Джереми остановился у самого порога, не оборачиваясь. Рубашка свободной, чистой волной опускалась до бедер, скрывая тело, но подвернутые штаны оставляли эти безупречные, мученические стопы на растерзание капитанскому взгляду. Они белели в полумраке каюты, словно высеченные из мрамора.

— Клякса... — тихо, почти невесомо напомнил мальчишка, глядя на закрытую дверь. — Вы приказали переписать журнал, мой капитан. Мне забрать его с собой?

Этот вопрос, заданный тем же ровным, лишенным страха голосом, прозвучал как скрытый вызов. Джереми предлагал забрать испорченную улику их общего безумия, унести ее в общий кубрик или в свою тесную каморку, оставив Кристофера наедине со стерильной пустотой стола.

Хейл с трудом перевел дыхание. Воздух в каюте казался раскаленным, хотя за тонкими стеклами иллюминатора бесновался ледяной ночной океан. Каждое слово давалось с боем. Он понимал: если парень уйдет с этим журналом, он унесет с собой часть его, Кристофера, власти.

— Оставь, — вытолкнул из себя капитан, так и не сдвинувшись с места. — Возьми чистые листы в шкафу. Перепишешь здесь. Завтра на рассвете я лично проверю каждую цифру.

Джереми медленно повернулся вполоборота. В его серых глазах, на самом дне прозрачных зрачков, на мгновение промелькнуло что-то похожее на глубокое, хищное удовлетворение. Он принял условия. Этот трюм, эта каюта, этот фрегат — все окончательно превращалось в их персональный алтарь, где жертвой, вопреки всем морским законам, становился тот, кто держал в руках плеть.

— Как прикажете, — едва слышно отозвался юноша.

Он плавно шагнул обратно к столу, и Кристофер против воли снова опустил глаза, гипнотизируя взглядом его мягкие, бесшумные шаги. Медленный опиумный дым их тайны растекался все гуще, лишая обоих возможности вернуться назад.

Босые стопы плавно перетекали по темным, истертым доскам. В этом движении сквозила завораживающая покорность, словно он шел не в угол каюты, а на собственное распятие. Каждый шаг легок и точен, в изгибе подъема и бледной коже просвечивало такое же хрупкое, каноническое совершенство, как на старинных полотнах, изображающих стопы Христа перед восхождением на Голгофу.

Джереми плавно опустился на стул у капитанского стола. Вместо того чтобы сразу взяться за перья, он откинулся на спинку и неторопливо положил ногу на ногу, обнажая тонкую щиколотку и идеальный подъем. В этой позе, в этих неприлично длинных, изящных ногах и расслабленной осанке было столько вызывающего, дворянского высокомерия, словно это не он только что стоял под суровым осмотром лекаря, а сам Кристофер пришел к нему на поклон.

В горле у Хейла пересохло. Он почувствовал, что буквально задыхается в замкнутом пространстве собственной каюты. Невыносимо. Этот мальчишка заполнял собой весь воздух.

— Мне каждый твой день контролировать?! — сорвался на хриплый, глухой рык капитан, шагнув вперед. Ему нужно было вернуть ускользающую власть, разбить эту небрежную, сводящую с ума грацию.

Джереми не вздрогнул. На его лице расцвела легкая, абсолютно безмятежная улыбка, а крошечная родинка у самых пухлых губ словно ядовито подмигнула Кристоферу из полумрака.

— Если на то ваша воля, мой капитан... — мягко, с вкрадчивой готовностью отозвался он.

— Я имел в виду, почему ты босой?! — перебил его Хейл, теряя остатки самообладания и указывая на его обнаженные стопы. — Холодно! Палуба ледяная, а лекарь только что бормотал про лихорадку!

Кристофер почти физически ощущал, как его напускная злость и командирский тон трещат по швам, превращаясь в глупую, беспомощную заботу, которую Джереми принимал как очередную, самую сладкую дань.

— Виноват, — сказал он певуче, и этот мягкий, текучий голос прозвучал почти как ласка. — Я привык к холоду, не заметил, мой капитан!

Он произнес это, не отводя взгляда. Смотрел снизу вверх, прямо в глаза Кристоферу, и в этом тихом, вкрадчивом «мой капитан» послышался настоящий шепот шлюхи — профессиональный, порочный, бьющий точно в самые темные, потаенные углы мужского самолюбия. Так зовут тех, за кем готовы идти на эшафот, забыв про честь и Небеса.

