Одарка тряслась так, что венчальный венец над ее головой, который бережно держала испуганная подружка, мелко подрагивал. Губы девки, искусанные за эти три дня от глухой, безысходной тоски и страха, распухли и дрожали.

Одета она была по-богатому, как и подобает невесте с хорошего честного дома. На ней была белоснежная полотняная сорочка, густо расшитая по рукавам красными и черными нитями, тяжелая шерстяная плахта, подпоясанная широким тканым поясом, а на шее тяжелым грузом лежали ряды красных коралловых бус. Голову девки украшал пышный венок из барвинка и ярких лент, но это девичье убранство уже через час снимут, чтобы навсегда спрятать ее косу под бабий очиток.

Сам обряд шел своим чередом под заунывное, торжественное пение церковного хора. Старый священник в золоченой ризе, окутанный клубами пахучего ладана, медленно провел молодых вокруг аналоя. Затем Богдан и Одарка встали на вышитое подножье — рушнике, и все бабы в церкви зашептались, заметив, что невеста ступила на него первой. По приметам — быть ей главной в доме, да только какая уж тут власть, когда в глазах девки застыл смертный ужас.

Жених и невеста держали в руках венчальные свечи. Воск плавился, капал на пальцы, пока молодые трижды обменивались кольцами в знак вечной верности перед Богом. Богдан изо всех сил старался держать спину, фронтовая выправка не давала ему рухнуть прямо пред алтарем на глазах у всего села. Но лицо его было страшным: щеки запали так, словно он месяц голодал в окопах, под глазами залегли черные круги, а кожа отливала нехорошей, восковой желтизной. Земля уходила у парня из-под ног, но он упорно смотрел перед собой, на лик Спасителя, не понимая, какая болезнь выпила его силы за одну ночь в отцовской хате.

Андрий стоял чуть поодаль среди дружкóв, лениво опершись плечом о деревянную колонну. Вышитый рушник пересекал его уверенно расправленную грудь, а на губах блуждала довольная, издевательская усмешка. Он переводил взгляд с бледного лица жениха на дрожащую Одарку и думал с черным, хозяйским восторгом: «Ничего... Ничего, парень молодой, хоть и седой. Поживет еще. Земля его поднимет, баба обласкает, и чистая, горячая кровь наполнит этот кувшин снова. А как наполнит — я опять приду. Будешь ты у меня, Богданушка, вечным колодцем, послушным моим телком...»

Андрий обвел ленивым, сытым взглядом притихшую церковь. Он смотрел на кланяющихся баб, на умиленно утирающих слезы старух, на захмелевших дружков — и внезапное, глубокое озарение прошибло его сознание. Вот почему стригои Домнула никогда не жрали своих жертв досуха. Вот почему они месяцами держали при себе несчастных «невест», не убивая, а лишь позволяя им дышать и потихоньку, капля за каплей, отдавать свою кровь. Длилось это долго, так невыносимо долго, что несчастный человек, запертый в этом кошмарном мороке начинал молить лишь об одном — о благословенной смерти. Но смерть к нему не приходила, пока хозяин не позволял.

Андрий перевел взгляд на Богдана, который как раз неуверенно целовал в губы свою новоиспеченную жену под зычное попóвское «Аминь».

«Вот и мои кувшины да крынки долго продержатся, — с упоением подумал стригой, чувствуя, как во рту снова сладко зазудели скрытые штыри зубов. — Будут наполняться снова и снова. Жизнь в долине сытая, земля жирная, кровь у них возобновляется быстро…» Ему сделалось невероятно, дьявольски весело. Венчание закончилось, народ с шумом и песнями хлынул из притвора наружу, к накрытым столам, а Андрий шел позади всех, развлекаясь дивной, новой игрой. Он глядел в спины колыхающейся толпе и мысленно примерялся к каждому, деля село на свои личные запасы:

«Так… Вот Одарушка — это ладная, хрупкая крынка с парным молоком. Чуть пригубишь, припрячешь в погреб под бузину, пускай остынет. Богдан — тот, конечно, тяжелый, глиняный кувшин с крепкой медовухой. А вон староста идет, пузатый, в расшитом кафтане… Этот — целая бочка, до краев налитая густым, старым вином. На всю зиму хватит, коли аккуратно цедить».

Андрий шагнул на залитое солнцем крыльцо, щурясь от яркого майского света. Вокруг него кружился, пел и смеялся человеческий мир, и никто из этих веселых, хмельных людей не понимал, что они больше не хозяева в своих хатах. Они были лишь посудой в кладовой порченого казака, и он собирался пить из них долго, очень долго.

Андрий дождался, пока молодые выйдут на церковное крыльцо под град бросаемого в лица жита и мелких медных монет. Свадебный гул стоял такой, что закладывало уши, мужики уже вовсю прикладывались к флягам, празднуя воссоединение первой пары на селе после войны.

