Зал дома Олсона превратился в настоящий театр одного актера. Габриэль, облокотившись на резную спинку кресла, вещал — и его голос лился, как подогретый мед, тягучий, сладкий и липкий. Он говорил о вещах возвышенных и страшных с той легкостью, с какой палач рассуждает о чистоте стали.

— Ибо сказано: по трудам их узнаете их, — Габриэль обвел зал лучистым взглядом, и каждый прихожанин почувствовал, будто его коснулось крыло ангела. — Бладхольм трудился долго, в тени и холоде. Но Господь не забывает своих верных слуг. Праведные труды будут вознаграждены золотом, а грешники... о, возмездие для них будет столь же неизбежным, как восход солнца. Оно придет тихо, на мягких лапах, и заберет именно то, что они считали самым ценным.

Он повернулся к Михаэлю, и в этом движении была грация хищника, играющего с добычей.

— Мы ведь закончим наш начатый труд, не так ли, брат мой Михаэль? Мы доведет его до самого конца, до последней капли... веры.

Михаэль дернулся. Это было мимолетное движение — судорога, прошедшая по плечам, едва заметный нервный тик у глаз, который не заметил бы никто в зале, кроме Мелиссы. Для нее этот жест был громче крика: Михаэль боялся. Или, наоборот, он был в ужасе от того, как сильно он хочет чего-то, о чем говорит Габриэль, и у Мелиссы скорчилось от черного страха сердце. Что же ей не рассказали, от чего ее держал подальше Михаэль?!

Олсон, не замечая искр, летящих между священниками, грубо схватил Мелиссу за локоть и притянул к себе, усаживая на стул по правую руку.

— Сядь и не мельтеши! — прошипел он ей на ухо, обдавая запахом перегара и жирного гуся. — Ты хозяйка дома, а не судомойка. Веди себя достойно, как столичная дама. Если Степенство подумает, что мы тут дикие свиньи, я тебе шкуру спущу. Гляди, как он на тебя смотрел — благословил! Сиди ровно!

Мелисса опустила глаза, пряча едкую, черную усмешку. «А ты кто? Разе не дикая свинья?» — пронеслось у нее в голове. Она видела, как он потеет в своем багровом бархате, как жадно тянется к власти, которой никогда не сможет коснуться, и как он похож на борова, которого откармливают к убою.

Она не удержалась. Повинуясь внезапному злому импульсу, Мелисса под столом, скрытая тяжелой скатертью, резко и прицельно ткнула Олсона своим стальным наперстком прямо в бедро, в то самое место, где кожа была натянута сильнее всего. Олсон вздрогнул и подавился куском мяса, его лицо на секунду приобрело багрово-синюшный оттенок. Он хотел было рявкнуть, но наткнулся на внимательный, ледяной взгляд Габриэля, который, казалось, видел все даже сквозь дубовые доски стола. Хозяину дома пришлось лишь шумно выдохнуть и вытереть пот со лба, изображая глубокое волнение от речей гостя.

— Да, — тихо отозвался Михаэль, наконец обретая голос. Он посмотрел на Габриэля, и в этом взгляде Мелисса прочитала окончательный приговор. — Мы закончим его сегодня. Бладхольм готов принять свою награду.

В зале стало подозрительно тихо. Даже гвардейцы у дверей, одурманенные травами Мелиссы, казалось, перестали дышать. Все ждали завершения этого странного пира, не понимая, что «награда», о которой говорит Адьютор, уже стоит за их плечами, скаля острые зубы в ожидании команды.

Михаэль смотрел на Габриэля сквозь колеблющееся пламя свечей, и маска «Сиятельства» начала для него трескаться, осыпаться мелкой позолотой. Он видел то, чего не замечали захмелевшие гости и бахвалящийся Олсон.

Габриэль играл на пределе. Каждое его слово, каждый изысканный жест и благословляющий наклон головы стоили ему неимоверных усилий, словно он передвигал по залу невидимые фигуры святых в соборе. Тонкая испарина проступила на его лбу, отражая свет люстр, а в уголках глаз, затаенная в мелких морщинках, пульсировала такая черная, нечеловеческая усталость, что Михаэлю стало до онемения тошно. Это была усталость существа, которое слишком долго заставляли быть святым, пока внутри гнила рана.

Михаэлю захотелось ударить по столу так, чтобы полетели осколки драгоценного хрусталя Олсона. Ему хотелось вскочить и, сорвав голос, выгнать вон всю эту смердящую «знать», заставить замолчать жадного борова-хозяина и вытолкать взашей алых псов Валериана. Просто чтобы в зале воцарилась тишина. Чтобы Габриэль мог, наконец, сбросить этот проклятый горностай, положить голову на грубый дуб и закрыть глаза.

— Хватит… — беззвучно, одними губами произнес Михаэль.

Его рука непроизвольно потянулась к ножу для мяса, но пальцы лишь крепче сжали край стола. Он чувствовал, как Червь внутри него сворачивается от жалости, перемешанной с яростью. Это издевательство нужно было прекращать. Прямо сейчас. Пока Габриэль не сломался окончательно, превратившись в золоченые черепки прямо в этом почетном кресле.

Габриэль, словно почувствовав этот порыв, медленно поднял потемневшие веки. В его взгляде не было просьбы о помощи, лишь сухая, выжженная покорность своей роли. Но когда он увидел перекошенное от боли лицо Михаэля, в глубине его зрачков на секунду мелькнуло нечто живое. Он чуть заметно, почти неуловимо качнул головой. «Нет. До конца».

