурой коптильне, ловя остатки тепла и аромата Мелиссы. Грач пахнет не так, как подобает приличной жене лавочника. В Бладхольме женщины пахнут хозяйственным мылом, пресным тестом, тяжелой шерстью и иногда — дешевой лавандой, которой пересыпают белье в сундуках. Но Мелисса несла на себе аромат, словно она только что вышла из чащи, продираясь сквозь заросли дикого вереска.

Олсон, вероятно, чувствовал лишь запах крахмала ее передника и корицы, которую она растирала для пирогов. Но Михаэль, притягивая ее к себе, вдыхал нечто иное — запах мокрой древесной коры и тот горьковатый, пьянящий аромат дикого меда, который всегда предвещал беду. В ее волосах запутался холодный ноябрьский ветер, а от кожи пахло предчувствием грозы — так пахнет воздух за мгновение до того, как молния ударит в наковальню.

Его мелко трясло от холода и голода, но эти вечные прихвостни семинарии его даже не тревожили, просто были обыденным шумом, все равно что гул старого порта за окнами его церкви, где он служил в последний год семинарии, проходя проверку на «твердость руки пастыря».

Он опустился прямо на грязную солому, не заботясь о чистоте сутаны. Колени подогнулись, и Михаэль почти рухнул, скорчившись, пряча лицо в ладонях, а затем в собственных коленях. Из его груди вырвался звук, который не был ни молитвой, ни плачем, скорее сухой, ломаный стон зверя, попавшего в капкан.

В этой темноте, под аккомпанемент ветра, сосущая пустота в его душе снова ожила. Он чувствовал, как там, под ребрами, неустанно и деловито орудует Vermis Conscientiae — Червь Совести, или, как называли его в «Запретных Комментариях» алхимика Альберта Магнуса, «Железный Точильщик».

Габриэль в семинарии до дрожи боялся этого описания. Он читал, бледнея, что этот червь не умирает вместе с телом, что у него челюсти из черной сурьмы, и он вечно перемалывает дух грешника, превращая его в серый пепел.

— Михаэль, посмотри, здесь написано: «И зубы его не знают усталости, ибо питаются они самой сутью вины», — шептал Габриэль, проводя тоненьким длинным пальцем по строкам пожелтевшей страницы. Михаэль тогда лишь грубо смеялся, хлопая друга по плечу, и называл эти труды «сказками для пугливых клириков». Он верил в молот и наковальню, а не в книжных демонов.

Но теперь, в пустой коптильне, смеяться не хотелось. Габриэль вырос и начал презирать эти лживые трактаты, познав до самых костей, что настоящие демоны носят шелковые сутаны. А Михаэль… Михаэль взрастил на своей крови собственного червя.

Он чувствовал, как этот «точильщик» неустанно пережевывает его волю. Голод, которым он истязал себя, лишь давал твари больше места. Рана на душе, нанесенная десятилетием лжи, клятвой, которую он дал Габриэлю и нынешним осквернением Мелиссы, которую он сам, своими руками, обвенчал с жирным боровом, была для этого насекомого пиршеством. Оно вгрызалось в его нутро с деловитостью кузнечного сверла, напоминая о каждом шаге, который вел его в эту бездну.

Михаэль скорчился сильнее, чувствуя себя хрупким, как тот самый тонкий золотой витраж, с которым он сравнивал Габи. Ему нужно было оставаться сильным для Мелиссы, нужно было быть «мертвым железом», но сейчас, в одиночестве, он был просто изможденным мужчиной, чье сердце разрывалось от тоски по той чистоте, которую он сам когда-то обменял на бесовскую силу.

В коптильне пахло остывшим пеплом и его собственным отчаянием. Михаэль сжал пальцы на затылке так, что затрещали суставы. Червь внутри него продолжал свою работу, медленно и верно превращая его жизнь в горсть железной окалины.

Он помнил, как пристань Хельмгарда задыхалась от запаха гнилой рыбы и дегтя, но здесь, у самой кромки темной воды, ветер был чище. Михаэль сжимал горлышко бутылки так сильно, словно это была рукоять меча. Ему очень хотелось разбить ее о край причала, и воткнуть в глотку архидьякону Валериану, или хотя бы себе. Габриэль стоял в шаге от него — его дорогая сутана, расшитая золотой нитью, казалась в лунном свете настоящим саваном для погребения заживо.