Стригой протиснулся вперед, вальяжно расталкивая захмелевших сватов, и встал прямо перед Богданом. Он широко, по-братски улыбнулся, глядя в запавшие, изможденные глаза фронтовика, и заговорил — громко, чтобы слышали вокруг, но вкладывая в каждое слово тонкую, издевательскую издевку:

— Ну, с законным браком тебя, Богданушка! Наконец-то дорвался до девичьего тела. Ты уж сегодня ночью не срамись перед молодой женой, покажи казацкую доблесть. Главное — спи крепче, сон для молодого мужа первое дело, силы беречь надо!

Богдан лишь слабо кивнул, силясь улыбнуться в ответ, но по загривку у него снова пополз тот самый липкий, животный холодок, от которого сводило челюсти. Андрий чутко чуял это, и от сладости Богдановского страха сводило ему зубы тайное удовольствие. Богдан послушно принял тяжелое рукопожатие Андрия, даже не догадываясь, что его «названый брат» только что расписал его жизнь наперед.

Андрий перевел взгляд на Одарку. Девка стояла ни жива ни мертва, комкая в кулаке край расшитого рушника. Стригой поймал ее безумный, мечущийся в панике взор и заговорщически, нагло подмигнул ей. Этим коротким жестом, скрытым от чужих глаз, он ободрял ее, без слов напоминая о ночном уговоре под тыном: «Я здесь, Одарушка. Делай, как я научил — палец кольни, кровь пусти, и все будет шито-крыто. Дурак твой пьяный ничего не поймет».

И Одарка, поймав этот взгляд, вдруг шумно, судорожно выдохнула. Ее обкусанные губы перестали дрожать, а в глазах на мгновение блеснула слепая, глупая надежда. Она ведь действительно держалась сейчас только на нем, на его ледяной уверенности и стригойском мороке. Богдан казался ей чужим, пугающим незнакомцем, отец — лютым палачом, побившим за срам, и лишь Андрий, ее тайный ночной хозяин, виделся ей единственным спасением и опорой в этом кошмаре.

Она не понимала, глупая крынка, что это спасение — никакое не спасение, а петля на ее шее.

Андрий втихаря ухмыльнулся, отступил в толпу гостей и первым потянул из кармана целковый, крича музыкантам, чтобы играли веселее. Праздник покатился к столам, и чад людского веселья окончательно скрыл черную тень, соткавшуюся вокруг молодых.

Андрий обвел тяжелым, затуманенным хмелем взглядом разгоравшуюся во дворе старосты гулянку. Горланили дружки, бабы так лихо притоптывали под гармошку, что пыль столбом стояла над плетнями, звенели чарки с горилкой, — людской муравейник жил, пил и радовался. Но среди этого хмельного шума Андрий быстро нашел ее. Домника. Строгая, высокая, ладная, как молодая тополинка. Она стояла у раскидистой яблони, опустив глаза в землю. Все девки вокруг нее смеялись, шушукались, перемигивались с парнями, обменивались солеными шутками, а эта — как дерево. Застыла, не веселится, словно и не на свадьбе вовсе, а на поминках по собственной душе. И Андрий знал, чьих рук это дело. Порченый казак впился в нее взглядом, ощущая, как внутри снова ворочается та самая недавняя сытая похоть, смешанная с желанием сломать, подчинить эту праведницу.

— Не глазей так, Андрийко, ты чего? — раздался сбоку тихий, скрипучий голос.

Андрий вздрогнул, но взгляда от Домники не отвел. К нему подошла тетка Мирца, которая видела людей насквозь и слишком хорошо знала своего племяша, чтобы разглядеть, какая чернота скрывается за его красивым лицом.

Андрий хмуро, недовольно мотнул головой, но тут же поспешил нацепить на себя привычную человеческую личину. Прикинулся совестливым, жалостливым парнем, чтоб не дай Бог тетка не догадалась, какие скверные, плотоядные мысли крутятся сейчас в его пьяной голове:

— Да вот думаю, тетка Мирца... Война-то вон как хлопцев наших покосила. Полсела в сырой земле гниет, Богдан вон едва живой вернулся, седой весь. За кого теперь девка пойдет? Пропадет ведь такая красота ни за грош, замуж выдавать не за кого.

Мирца жалостливо поцокала языком, качнув головой в темном платке, и поверила — уж больно складно Андрий пел, больно тоскливым сделалось его лицо.

— Да, правда твоя, сынку, беда... — вздохнула старуха, косясь на Домнику. — Столько парней справных полегло. Ну да ты за старостову дочку не кручинься, эта не пропадет. К ней вон городские уже сватаются, купчики какие-то. Отец-то ее не зря по ярмаркам возил, миру показывал. Так что найдут ей долю в городе, подальше от наших мест.

Андрий так и замер с недопитым ковшом у рта. Он буквально зубами зацепился за это слово:

— Городские?.. Ишь ты! Интересно.