Но глаза его при этом оставались чище неба над Атлантикой после шторма. Ни капли фальши, ни намека на грязь — чистая, прозрачная вода, в которой тонуло все капитанское благоразумие.

Хейл замер, пойманный в эту невыносимую ловушку между ангельским взглядом и греховным шепотом. Джереми медленно опустил ногу, и его босая стопа вновь коснулась ледяного дерева палубы, но Кристоферу казалось, что этот холод теперь выжигает его собственное сердце. Капитан судорожно сжал кулаки, чувствуя, как этот мальчишка одним лишь звуком своего голоса превращает грозного командира фрегата в безвольного раба.

Мысль обожгла изнутри, дикая, безумная — схватить, прижать к себе, вжаться пальцами в эту белую рубашку, сминая, ломая его идеальную, невыносимую позу. Кристофер рванулся назад, словно от сильного удара. Воздуха в легких не осталось совсем, в ушах звенело от бешеного стука крови.

Он не помнил, как развернулся. Сделал широкий шаг, толкнул тяжелую дверь и буквально вылетел вон из душной, пахнущей грехом каюты, едва не сорвав петли.

Капитан почти бежал по полутемному коридору. Ему срочно нужен был глоток молитвы — холодный, чистый, спасительный, который выжег бы этот опиумный туман из головы. Хейл направился прямиком в судовую часовню, цепляясь за эту мысль, как утопающий за обломок мачты. Ему нужно было упасть на колени перед распятием, закрыть глаза и молить Бога вернуть ему разум.

Но даже в этом полумраке, среди качки и скрипа шпангоутов, он кожей чувствовал: команда следит. Матросы в проходах провожали его удивленными, настороженными взглядами. На фрегате Королевского флота ничего нельзя было скрыть — ни слишком долгий визит лекаря, ни яростный крик командира, ни то, с каким диким, потерянным лицом их железный капитан сейчас шел искать своего Бога.

Он упал на колени перед грубым деревянным распятием, даже не заметив, как больно дерево резануло суставы через сукно брюк. Сцепил пальцы в замок с такой силой, что свело костяшки, и закинул голову вверх, к безмолвному лику Спасителя. Губы задвигались, ловя спасительные, веками намоленные латинские строки, но из горла вырывалось лишь бессвязное, рваное бормотание. Святые слова крошились, теряя всякий смысл, путались с тяжелым дыханием и превращались в кощунственный бред. Он пытался воззвать к небесам, но перед глазами, выжженная на обратной стороне век, стояла совсем другая картина.

Улыбка... Эта безмятежная, едва заметная дуга пухлых губ, в которой крылось больше яда, чем во всех змеях южных морей.

Родинка... Крошечная, темная точка, заставившая капитана Королевского флота позабыть о чести и присяге. Она мерещилась ему везде — на белой рубашке, на стенах часовни, подмигивающая, манящая прямо в ад.

Стопы... Мраморные, безупречные, плавно мелькающие по ледяной палубе. Стопы мученика. Стопы Христа, идущего на Голгофу, которые Кристоферу больше всего на свете хотелось целовать и ломать одновременно.

— Боже, очисти... отврати... — хрипел Хейл, вжимаясь лбом в холодный алтарь, но вместо раскаяния чувствовал лишь, как медленный, маслянистый дым чужого присутствия заполняет саму часовню, окончательно отрезая его от неба.

Он проторчал там долго, до полного, свинцового оцепенения в мышцах, пока колени не превратились в сплошное страдание, а губы не высохли от бесполезного, зацикленного шепота. Кристофер застыл перед распятием, потеряв счет минутам и склянкам. Он не знал — и боялся себе признаться, как сильно хотел знать, чем сейчас занят его Балеринка там, в капитанской каюте или на полутемных палубах фрегата.

А Балеринка времени зря не терял.

Пока командир задыхался в бесплодной борьбе со своими демонами, мальчишка медленно, но верно покорял заскорузлых, порочных псов моря — старую команду, которая сожрала бы любого чужака и не поморщилась. Но Джереми действовал ювелирно. Без высокомерия, без столичного апломба. Он подходил к суровым, пахнущим дегтем и дешевым табаком матросам аккуратно, почти робко, с той самой ангельской чистотой в глазах, которая так дико контрастировала с его шепотом.