Мелисса, сидевшая рядом с Олсоном, переводила взгляд с одного на другого. Она видела эту немую сцену и понимала, что «настоящий муж», которого она ждала, окончательно исчез. Был только этот мужчина, готовый разнести мир в щепки ради одного вздоха своего бледного Адьютора. Олсон, не замечая грозовой тучи, нависшей над столом, снова потянулся к кубку.

— Ваше Степенство, а не пора ли нам... — начал он, облизывая жирные губы.

— Пора, — отрезал Михаэль, вставая так резко, что стул с грохотом отодвинулся назад. Его голос был подобен удару бича, заставившему всех вздрогнуть. — Пора совершить то, ради чего Господь привел вас в этот дом.

Он подошел к Габриэлю и протянул ему руку — не как слуга, а как равный, предлагая опору тому, кто уже едва держался на ногах от собственного величия.

Мелисса сидела неподвижно, как изваяние из черного камня, но внутри у нее все клокотало и пенилось, словно в забытом на огне ведьминском котле. Глядя на Габриэля, на его безупречный профиль и холеные пальцы, она чувствовала не благоговение, как все в этом зале, а первозданное, острое желание вскрыть его. Эта золотая скорлупа «Сиятельства» бесила ее до судорог. Она хотела содрать с него горностай, распороть шелковую сутану и запустить пальцы прямо в его грудную клетку — чтобы нащупать там живое, бьющееся сердце или же убедиться, что там лишь золотая пыль и битое витражное стекло столичной Базилики. Ее собственное сердце раскачивала ревность ведьмы к божеству. Михаэль смотрел на этого гостя с таким обожанием, с каким не смотрел на нее даже в самые жаркие и безумные моменты между ними, и Мелисса хотела поломать этого идола прямо на глазах у Михаэля.

Она представляла, как Габриэль сдается. Не красиво, не величественно, как в житиях святых, а отвратительно: со слезами, с кровью, с мольбой о пощаде в тех самых глазах, которые сейчас смотрели на мир свысока. Она хотела увидеть его раздавленным, чтобы эта его «пресвятая усталость» превратилась в обычный человеческий скулеж. Под столом ее рука снова нащупала наперсток, но теперь он казался ей жалким инструментом. Ей нужно было что-то покрепче.

— Сиятельный... — прошептала она едва слышно, и ее темная кайма губ дрогнула в предвкушении.

Она поймала момент, когда Михаэль отвлекся на Олсона, и впилась взглядом в Габриэля. Она хотела, чтобы он почувствовал ее ненависть, чтобы он понял: в этом доме есть кто-то, кто не ослеплен его блеском.

Она намеренно уронила салфетку и, наклонившись, коснулась краем своего острого наперстка его колена — не случайно, а с силой, оставляя зацепку на дорогой ткани и чувствуя под ней живое, дрожащее тепло. Она хотела растравить его, заставить совершить ошибку, сорваться на крик, показать свою слабую сущность. Мелисса знала: если она найдет трещину в его броне, она разорвет ее своими когтями до тех пор, пока от великого Адьютора не останется ничего, кроме дрожащей кучки плоти. И тогда Михаэль увидит, что его «ангел» — всего лишь еще одна жертва, такая же поломанная и грязная, как и они все в этом проклятом Бладхольме. Но чертов пресвятой даже не дрогнул, ни на миг его ресницы не встрепенулись, он словно замороженный, как сидел прямо так и продолжал, а на нее даже не глянул. Мелиссе от этой неживого ответа, словно бы она коснулась мертвеца, стало дурно. Не мог живой человек совсем никак ей не ответить! Но не мог же Габриэль и в самом деле быть святым, неуязвимым к боли!

Она ждала финала пира с нетерпением палача. Когда свечи догорят и они останутся в тени коридоров, Мелисса найдет способ всадить свою иглу глубже. Она не собиралась отдавать Михаэля без боя, даже если ради этого придется сжечь эту золоченую куклу до углей.

Пир угасал тягуче и неприятно, как фитиль в дешевом жире. Гости, отяжелевшие от еды и странного, давящего напряжения, царившего за столом, начали расходиться. Габриэль провожал каждого своей неизменной, любезной улыбкой. Он кивал, осенял их крестным знамением, и его движения были так отточены, что казались механическими. Для каждого у него находилось слово благословения, произнесенное тем самым медовым голосом, в котором Мелисса по-прежнему слышала лишь звон битого хрусталя.

Олсон был в ярости. Его лицо побурело, жилы на шее вздулись. Он видел, что гости уходят, впечатленные блеском Адьютора, но совершенно равнодушные к его, Олсона, стараниям. Никто не восхитился редкостью заморских специй, никто не оценил стоимость бархатных портьер. Все его траты, все его желание доказать, что он «свой» в высшем свете, разбились о ледяное величие Габриэля.

— Свиньи... неотесанные северные свиньи, — бормотал он, швыряя салфетку на залитую вином скатерть. Он метался по залу, провожая последних чиновников, и с каждым кругом все чаще прикладывался к кубку. Олсон пил жадно, в зюзю, пытаясь залить алкоголем жгучую обиду. Наконец, он попытался совершить финальный, самый изысканный реверанс перед Габриэлем, но ноги подвели его. Туша борова качнулась, он нелепо взмахнул руками и едва не снес подсвечник, полный горящих свечей прямо на бархат скатерти, прежде чем Михаэль подхватил его под локоть.

— Пора отдыхать, Торвальд, — сухо бросил Михаэль с холодной брезгливостью в глазах.

Он почти волоком потащил мычащего и спотыкающегося хозяина наверх. Шаги их затихли на лестнице, оставив внизу звенящую, пустую тишину.