Надежда… очень вкусное слово. Дарит успокоение не так ли? Мы все в какой – то степени на что – то всегда надеемся, в малой или большей степени. Мы просыпаемся по утрам надеясь, что день пройдет хорошо, или просто солнечно. «Надежда - умирает последней», хорошая поговорка.

Но на что надеется мне? Человеку, который помнит и память, которого с каждым годом превращается в пыль…

Чего греха таить я сама сделала такой выбор, сама приняла окружающую меня действительность за сон, или по крайней мере я утешала себя этой мыслью на протяжении десяти лет. Я просыпалась с мыслью, что это все мне мерещится и пройдут дни и я очнусь, (психика человека, оказывается пластичная вещь, мы можем вбить себе в голову мысль и держаться за неё как утопающий за соломинку, иначе мозг просто не выдержит удара), обниму Мамочку, пахнущую домом и всегда чем – то своим цветочным, услышу смех брата, раскатистый – грубый, но его, посмеюсь над шуткой сестры, весьма неуместной и саркастичной, и наконец… Поцелую в лоб детей, припорошу их волосы и посмотрю в их глаза. Оказывается, для матери, этого становится достаточно… просто посмотреть в глаза и понять, что с их ребенком все хорошо… А теперь…

Когда я последний раз плакала? Десять лет назад? Вроде да... Тогда… Тогда во мне что-то надломилось, что - то, что не увидеть глазами и не пощупать руками. Может Душа? Или по крайней мере, то, что от неё осталось… Принять все это за шутку разума, и жить, подстраиваясь под стандарты мира, вот что я сделала. Вы бы так же сделали, особенно, когда ваше желание, о силе, о почти неуязвимости – сбывается. Принять мир за просто сон, или видение, легче.

Каждое утро начиналось с надежды, что вот сегодня я вернусь домой, сегодня я проснусь и это все окажется кошмаром. А потом день проходил, и я оставалась с ни с чем. Лишь воспоминания о родных с каждым днем меркли, тускнели и стирались под градом обстоятельств, но ведь надежда… Почему сейчас? Почему мои слезы текут, я рыдаю, а в душе пустота?

Почему я забыла? Почему? Ммм? Как драила руки в кровь, боясь подхватить местную заразу, как старалась, даже не смотря на побои этих родителей, каждый день нагреть котелок воды, чтобы помыться, чтобы не подхватить вшей?

Может из - за того, что, запретила быть себе слабой? Обретя силу в шесть лет, я запретила себе думать, показывать слабость. Ведь в вымышленном мире, мы все стараемся быть героями, показывая свою удаль и повышая градус крутости, просто стоя и пафостно молча, пока мир нем бьёт нас в лицо, со всей силы кулаком, да так, что разбивается вся надежда.

Пока на моих руках не оказалась кровь людей, не невинных уж точно, но все же таких же мешков с мясом, как и я. Плакать это нормально, плакать это естественно. И я плакала тогда, просто из – за отнятых жизней, а надо было плакать по своей. Опять сдерживала себя. Вытерла сопли и закопала их, ушла не глядя, низко опустив голову.

Надежда. Все еще была жива. Но сон пошел трещинами. И превратился в кошмар. Я больше не думала, что это видение. Нет, но сделалось мне от этого легче? Только хуже… Я смотрела на свои руки по вечерам, сидя в самом дальнем углу кузницы и думала, что я чудовище, что сила, данная мне, это не дар, как приняла тогда в шесть лет, а проклятие...И я самый человеческий человек, среди всего этого жестокого мира. Это все же не так-то просто как кажется, запачкаться в крови, особенно когда ты жил в тепличных условиях, больше, чем прожил здесь. Подала ли я вид, что я сломана окончательно? Нет. Сломанные инструменты выбрасывают, а мне оказывается хотелось жить. Не знала, что я мазохистичиская личность.

Снаружи я скала, а внутри одни осколки. Что не говори, а когда понимаешь, что никогда не вернёшься, не обнимешь родных, не взглянешь им в глаза и не скажешь, что они все, что держит тебя на плаву — это лишает опоры, убивает.

И с каждым днем после принятия, ты с ужасом понимаешь, что уже не помнишь лица родных, их смех и их голос. Вечерами, когда никто не смотрит, когда уже невыносимо терпеть, когда мир накрывает тьма, я лежу и смотрю в темноту, перебирая воспоминания как драгоценные камни, катая их в голове с одного угла в другой, стараясь припомнить каждую деталь Матушкиной любимой сорочки, красивую улыбку сестры, смех брата, или просто черты моих детей. Я занимаюсь этим мазохизмом осознанно, чтобы не забыть и эти крохи, что остались у меня.

Я так долго не принимала реальность, что почти потеряла все это. Если бы я раньше, раньше поняла, что мир вокруг действительно реален, а не сон. Могла бы я вспомнить какого цвета были мои глаза там? Могла бы я пронести все эти воспоминания и в этой жизни дальше?

Неуязвимость тела, не отменяет того, что моя душа уязвима, о как она уязвима, и как я ошибалась в мысли, что я справлюсь.

Я сижу, прислонившись к дереву спиной, где-то далеко за замком и поселком, сижу обнимаю обрезанную косу и вою, будто потеряла все. Почему плотину прорвало так внезапно, может, потому что я тоже человек? Мой кузен отрезал мне косу... А я смотрела на то, как локоны падают на траву, слышала противный смех и будто сквозь вату различала слова.

-Зачем такая коса, Дылде - Ис, чудовищу ни к чему роскошные локоны.

И смех... Все смеялись, а мне не было смешно.

Я подняла косу и ушла. И сейчас я оплакивала не косу, упаси боги, а свою жизнь, ту жизнь что была до. Я плакала о том, что никогда не случится и не вернётся. Теперь я тут, в жестоком мире, где либо ты, либо тебя. Вокруг средневековье, я монумент, моя плоть тверда, сила огромна... А сердце разбито.