Морозный воздух мгновенно столкнулся с удушающей волной тепла, запахом запеченного мяса и дорогого воска. Парадный зал бывшего дома фамилии Холлоу а нынче Олсон принимал «Пир Зимнего Солнцестояния», который Олсон, в своем неуемном стремлении подражать столичной знати, переименовал в «Великую Трапезу Рождества».

Усадьба содрогалась от натужного величия. Слуги, вышколенные до дрожи в коленях, кланялись так низко, что их лбы едва не касались натертых мастикой досок пола. Вся местная «знать» — судейские чиновники, разбогатевшие на торфе купцы и их дородные жены — выстроилась живой стеной, затаив дыхание перед блеском Базилики.

Олсон буквально светился. Его огромное тело, затянутое в камзол из багрового бархата, казалось, вот-вот лопнет от распирающей его гордости. Он шагнул навстречу гостям, раскинув руки, словно хотел обнять весь мир, а вместе с ним и ту непостижимую власть, что вошла в его двери.

— Ваше Степенство Адьютор! — пробасил он, и в его голосе смешивались приторное подобострастие и дикое, ядовитое торжество. — Мой дом освящен вашим присутствием! Бладхольм никогда не видел такой милости. Прошу, к столу! Здесь все — лучшее, что смогла дать эта суровая земля и мои скромные подвалы.

Он красовался, он павлином распускал хвост, ловя каждое движение Габриэля. Олсон не видел (или не хотел видеть), как Михаэль, стоявший на полшага позади Адьютора, смотрел на него с плохо скрываемым отвращением. Падре Граве теперь казался еще более резким, его лицо после прогулки на морозе превратилось в застывший барельеф из камня, а глаза лихорадочно блестели. Габриэль же снова был безупречен. Никто из присутствующих не смог бы заподозрить, что еще десять минут назад этот человек извергал портовую брань и жадно дышал в губы провинциального падре. Он плыл сквозь толпу, одаряя каждого мимолетным, благосклонным взглядом, который люди принимали за высшее благословение. Каждое его движение было выверено. Как он принимал подношения, как кивал старейшинам — это была высокая школа Валериана, превращающая человека в живую икону. На фоне серых лиц и тяжелых шуб горожан его золотая сутана казалась осколком упавшего солнца, слишком ярким и болезненным для этого хмурого края. Мелисса стояла по правую руку от Олсона, как того требовал статус «приличной супруги». Платье из тяжелого черного шелка душило ее, подчеркивая не только статус и богатство Олсона но и бледность и ту самую темную кайму полных губ, за которую ее порицали. На нее косились, думая, что она не замечает, пока она сосредоточенно следила за тем, как слуги суетятся с подносами и как гвардейцы Валериана, уже слегка «прикормленные» ее травами, заняли посты у дверей с лицами, подернутыми странной дымкой довольства.

Мелисса чувствовала, как Михаэль намеренно ее обходит, полностью отдавшись вниманием Габриэлю. Но ее взгляд был прикован к другому: к тому, как Габриэль, садясь во главе стола на место, предложенное Олсоном, незаметно коснулся края серебряного венца, который слуги предусмотрительно принесли из церкви.

— Чудесный пир, господин Олсон, — произнес Габриэль, и его голос заставил зал погрузиться в абсолютную тишину. — Но помните ли вы, что за каждым великим торжеством всегда следует расплата?

Олсон на мгновение замялся, его смех застрял в горле, но он тут же снова расплылся в улыбке, приняв слова Адьютора за глубокую церковную мудрость.

— Конечно, Ваше Степенство! Мы все грешны! Но сегодня — только радость! Вина! Сюда, самое старое из моих запасов!

Габориэль лишь плавно, царственно кивнул, на миг смыкая шелковые черные ресницы. Мелисса увидела в этом тайный знак, и не ошиблась — Михаэль сел напротив Габриэля. Между ними, через весь стол, заставленный яствами, протянулась невидимая нить, такая натянутая, что, казалось, она вот-вот звякнет и лопнет. Пир начался, но под звон кубков и хохот Олсона Мелисса отчетливо слышала, как за стенами дома воет ветер, призывая тех, кто не был приглашен к столу, но кого она всегда ждала ночами.

Зал тонул в тяжелом золотистом свете сотен свечей, а воздух, пропитанный ароматом запеченной дичи, казался густым и сладким, как патока. Габриэль сидел на почетном месте, прямой и неподвижный, словно изваяние из слоновой кости, и его голос, чистый и мелодичный, заполнял пространство, околдовывая горожан.

— Удивительно, — произнес Габриэль, обводя зал медленным, властным взглядом. — В Базилике много говорят о суровости севера, но я вижу здесь порядок, которому позавидовали бы столичные приходы. Такая строгая религиозность, такая верность догматам... Бладхольм под вашим началом, господин Олсон — настоящий оплот веры.

Олсон, чье лицо от выпитого вина стало цвета сырой говядины, довольно крякнул и выпятил грудь, едва не сбив кубок со стола. Верховный магистрат Эрик фон Штиль же недовольно поджал губы, уязвленный этим намеренной ли, случайной ли “путаницей” от Адьютора.

— А женщины? — продолжал Габриэль, и его взор остановился на Мелиссе. — Редко встретишь такую скромность и смирение. Госпожа Олсон — истинное украшение этого стола. В ее молчании больше благочестия, чем в тысячах молитвенных слов.