Он обращался за советом. То тихо спрашивал у боцмана, как правильно крепить листы, чтобы их не унесло сквозняком при шторме, то интересовался у старого кока, чем лучше оттирать чернильные пятна с пальцев. Порочные, прожженные грехом пираты и ветераны флота, привыкшие к ругани и плетям, таяли под этим кротким, внимательным взглядом. Они и не замечали, как этот изящный, босоногий юноша, словно сплетая невидимую паутину, шаг за шагом подчинял себе весь корабль, заставляя суровых волков смотреть на себя с невольным, благоговейным трепетом.

Джереми стоял у грот-мачты, держа в руках тяжелый, тугой моток просмоленного каната. Рукава его просторной рубашки были закатаны, обнажая бледные, хрупкие предплечья, которые смотрелись нелепо и почти святотатственно на фоне просмоленного дуба и грубого железа.

Рядом, переминаясь с ноги на ногу, высился старик Бакли — угрюмый, щербатый матрос с лицом, похожим на сушеную воблу, и репутацией человека, который за лишнюю порцию рома мог перерезать глотку родному брату. От него несло перегаром, соленой треской и застарелым потом.

— Дядя Бакли, — раздался тихий, певучий голос Джереми, заставивший старого пирата вздрогнуть. Мальчишка преданно и кротко заглянул ему прямо в глаза, удерживая тяжелую снасть тонкими пальцами. — Покажи, Христа ради, как вязать этот узел... Ну, тот, что вы держите при шторме. У меня пальцы глупые, капитанский журнал чернилами марают, а здесь... никак не сдюжу. Научи, будь милостив.

Бакли осклабился, обнажив гнилые зубы, и сделал шаг вперед, обдавая юношу удушливым жаром. В его затуманенных глазах вспыхнул грязный, сальный огонек. Такой малец на военном корабле — добыча редкая, и старый пес моря слишком хорошо знал, как ломают подобных «балеринок».

— Научить? — прохрипел матрос, нарочито медленно заходя со спины и накрывая ладони Джереми своими огромными, заскорузлыми, покрытыми шрамами клешнями. Он прижался к нему почти вплотную, так, что его жесткая борода царапала бледную шею юнги. — Узлы, парень, дело хитрое. Тут не пальчиками шелковыми водить. Тут силу надо чувствовать. Потерпишь, если больно будет?

Джереми не отпрянул. Он даже не вздрогнул от этого срамного, тяжелого давления. Напротив — он плавно, с мучительным изяществом подался назад, точь-в-точь как в каюте у Кристофера, позволяя матросу ощутить хрупкость своих лопаток сквозь тонкую ткань.

Он повернул голову, и его пухлые губы оказались в дюйме от грязной щеки Бакли. Родинка в уголке рта дразняще приковала к себе взгляд матроса, а глаза — чистые, прозрачные, как ангельское небо — оставались абсолютно безмятежными. В них не нашлось страха, одна только зловещая, порочная готовность принять любой удар.

— Если надо потерпеть — потерплю, — едва слышно прошептал Джереми, и этот шепот шлюхи, завернутый в ангельскую плоть, ударил Бакли прямо в подколенья. — Главное, научи так, чтобы капитан остался доволен. Помоги мне, Бакли...

Старый матрос замер, словно его обухом по голове ударили. Вся его похотливая, звериная спесь разом испарилась, сменившись каким-то диким, благоговейным суеверием. Этот мальчишка не защищался, не звал на помощь — он стоял перед ним, беззащитный и совершенный, как икона, которую Бакли только что собирался осквернить. И от этой его покорной, царственной грации у заскорузлого пирата перехватило дыхание.

Бакли медленно, бережно ослабил хватку. Его грубые пальцы теперь не хватали, а почти благоговейно направляли руки Джереми, завязывая петлю.

— Вот так, малец... — глухо, с неожиданной, хриплой нежностью пробормотал старик, глядя на Джереми уже не как на добычу, а как на божество, за которое он теперь, не задумываясь, выпустит кишки любому на этом фрегате. — Вот так держи. И никакой шторм не сорвет.