Воздух на пристани был тяжелым, пропитанным солью и морской рыбной гнилью, но их спор разрезал его, как раскаленный клинок. Габриэль застыл у края причала, и свет далеких фонарей Хельмгарда дрожал в его глазах, делая их похожими на два осколка мутного стекла.

— Какое «после», Михаэль?! — выкрикнул Габриэль, сжимая кулачки и отворачиваясь, его голос сорвался, став болезненно высоким. — Ты все еще думаешь, что мы выйдем отсюда прежними? Что мы просто снимем эти сутаны, как старую кожу, и пойдем пасти овец в твоем захолустном Бладхольме?

— Мы сможем, Габи! — Михаэль шагнул к нему, размахивая руками, словно пытаясь поймать в воздухе ускользающую надежду. — Семинария — это же просто… - он сбился, запнувшись об это нелепое «просто». — Это же, ну, школа, это не навсегда, мы получим сан, и тогда…

— И тогда они сожрут нас целиком! — Габриэль резко обернулся, его глаза стали влажными, блестящими от ярости и бессилия. — Ты слеп, если не видишь, как эта «школа» перемалывает кости. Посмотри на меня! Посмотри на свои руки! Мы уже пахнем как они — мертвечиной, библиотечной пылью и ложью. Будет только хуже, Михаэль. В Бладхольме ты станешь тюремщиком, а я... я стану красивой мебелью в покоях Валериана. Золотой куклой для его мерзости.

Габриэль выплюнул эти слова с такой ненавистью, что они ударили Михаля в грудь, он аж покачнулся. Габи не то, что злился, он оплакивал их обоих, пока они еще были живы.

— Я не вернусь в келью, — Габриэль отступил на шаг, к самой воде. — Хватит с меня твоих сказок о «будущем». Его не существует. Есть только этот город и грязь под ногтями, которую не отмыть никаким святым маслом.

Он резко развернулся, чтобы уйти в сторону Синодального храма Всех Мучеников, чьи шпили вонзались в небо, как черные иглы. И в этот момент Михаэля прошил ледяной, мертвящий ужас. Ему показалось, что Габриэль сейчас не просто уйдет, а начнет растворяться. Что золотой плащ имени Альби Сент-Клер и кровавая роскошь главного собора поглотят его прямо сейчас, на глазах омертвевшего, застывшего без дыхания Михаэля. Что стоит ему сделать еще десять шагов, и Габи превратится в одну из тех мраморных статуй с пустыми глазами, которыми заставлены высокие залы с расписными потолками.

Он видел, как тень собора, огромная, хищная — уже накрывает тонкую фигуру друга. Габриэль уходил в мир, где не было живых людей, где были только титулы, интриги, тайная грязь и бесконечное, холодное «достоинство» уродливого рода Сент-Клеров. Михаэлю почудилось, что если он не схватит его сейчас, Габи пропадет навсегда. Не умрет, нет — это было бы слишком просто. Он станет частью этой золоченой мерзости, вечным пленником Дворца Небесного, и больше никогда не вспомнит, как смеяться по-настоящему.

— Габриэль! — крикнул он, и в этом крике было столько отчаяния, что Габи замер у самого края тени.

Михаэль чувствовал, как у него самого подкашиваются ноги. Он видел перед собой не будущего архидьякона, а того хрупкого мальчика, которого он поклялся защищать. И осознание того, что он бессилен против веса собора, против этой «золотой грязи», жгло его изнутри сильнее, чем любой алхимический яд.

Габриэль замер, плечи его поникли, и, тяжело вздохнув, он вернулся и сел прямо на грязные доски пристани.

— Сядь, Михаэль, — тихо сказал он. — Земля все равно проклята, штаны не жалко.

Когда Михаэль опустился рядом, Габриэль взял его за руку. Его пальцы были тонкими, нервными, но в них было то самое человеческое тепло, которого Михаэлю не хватало все эти годы.

— Допивай, выливать жалко, — подвинул к нему початую бутылку Габриэль. — Да и один черт, за запах вина мне медленно отрежут голову заточенным крестом… уже все равно.