На мгновение взгляд Габриэля метнулся к Михаэлю. В глубине его глаз вспыхнула и тут же погасла едва видимая, ледяная и злая усмешка. Он словно забавлялся тем, как легко вписывает ведьму в канон церковной святости. Михаэль, поднесший кубок к губам, прикрыл глаза, пряча ответную улыбку за холодным серебром. Он знал, чего стоит это «смирение» и сколько бесов спит в складках черного платья Мелиссы.

Олсон, раздувшись от похвалы, подался вперед, опираясь локтями на стол.

— Вы верно заметили, Ваше Степенство господин Адьютор! — пробасил он, обдавая соседей запахом дорогого хереса. — Крепкий дух, хозяйственность — на этом я стою. Хотя, признаться, душа моя всегда тяготела к столице. Бладхольм для меня тесноват, я ведь, если честно, сам по себе человек столичного размаха, волей случая оказавшийся в этой глуши ради блага церкви и... кхм... порядка.

Он обвел взглядом присутствующих «знатных» горожан, которые подобострастно закивали, опасаясь хоть звук издать без разрешения Адьютора. Олсон чувствовал себя полководцем, принимающим императорского посла.

— Все у нас есть, — продолжал он, понизив голос до доверительного гула, — и дисциплина, и достаток. Вот только... наследника пока не бог не дал. Пусто в колыбели. Но я верю, что теперь, с вашим благословением, Ваше Степенство, небо смилостивится. Уж от такого гостя молитва дойдет быстрее, а?

Габриэль медленно повернул точеную голову к Олсону. В этот момент он выглядел так, будто само провидение заговорило его устами.

— Наследника? — Габриэль чуть наклонил голову, и рубины на его кресте хищно блеснули. — Господь дает плоды лишь той почве, что готова их принять. Благословение — вещь опасная, господин Олсон. Оно дает человеку именно то, чего он заслуживает на самом деле.

Он протянул свою тонкую руку в белоснежной перчатке и коснулся края кубка Олсона, словно освящая его.

— Будьте уверены, — добавил Габриэль с тихой, зловещей нежностью, — после сегодняшней ночи ваш дом изменится навсегда. Вы получите именно то «продолжение», которое посеяли в этих стенах.

Михаэль почувствовал, как по спине пробежал холод. Он видел, как Мелисса вздрогнула, а Точильщик внутри него довольно свернулся клубком. Олсон же, не почуяв яда в словах Адьютора, радостно расхохотался и хлопнул ладонью по столу так, что зазвенела посуда.

— Золотые слова! За благословение Вашего Степенства! За наследника Бладхольма! — взревел он, осушая кубок до дна.

Габриэль отправил взглядом тайное послание Михаэлю поверх головы смеющегося хозяина дома, которое прочитала и Мелисса: «Смотри, он сам пьет свою погибель, а я лишь подаю ему кубок».

Шум за столом мгновенно стих, когда Габриэль медленным, властным жестом поманил Мелиссу к себе. Так владелец подзывает редкое, опасное животное, чтобы убедиться, что цепь все еще крепка. Олсон, сияя от гордости, подтолкнул жену в спину:

— Иди, иди, Мелисса! Сам Адьютор хочет коснуться тебя своей милостью!

Мелисса подошла. Она чувствовала, как каждый шаг дается ей с трудом, словно воздух превратился в густую смолу. Когда она остановилась перед Габриэлем, он не стал класть руку ей на голову. Он просто смотрел и взгляд его был жутким. Это не были глаза священника или даже «Зеркала» Валериана. На Мелиссу смотрели два бездонных колодца, в которых плескалось знание о каждой капле яда, о каждом шепоте ее бесов, о каждой ночи, проведенной в руках Михаэля. Габриэль видел ее насквозь — не как грешницу, а как родственную душу, выкованную в таком же аду, только в золотом переплете. Габриэль наклонился к ней, и его лицо оказалось пугающе близко.

— Благословляю тебя, дочь моя, — произнес он.

Его голос был тихим, предназначенным только для нее, но Мелисса вздрогнула. Она отчетливо услышала звон битого стекла — холодный, режущий звук, будто тончайший хрусталь Базилики разбился о камни Бладхольма.

— Да получишь ты то, чего жаждет твое нутро, — продолжал Габриэль, и его губы едва заметно дрогнули в подобии благословения, которое больше походило на проклятие. — Пусть чрево твое станет сосудом для того, кто уже стоит за порогом.

Мелисса застыла, от слов его по коже пополз иней. Она видела, как в глубине его зрачков пляшут темные угли, отражая ее собственный страх и ее собственную тьму. Габриэль, искушенный в издевательствах Архидьякона и всей Базилики, сейчас совершал свое собственное «таинство», превращая мечту Олсона в кошмар, который скоро обретет плоть.

Михаэль, наблюдавший за этой сценой, сжал ножку кубка так сильно, что костяшки побелели. Он видел этот «стеклянный» блеск в глазах Габи и понимал: тот больше не играет роль. Он действительно привез исполнение зловещего обещания, и Мелисса только что стала его первой невольной частью.

Габриэль отстранился, и жуткое выражение мгновенно сменилось маской безмятежности.

— Ступай с миром, госпожа Олсон. Твое Рождество будет... незабываемым.

Мелисса отступила назад, чувствуя, как в ушах все еще звенит этот разбитый хрусталь. Олсон радостно хохотал, принимая поздравления соседей, не замечая, как его «скромная жена» побледнела до синевы, а в ее взгляде появилось нечто такое, от чего даже его прикормленные бесы в ужасе забились по углам.