Джереми мягко улыбнулся, и в этой улыбке скользнуло едва заметное, торжествующее пламя. Еще один заскорузлый пес Королевского флота лег к его босым стопам.

Кристофер, только что поднявшийся из душной темноты часовни, замер на полуюте. Картина, открывшаяся ему у грот-мачты, заставила его буквально захлебнуться яростью, пополам с леденящим, удушливым страхом и бешеной ревностью. Бакли — этот грязный, щербатый пес — стоял слишком близко, почти благоговейно придерживая Джереми за руки, а Балеринка, склонив голову, едва заметно улыбался. Команда, затаив дыхание, наблюдала за этой сценой. Послушная свора уже готова была жрать из рук нового хозяина.

Хейл шагнул вперед, и матросы тут же отпрянули, бледнея под его мертвящим взглядом.

— Я тебе не велел бросать документы! — голос капитана сорвался на глухой, опасный рокот, от которого у Бакли перехватило дыхание.

Джереми медленно повернулся. Ни один мускул не дрогнул на его безупречном лице. Он посмотрел на Кристофера своими чистыми, как небо, глазами, и мягко произнес:

— Я закончила, мой капитан.

У Кристофера на мгновение помутилось сознание. Звук, сорвавшийся с этих пухлых губ, показался ему чудовищным мороком. Голос — вдруг ставший тонким, девичьим — отчетливо выговорил слова в женском роде. Реальность качнулась сильнее, чем фрегат на волне, опиумный дым в голове сделался багровым.

Но Джереми, словно не заметив собственной оговорки, уже продолжал прежним, вкрадчивым полушепотом, ядовито подмигивая родинкой у губ:

— Решил не сидеть без дела. Это наказуемо? Меня не учили праздности.

Этот изысканный, дерзкий тон посреди грязной палубы добил остатки капитанского самообладания. Кристофер, не помня себя от ярости и страха, что команда услышит лишнее, рванулся вперед. Он железной хваткой схватил Джереми за локоть — так сильно, что пальцы наверняка оставили синяки на нежной коже — и рывком утащил его прочь с бака, подальше от глазеющей своры, в пустой, темный проход под полуютом.

— Ты ополоумел?! — прошипел Хейл ему в самое лицо, тяжело дыша и едва сдерживаясь, чтобы не тряхнуть парня как следует. — Что ты творишь перед матросами?!

— Возможно... — тихо, с невыносимым, томным изяществом отозвался Джереми, даже не попытавшись высвободить руку.

— Не дерзи мне! — Кристофер замахнулся, но рука застыла в воздухе, не в силах опуститься на этого ангела с душой блудницы.

Джереми медленно, с мучительной паузой опустил взгляд. Он осмотрел свои ладони, испачканные черной, пахучей смолой после канатов Бакли. Тонкие, длинные пальцы, созданные для шелка и перьев, теперь выглядели оскверненными грубой морской работой.

И вдруг, прежде чем Кристофер успел сделать следующий вдох, Джереми плавно, как подкошенный, опустился перед ним на колени. Белая рубашка взметнулась и опала, босые стопы послушно подогнулись под тело, утыкаясь в холодное дерево. Он закинул голову, подставляя под полумрак шею, и сложил испачканные руки перед грудью.

— Прошу милости, я оплошал, — выдохнул он, и в этом жесте было столько же святого мученичества, сколько и чистейшего, изысканного порока. Желание Кристофера наказать его прямо здесь, в темноте, сделалось почти смертельным.

Кристофер зажмурился с такой силой, что перед глазами поплыли кроваво-красные круги, и до боли сгрыз губу, чувствуя на языке солоноватый, горячий вкус собственной крови. Металл и соль — вкус его собственного бессилия.

Этот мальчишка на коленях, с перемазанными смолой руками и лицом невинного мученика, ломал его, как шторм ломает гнилую мачту. Капитан задыхался от этой дикой картины. Джереми стоял на грязных досках, босой, покорный, но в этой его покорности сквозила такая страшная, абсолютная власть над Кристофером, что Хейлу захотелось закричать.

«Я закончила», — девичий голос до сих пор звенел в ушах Кристофера ядовитым наваждением, сводя с ума, путая все мысли. Кто перед ним? Дьявол, развлекающийся на его фрегате, или хрупкое существо, которое он сам готов растерзать от ревности и вожделения?