Михаэль не мог его отпустить — этот страх был сильнее церковных уставов и любых “инструментов смирения”. Он буквально вцепился в локоть Габриэля, не давая тому сделать шаг в сторону сияющих мертвыми, склепными огнями Верхнего города. Почти силой он увел его за собой, прочь от парадных набережных, в лабиринт портовых переулков, где среди складов и ночлежек притаилась маленькая часовня Святого Иакова.

Там, при часовне, Михаэль, почти никто, всего-навсего Граве, проходил свою «адепцию», отпевая утопленников и исповедуя портовых воров. Его каморка была крошечной, зажатой под самой крышей, и добраться туда можно было только по крутой скрипучей лестнице.

Габриэль Альби Сент-Клер же конечно, был заточен в Синодальный Храм Всех Мучеников. Архидьякон Валериан Сент-Клер, практически владелец и негласный хозяин первого по статусу храма всего королевства, Главной Храмовой Базилики Вечного Сияния Хельмгардского Предела обстряпал это так: «В Базилике мы празднуем величие, а в Храме Мучеников мы вспоминаем цену этого величия». Будто Габриэль вообще хоть на миг об этом забывал, будто кто из золоченых иродов дал бы ему такую передышку! Официально адепция - это «получение практических навыков пастырства». В реальности — Валериан попросту доламывал кости своему племяннику, перекладывая их заново на свой вкус.

Когда дверь крошечной кельи в портовой часовне за ними закрылась, Габриэль словно раскрошился. Вся его позолота Сент-Клеров, вся эта выверенная годами осанка осыпалась, как иссохшая краска с фрески. Каморка Михаэля была пропитана запахами, которые Габриэль дома никогда не встречал: едкий дух дешевого вина из лавки за углом, пыль старых, изъеденных плесенью книг, которые Михаэль спасал от сырости, и запах холодного пота. В этом месте не было золота, но была жизнь — грубая и неприкрытая.

Габриэль рухнул на узкую кровать, застеленную жестким сукном. Он был расхристан, ворот его дорогой сорочки разорван, а на губах еще играла горькая, пьяная усмешка. Вино, которое они пили на пристани, наконец-то ударило в голову, растопив печать на его языке.

— Иерархии... — бормотал он, разглядывая трещины на низком потолке. — Ты ведь знаешь, Михаэль, что на девятом небе ангелы не поют? Они плетут интриги. Они нашептывают кардиналам, кого распять на столе следующим... Мой дядюшка Валериан — он ведь тоже ангел, правда? Золотой, безупречный ангел с гнилым нутром... Они все там такие. Золоченые снаружи, а внутри — пустота, наполненная липким, осклизлым святым маслом и мутной желчью.

Он нес эту «золоченую ересь», перемешивая имена святых с именами титулованных столичных шлюх и заговорщиков, и его голос дрожал от невыносимой усталости. Михаэль осторожно присел на край кровати. Сердце его скулело от тоски: Габриэль, рожденный для ветра и солнца, лежал в его нищей коморке и распадался на части.

Осторожно, затаив дыхание, Михаэль протянул руку. Он коснулся светлых, золотистых волос Габи — мягких, как шелк, совсем не подходящих этому грязному порту. Он начал гладить его, медленно, почти ритмично, пытаясь этим простым жестом унять тот шторм, что крошил в щепки душу его друга.

— Ты пьян, Габи, — прошептал он, едва касаясь пальцами его горячего лба и отводя непокорную прядь. — Слишком много слов для одной ночи. Тебе нужно поспать. Просто закрой глаза.

Габриэль резко дернулся, словно его ударили хлыстом. Он вскинул на Михаэля затуманенный, отчаянный взгляд, в котором плескалась застарелая обида.

— Не нужно мне спать! Слышишь? — его голос сорвался на хрип. — Хотя бы ты... хотя бы ты не указывай, что мне делать! Мне весь день указывают: «Габриэль, стой прямо», «Габриэль, молись искренне», «Габриэль, веди мессу так, чтобы тебе поверил сам Господь»... «Габриэль, сними это и встань на колени».

От последних слов Михаэль замер, чувствуя, как леденящая когтистая рука Валериана сжимает ему сердце.