Тетка Мирца уже отошла к бабам, а Андрий все стоял, и ледяная, безумная ухмылка медленно раздвигала его губы. Городские, значит? Он посмотрел поверх плетней, туда, где за холмами и лесами лежал большой, неизведанный мир, полный сотен и тысяч таких же «кувшинов» и «крынок», не знающих страха перед Железным Пиком. Границы его личных владений, его тайной ночной кладовой, внезапно раздвигались далеко за пределы этой Богом забытой долины. И это было куда забавнее, чем просто потешаться над пьяным Богданом.

Андрий развернулся во всю ширь своего стригойского хмеля, издевательски веселясь на этой свадьбе. Для всего села он был просто лихим, дорвавшимся до бесплатной горилки казаком — громче всех хохотал, сыпал шуточками, хлопал мужиков по плечам и шел первым в пляс, заставляя пыль лететь выше плетней. Но за этой показухой хмельного разгула, кружась по двору, он, точно волк вокруг овчарни, подбирался к Домнике. Каждое его движение, каждый широкий шаг приближали его к строгой девке, стоявшей у яблони.

А Одарка... Одарка глядела на него не отрываясь. Для нее в этом шумном, пьяном вертепе не существовало больше ни молодого мужа, ни гостей. Изможденный Богдан сидел за столом, тяжело уронив голову на руки, а его венчаная жена ловила каждый вздох порченого казака, готовая каждую секунду сорваться в крик от удушающего страха и безумной надежды. Она сама не понимала, чего так боится и на что, дурища, так надеется, но раздирало ее нешуточно.

Андрий это видел. И, забавляясь, то и дело подавал ей тайные знаки — показывал несчастной крынке, что он все еще здесь, с ней, держит все под своим присмотром. Проходя мимо свадебного стола, он как бы невзначай приостановился, ласково и крепко тронул Одарку за подрагивающее плечо и громко отвесил Богдану очередную шутку:

— Ну что, жених, гляди, какая краля тебе досталась! Береги девку, а то уведут!

Одарка от этого прикосновения едва не лишилась чувств, но ледяные пальцы Андрия коротко, успокаивающе сжали ее ключицу, мол: «Шито-крыто, девка, помни уговор!»

Чуть позже, очутившись уже на другом конце двора, почти у самого плеча Домники, Андрий обернулся, поймал умоляющий взгляд Одарки и высоко, с наглой ухмылкой поднял в ее сторону наполненный кубок, словно безмолвно салютуя ее девичьему позору. Одарка судорожно сглотнула и послушно уткнулась в тарелку, свято веря, что стригой защищает ее от Богданова гнева.

Утихомирив одну, Андрий наконец скользнул взглядом снизу вверх — прямо по Домнике. Он стоял так близко, что чувствовал запах ее чистой, несмятой сорочки, и его пьяная голова закружилась с новой, чисто мужицкой силой. Пора было приниматься за городскую невесту. Андрий шагнул еще ближе, мазнув своим широким плечом по ее рукаву, словно случайно, в тесноте свадебного двора. Но едва его ледяное тело вскользь коснулось холщовой сорочки Домники, как девку прошибло крупной, неудержимой дрожью от затылка до самых пят. Она резко вскинула голову, ловя ртом воздух, и в ее расширившихся, потемневших глазах Андрий прочитал то, чего так долго ждал.

Попалась... Сама не заметила, как увязла в его омуте, как сдалась этой грешной, удушливой тяге. Теперь никакие молитвы и святые углы ее не спасут.

Стригой даже не повернулся к ней, продолжая делать вид, что смотрит на пляшущих мужиков, но его губы шевельнулись, и в самое ухо Домнике полетел едва уловимый, горячий и страшный шепот:

— Как сумерки начнутся... ступай под старую яблоню, что за поповой конюшней. Приходи, Домнушка. Буду ждать.

Она ничего не ответила, лишь судорожно сжала пальцы, ломая ветку яблони, у которой стояла, но Андрий знал — придет. Куда она денется, когда морок уже влился в ее праведную кровь.

Там, за поповой конюшней, действительно было глухо, дико и тихо. Туда годами никто из приличных людей не совался — бурьян в человеческий рост, крапива да старая, корявая яблоня, которая уже и не цвела почти. Андрий, уходя прочь в толпу, мрачно ухмыльнулся, вспомнив это место. Сколько же он дури там натворил, когда еще был живым, глупым отроком! И девок там зажимал, и с хлопцами ворованную у отца горилку пил, и в карты на щелбаны играл до первых петухов...

Тогда это были простые, шальные мужицкие грехи. Теперь под этой же яблоней оборвется чистая жизнь старостовой дочки. Городские купчики, говорите, сватаются? Пускай сватаются. Только из этой глухой крапивы Домника выйдет уже отмеченной нечистой печатью, и в свой этот город она повезет не девичью невинность, а темный, неисцелимый голод своего ночного хозяина.