Хейл открыл глаза и мертвенным, тяжелым взглядом посмотрел сверху вниз на Джереми. Тот застыл, не шевелясь, преданно ловя каждое движение своего палача.

— Встань, — вытолкнул Кристофер сквозь зубы, и его собственный голос показался ему чужим, надорванным. — Встань, пока я не позвал боцмана с линьками. Иди в каюту. Смыть смолу. Живо.

Джереми медленно, с неизменным, сводящим с ума изяществом поднялся, словно его тело не знало тяжести. Он не произнес ни слова, лишь родинка у пухлых губ снова дразняще мазнула по глазам капитана. Развернувшись, юноша поплыл по темному коридору обратно к капитанской каюте, и его босые стопы опять плавно замелькали во мраке, оставляя Кристофера захлебываться медленным, удушливым дымом своего падения.

Хейл едва поплелся за ним, тяжело переставляя ноги, словно на щиколотках у него висели пудовые кандалы, какими заковывают бунтовщиков в трюме. Гордость командира Королевского флота была растоптана этими босыми стопами, но тело и воля больше не слушались приказов разума. Дымная, маслянистая петля затягивалась на его шее, и Кристофер покорно шел на этот удушливый зов.

В темноте переходов он лихорадочно, до боли в висках пытался найти себе оправдание. Защитить остатки своей растерзанной чести перед самим собой.

И находил. Наглец... этот невыносимый, покорный ангел был слишком, непозволительно женственным. Эта внезапная, скользнувшая на палубе девичья оговорка, этот плавный изгиб бедер, когда Джереми опускался на колени, эта шелковистая бледность кожи — все это не имело ничего общего с грубой реальностью военного корабля. Кристофер убеждал себя, что любой мужчина на его месте, изголодавшийся в бесконечных походах по соленой пустыне океана, сошел бы со ума от этого хрупкого фарфорового совершенства. Тяжело не поддаться, когда грех пахнет не портовой грязью, а изысканной светской ловушкой, созданной специально для его погибели.

Дверь каюты тихо скрипнула, впуская их обратно в полумрак. Джереми уже стоял у медного таза с водой. Он не оборачивался, но Кристофер отчетливо видел, как тонкая ткань рубашки облепила его спину, снова очерчивая и ажурный шрам у лопатки, и хрупкие плечи. Хейл запер дверь на засов, и этот сухой, щелкающий звук прозвучал в тишине как окончательный приговор его капитанской душе.

— Джей... — хрипло прошептал он, и это имя, сокращенное, сорвавшееся с губ против воли, прозвучало как признание в капитуляции.

— Да, мой капитан, — отозвался он так легко, будто у них давно уже сговор. Будто у них все уже было.

В этом певучем, мгновенном ответе не было ни удивления, ни робости юнги перед грозным командиром. Джереми повернул голову, и бледный свет масляной лампы мягко очертил его профиль, пухлые губы и ту самую темную мушку, которая теперь казалась Кристоферу меткой их общего, предрешенного греха. Мальчишка вел себя так, словно они месяцами делили эту узкую койку, словно Хейл уже не раз сжимал эти хрупкие плечи в темноте штормовых ночей, смывая с себя соль и одиночество.

Джереми медленно опустил густо намыленные едким щелочным мылом руки в таз. Вода тихо плеснула, смывая черную смолу с тонких пальцев. Юноша смотрел на свои ладони, но Кристофер кожей чувствовал, как эта невидимая, порочная связь между ними натягивается до предела.

— Вы пришли помочь мне, Кристофер? — едва слышно, одним лишь дыханием спросил он, назвав капитана по имени, и еще одна запретная граница рухнула с тем же мягким, едва заметным шорохом, с каким его босые стопы касались палубы.

Тогда капитан шагнул в этот туман, на гибельный, сладостный зов сирены, окончательно теряя под ногами твердую почву разума и долга. Расстояние между ними, казавшееся непреодолимой пропастью, сократилось в один яростный, отчаянный миг. Кристофер рванулся вперед, перехватил бледные, еще влажные от воды запястья Джереми и прижал его спиной к тяжелому дереву переборки. И поцеловал его.