— Я смертельно устал, Михаэль, заливать в себя воду с укусом, чтобы сблевать каждый раз! Отмывать волосы с розовой водой. Я любил розы, но этот запах теперь… Я срезал бы их, но тогда он сплетет из них путы и привяжет меня ими к своей кровати. Я не хочу спать, я хочу... я хочу просто…

Он схватил Михаэля за запястье — рука его была холодной и дрожала, как у неудавшегося утопленника.

— Ты же обещал, что мы выплывем. Ты обещал... — он замолчал, не в силах закончить фразу, и в этой тишине каморки было слышно только, как бьется о стекло ночной мотылек.

Михаэль не отнял руки. Он продолжал гладить его, глядя на это лицо, которое в полумраке казалось прозрачным, как фарфор. Он понимал: Габриэль воюет не с ним, а со всем миром, который запер его в тесную, полную изнутри шипов золотую клетку. И прикрыл его раны от этих шипов белой сутаной с богатой вышивкой. Но все, что Михаэль мог сейчас сделать — это быть рядом, пока эти раны окончательно не загнили.

— Я здесь, Габи, — тихо сказал он. — Я здесь. Больше никто не будет тебе указывать.

Через минуту Габриэль уже затихал, обмякнув в руках Михаэля. Он уснул мгновенно, уткнувшись носом в его плечо. Михаэль держал его, чувствуя этот винный жар и пугающую хрупкость. Габриэль казался ему теперь тонким витражом из Дворца Небесного — одно неверное движение, один удар судьбы, и он рассыплется на острые кровавые осколки.

Это было так знакомо. Память предательски швырнула Михаэля назад, в тесные сумерки пещеры под Бладхольмом. Ему снова было четырнадцать. Там, на охапке старого лапника, сопела Мелисса — громко и забавно, как маленький медвежонок. Он тогда сидел всю ночь, не смыкая глаз, грел ее своим телом, пока сам медленно коченел от лесного холода. Но это было неважно. Совсем неважно.

Тогда у них была надежда. Весь мир лежал перед ними, огромный и ясный, залитый горячей детской верой в Бога, который обязательно вознаградит их за чистоту. Они верили в справедливость, как верят в восход солнца.

А теперь…

Михаэль смотрел на спящего Габриэля, на его золотое шитье, испачканное вином, и чувствовал, как внутри все выгорает от дикой, невыносимой смеси тоски и восторга. Теперь Бога не было — были только они. Сломленные, закаленные ядом, но все еще способные согревать друг друга в этой бесконечной стылой и сырой ночи.

Михаэль рванулся из сна, как из ледяной полыньи. Рука инстинктивно шарила по пустой простыне, пальцы судорожно сжимали смятую ткань, еще хранившую чужое тепло. Сердце в груди билось о ребра, как пойманная птица: Ушел. Бросил. Пропал в тумане. Ужас был почти физическим, тошнотворным.

Но Габриэль был здесь. Он сидел на шаткой табуретке у окна, сквозь которое пробивался мутный, серый свет хельмгардского утра. Зябкий, без сутаны, в одной сорочке, он сосредоточенно чесал свои роскошные золотые волосы старым деревянным гребнем Михаэля.

— Я взял твой гребень, ничего? — Габи обернулся, и в его миндалевидных синих глазах, все еще покрасневших от вчерашнего вина, промелькнула виноватая улыбка.

Михаэль просто кивнул, не в силах вытолкнуть из себя ни звука. Отпустило. Дыхание медленно возвращалось, но с ним пришло и осознание. «В порядке?» — пронеслось в голове горькой усмешкой. Разве это может быть в порядке? Он смотрел на Габриэля и видел в нем приговоренного к распятию. Сутана, брошенная на пол, была перепачкана портовой пылью и винными пятнами. Если он вернется в таком виде в собор, его не просто накажут. Золотой мальчик, гордость и прикрытие для самого гнилого рода в столице, не имел права на человеческую слабость. Сент-Клеры выставляли его перед собой, как драгоценный щит, прикрывая его сиянием мерзость своих дел. А архидьякон Валериан… этот «добрый дядюшка» с глазами паука не прощал пятен на фамильном золоте. Он просто доломает Габи. Окончательно.

«Что ты делаешь?» — кричало все внутри Михаэля. — «Опять норовишь самоубиться моим руками? Зачем ты пришел сюда, зная, что я не смогу тебя удержать, но и отпустить не в силах?»

Боль была такой острой, что сердце, казалось, раздулось и перекрыло горло, лишая кислорода. Михаэль встал, шатаясь, словно от удара под дых. Он подошел со спины, тяжело опустил руки на плечи Габриэля, впиваясь пальцами в тонкую ткань сорочки, и уткнулся лбом в его макушку. От Габи все еще пахло вчерашним отчаянием и треклятой розовой водой.

Габриэль замер. Он все понял — он всегда понимал Михаэля без слов, по одному лишь сбитому ритму дыхания. Он тяжко, надломленно вздохнул и отложил гребень. Тонкие пальцы быстро и привычно начали связывать золотые пряди в тугой, строгий узел — тот самый, что полагался по уставу. Маска благочестивого ангела возвращалась на место.

— Я проберусь тихо и осторожно, ладно, — тихо сказал он, накрывая ладонь Михаэля своей. — Как хочешь. Меня не поймают. Я умею быть тенью, Михаэль. Ты же знаешь.

Но Михаэль знал другое: там, в соборе, он был не тенью, а солнечным пламенем, которое Валериан медленно накрывал колпаком, пока оно не захлебнется в собственной гари.

Михаэль лежал на соломе, и холод коптильни подъедал его, пробираясь к костям, просачиваясь в них леденящим ядом, вырывая его из марева воспоминаний. Образ Габриэля, чешущего золотые волосы на шаткой табуретке, стоял перед глазами так четко, что Михаэлю казалось — протяни руку, и он коснется того самого деревянного гребня. Гребня, который он хранил как единственную святыню.

Ему хотелось остаться там. Запереться в этой душной каморке у порта, в той единственной ночи, где Габриэль был теплым и живым, а не застывшей фреской в позолоте Базилики. Ему хотелось спрятаться в памяти от всех миров сразу: от людей с их вечной жаждой до грязи и похоти, от демонов, грызущих его нутро, и от Бога, чье молчание стало для него оглушительным.

Но тьма внутри него, тот самый «железный точильщик», требовательно шевельнулся под ребрами.

Михаэль со стоном заставил себя сесть. Схватив самого себя за шиворот, почти удушив, он выдернул себя из прошлого. Нельзя было оставаться. Нельзя было забываться. Надо было вставать и идти в церковь. Сейчас он наденет маску «падре Граве», нацепит этот криводушный покой на лицо и пойдет благословлять город, который презирает. Потому что если он не придет, если он хоть на мгновение проявит слабость и все бросит — Мелисса пропадет.

Михаэль знал, знал до каждой капли своей «отравленной» крови, что он сам виноват в ее нынешней погибели. Это его глупость, его наглость четырнадцатилетнего мальчишки заставили ее медленно угасать, позволяя с чавканьем лакать ее жизненные соки упырю Олсону. Он не мог оставить Грача сейчас. Не имел права.

В груди жгло от воспоминания о том, как бессильно и жалко он проиграл битву за Габриэля. Как позволил подернутой золоченой пленкой, вонючей клоаке столицы затянуть его друга, превратив хрупкое живое чудо в овеществленное достоинство фамилии Сент-Клер. Он не защитил Габи. Он просто смотрел, как тот уходит в тень собора… Не догнал, не украл, не сбежал с ним за дальную, манящую дымку морского рассвета…

Михаэль поднялся, стряхивая солому с рукавов. Его движения были мертвецки замедленными, тяжелыми.

— Один раз я уже повел себя как слюнтяй, — прошептал он в пустоту коптильни, и его голос прозвучал как скрежет металла по камню. — Больше я этого не допущу. Даже если надорвусь и сдохну, да будет так, аминь!

Он зло усмехнулся, как висельник в лицо палача, и вышел в предутренний туман Бладхольма.

Церковные шпили уже прорезали мглу, напоминая ему о тюрьме, которую он сам себе выбрал. Но теперь у него была цель. Он запер чрево Мелиссы, он запер ее сердце для других — и он будет стоять на страже этого замка до тех пор, пока червь совести не доест его окончательно.