Это был поцелуй тонущего человека, который пытается выпить весь воздух из чужих легких перед тем, как пойти ко дну. Кристофер впился в эти пухлые, невыносимо мягкие губы, сминая их с дикой, накопленной яростью и той самой ревностью, что выжигала ему внутренности на палубе. Он коснулся горячим дыханием ядовитой родинки, пробуя на вкус свой собственный крах, свою погибель, завернутую в ангельскую плоть.

Джереми не сопротивлялся. Он лишь тихо, прерывисто вздохнул в его губы, и его пальцы, мгновенно освободившиеся из хватки, плавно скользнули вверх, обвивая шею капитана. Балеринка подался навстречу всем телом, прижимаясь к сукну капитанского мундира своей тонкой рубашкой, а его босые стопы чуть оторвались от пола, когда Кристофер почти приподнял его, полностью растворяясь в этом медленном, удушливом грехе, от которого их теперь не могла спасти ни одна молитва в мире.

Фрегат качался на волнах опиума, мерно вздымаясь и опускаясь в такт их общему, рваному дыханию. Стены каюты словно раздвинулись, впуская внутрь густой, маслянистый туман, в котором окончательно тонули и суровые законы Королевского флота, и бдительные взгляды матросов за дверью. Весь мир растаял за плывучими границами этого тесного пространства, пахнущего солью, мокрым деревом и порочной, ангельской кожей.

Разум Кристофера едва подавал голос — слабый, далекий, похожий на крик утопающего сквозь толщу океанской воды. Этот внутренний цензор еще пытался напомнить о чести, о суровом трибунале, о том, что капитан завязал петлю на собственной шее, но Хейл безжалостно глушил эти остатки рассудка. Каждое прикосновение к хрупким плечам Джея, каждый судорожный вдох в пухлые, податливые губы выжигали прошлую жизнь дотла.

Джей отвечал на поцелуй с той самой певучей, страшащей легкостью, которая окончательно лишала Кристофера воли. Балеринка обвивал его шею тонкими пальцами, едва заметно вел бедром, и его босые стопы, так напоминавшие Хейлу святое распятие, теперь мягко терлись о грубое сукно капитанских брюк.

Они увязали в этом грехе все глубже, и корабль, подгоняемый ночным штормом, нес их прямо в бездну, где больше не было разделения на палача и жертву, на капитана и юнгу — остался лишь этот дурманящий, смертоносный штиль на двоих.

Но Хейл не переступил черту.

В самый последний, критический миг, когда бездна уже готова была сомкнуться над его головой, остатки офицерской гордости и векового страха перед Богом заставили его разжать пальцы. Он резко, тяжело дыша, выпустил Джея из рук, отстраняясь на шаг.

Капитан выглядел шальным, дезориентированным. Он был пьян — пьян этим невыносимым, опиумным поцелуем, этой близостью и собственным внезапным спасением. На его суровом лице, обычно застывшем в ледяном спокойствии, вдруг прорезалась странная, непривычная улыбка. Хейл дышал глубоко, жадно, и в его глазах больше не было давешней яростной темноты. Он улыбался так, будто только что, умирая от жажды в адском пекле, чудом напился чистейшей, ледяной святой воды, которая разом выжгла изнутри всю гниль и вернула ему душу.

Джей улыбнулся ему в ответ — мягко, без прежнего ядовитого вызова, словно принимая эту новую, чистую перемену в своем мучителе. В его улыбке растаял шепот шлюхи, осталась лишь тихая, прозрачная ясность.

Капитан, едва удерживаясь на ногах от нахлынувшего облегчения, тяжело сел на самый край кровати. Он судорожно вцепился пальцами в плотное покрывало, сжимая ткань так, будто это был единственный спасительный плот посреди бушующего, темного океана, готового поглотить его в любую секунду. Все его существо еще подрагивало от пережитого потрясения, но шторм внутри наконец-то утихал.

Джей бесшумно двинулся следом. С такой же легкой, удивительно чистой улыбкой он опустился на постель рядом с Кристофером, не выказывая ни страха, ни упрека.

Хейл медленно, бережно протянул руки вниз. Он осторожно взял изящные, побелевшие от холода стопы мальчишки в свои широкие ладони и начал согревать их, растирая замерзшую кожу круговыми, спасительными движениями. И в этот момент, когда пальцы капитана коснулись его кожи, Кристофера пронзило удивление. Вопреки всему — ледяной палубе, тяжелой работе, смоле и грубым канатам Бакли — стопы Джея оставались невероятно нежными, словно сошедшими с безупречного мраморного постамента.