Габриэль остался заточенным, пожираемым заживо, золоченый кусочек за золоченым кусочком в грандиозной пиршественной зале Базилики Вечного Сияния. Его нынешний титул звучит до тошноты обманчиво возвышенно и чисто. Личный Секретарь-Адьютор Архидьякона Валериана. Михаэлю было до темноты в глазах больно об этом думать. Ему словно сыпали битое стекло в рот и заставляли глотать, раздирая все нутро…

Михаэль шел по просыпающемуся Бладхольму, и каждый шаг давался ему с трудом, словно он продирался сквозь густой кисель. Холод коптильни засел под кожей, заставляя мышцы ныть, а желудок — сжиматься от голодного спазма. Он смахивал слезы резким, злым движением ладони, размазывая по лицу сажу и дорожную пыль, пока редкие ранние прохожие не успели разглядеть слабость своего пастыря.

Когда он переступил порог храма, тяжелый запах застоявшегося ладана и старого камня привычно ударил в нос, возвращая его в роль. Пора было натянуть шкуру не мужчины, потерявшего все, а карающего инструмента божия.

Михаэль закрыл за собой тяжелую дубовую дверь, и кованый засов вошел в паз с влажным, плотоядным чавканьем, будто за спиной сомкнулись челюсти огромного, глубоководного гада, внырнувшего над пристанью нарочно, чтобы его сожрать. На глазах у Габи…

Здесь, в самой старой части церкви, время замирало. Стены, вросшие в скалу, казались продолжением самой земли — холодными, равнодушными и абсолютно глухими к чужому горю.

Он называл это место целлой. Это слово было его приграничной полосой между наивными, до скрипа зубов простыми местные жителями, для которых это было просто «жилище падре» или «келья».

Но Михаэль сам для себя оставил это лязгающее железными зубами латинское слово, которое отрезало их в семинарии от тепла и хоть какой-то справедливости, и пережевывало каждую ночь. Здесь внешнее скудное убранство обрамляло его внутренний ад. Он сел на край деревянного топчана. Тот обозленно скрипнул. Жесткое шерстяное одеяло кололо пальцы, напоминая о тех немногих ночах в Хельмгарде, когда он еще верил в возможность счастья, и о тех бесконечных часах в пещере с Мелиссой, когда он впервые познал вкус запретной, еретической силы — колдовство ночи, шепотки фэйри и зведное небо, полное вовсе не ангелов, а Лунарий, которые танцевали на границе света и тени, что прядут из лунного света нити, которыми связывают души живых с миром теней. Небосвод же — это огромный железный купол, который выковывает божественный кузнец. Звезды были летящими из-под его молота раскаленными искрами. Если поймать одну такую, выследить куда она упадет за лесом, то можно прошептать ей свое желание и она непременно исполнит! Михаэль ведь говорил Грачу, что она подрастет, наберется силенок, ноги станут крепче, и они обязательно пойдут выслеживать и искать такую звезду, откроют свою «небесную охоту»... он не просто болтал, он искренне строил план!

И нашел такую звезду, павшую с неба, златовласую и тонколицую. И желание его не исполнилось, его вырвали и изувечили, жалкие, алчные мрази, которые хотели эту звезду себе.

Михаэль замер. Его взгляд упал на стол — массивную глыбу черного дуба, заваленную свитками и приходскими книгами. Под ним, скрытая от глаз всего мира, находилась главная ценность его нынешней жизни.

Он опустился на колени прямо на голые плиты пола. Под распятием, в месте, которое должно было быть самым святым, он нащупал расшатанный край камня. С тихим скрежетом плита поддалась. Там, в темноте тайника, лежало его истинное «причастие»… деревянный гребень. Михаэль достал его дрожащими от холода пальцами. Простая вещь, сохранившая на себе невидимые следы светлых волос. В полумраке целлы гребень казался единственным теплым предметом. Михаэль прижал его к губам, закрыв глаза.

«Прости меня, Габи, — прошелестел он безмолвно. — Я здесь, в этой каменной дыре, стерегу твою память и ее погибель. И я не знаю, кто из нас троих проклят сильнее».

Снаружи раздался первый удар колокола. Служба начиналась. Михаэль спрятал гребень, задвинул плиту и встал. Лицо его снова стало неподвижной мраморной маской. Падре Граве готов был выйти к своей пастве.