В этом и крылся самый тонкий, изощренный изыск, который не способна была предложить Кристоферу ни одна, даже самая дорогая и искушенная куртизанка в роскошных салонах и борделях едва ль не по всему миру. Те брали техникой, притворными вздохами и отрепетированной покорностью, за которой всегда стоял холодный расчет.

А ведь Джей ничего не сделал.

Он не соблазнял намеренно, не пускал в ход заученные ласки. Он просто был. Просто сидел рядом, позволяя капитану Королевского флота держать свои босые, нежные стопы, и дарил эту чистую, безмятежную улыбку. Но в этой его абсолютной, царственной пассивности, в этом умении подчинять себе мужчин одним лишь взглядом чище неба, крылась пугающая магия. Он отдавал Кристоферу всю власть — и тем самым забирал ее себе без остатка.

Капитан бережно растирал его кожу, чувствуя, как тепло его собственных рук возвращает Джею жизнь, и понимал: этот мальчишка победил его, даже не покачнув пальцем. И это поражение было слаще любой из его морских побед.

Этот изысканный, опиумный морок баюкал его, но реальность — грубая, соленая и беспощадная — уже пробивала себе дорогу сквозь туман. Разум Кристофера, согретый этой минутной слабостью, вдруг трезво и твердо напомнил о грехе. О том, что под этим святым покровом и нежной кожей Балеринки прячется необратимое, сокрушительное падение, за которое придется платить.

Перед глазами Хейла, сменяя ангельский лик Джея, встали удушливые картины реального мира. Он вспомнил о позорной казни. О суровых законах Адмиралтейства, которые не знают пощады к подобным слабостям. Капитан Королевского флота слишком хорошо знал, как быстро ломается карьера и жизнь: петля на рее, барабанный дробь, презрительные плевки вчерашних подчиненных и вечный, несмываемый позор на имени предков. Одно лишнее движение, один неверный шаг на глазах у следящей своры — и фрегат превратится для него в плавучий эшафот.

Кристофер замер. Его пальцы, только что бережно согревавшие нежные стопы юноши, едва заметно дрогнули и напряглись. Реальный мир, пахнущий порохом, железной дисциплиной и кровью, безжалостно выталкивал его из этой тихой, запретной гавани обратно на капитанский мостик, где у него не было права быть просто мужчиной.

— Я все понимаю, — прошептал Джей с улыбкой мученика, в которой сквозило горькое, почти святое всепрощение. — Кристофер...

Это имя, сорвавшееся с его пухлых губ в тишине каюты, подействовало на Хейла как касание бабочки со смертельной пыльцой. Мягкое, невесомое, оно осело на коже капитана ядовитым, несмываемым налетом. Этот шепот въедался под мундир, проникал под кожу, гарантируя, что Кристофер уже никогда не сможет дышать прежней, чистой и праведной жизнью. Пыльца уже отравила его кровь.

Джей легко, без единого лишнего звука вскочил на свои длинные, изящные ноги. Одним плавным, отточенным движением он обулся, пряча от чужих глаз свои греховные, безупречные стопы.

И все. Миг безумия испарился. Юноша стоял перед ним, поправляя просторные рукава рубашки, собранный и отстраненный — как и не было ничего. Как будто капитан Королевского флота только что не задыхался в его волосах и не молил Небо о пощаде. Морок рассеялся, оставив Кристофера сидеть на краю кровати в полном одиночестве перед лицом своего реального, беспощадного мира.

Кристофер смотрел на него, и в груди вместе с горькой обидой росла глухая, постыдная благодарность. Джей сейчас выглядел так, будто виртуозно сшил края времени, ловко, одним взмахом хирургического ножа вырезав этот безумный «инцидент» из ткани реальности. Ни тени смущения, ни взгляда украдкой. Чистый холст.

Джей...

Хейл мысленно отдернул себя, словно обжегся. Нельзя. Нельзя даже в мыслях так его называть. Это имя — короткое, как удар мизерикордии между ребер, — лишало его спасительной дистанции, уничтожало чин и устав. Но внутри себя Кристофер понимал: уже поздно. Корма пробита, имя прижилось в сознании, как неизлечимая лихорадка.