Fairy Fox 

(Куплет 1)

Мой голос тонет в шуме северных морей,

Где сгинул брат, укрытый мглой седых ночей.

В моих костях гудит не человечья кровь,

В моих глазах застыла древняя любовь.

Я шла сквозь шторм, приняв предательский удар,

Но океан забрал за всё свой страшный дар.

Я выжила. Но та, что била наповал,

Лежит в соленом пепле мертвых черных скал.

Все еще было сложно смотреть на них и видеть реально живых людей, а не персонажей Сериала. Не книг, потому что, впервые увидев Эддарда Старка, она едва не заорала на весь двор: «Боромир!». Но вовремя запихала свой фанатский кураж обратно, поглубже. Больше десяти лет она не вспоминала, что когда-то на пару со своими детьми была заядлой гик-леди. А тут - знакомое лицо, и удержаться оказалось по-настоящему сложно.

Раньше ей удавалось не пересекаться со Старками или просто знакомыми лицами из канона. Она с семьей жила на окраине деревни близ Винтерфелла, и их приземистая, вросшая в землю хижина служила отличным укрытием. И лишь завидев кого-либо из них издалека - а тут было сложно не заметить добротную шерсть, безупречную осанку и вооруженное сопровождение - Ис сворачивала в ближайший проулок, или с головой ныряла в бочку с дождевой водой, или начинала с остервенением тереть и без того чистые полы, залетая домой, будто за ней по пятам бегут бесы. Так, в принципе, ее устраивало. Она с самого того момента, который произошел, когда ей было четыре года, и не собиралась вмешиваться во все происходящее.

Было ли ей жалко Старков? Да. Куда уж без этого. Да и, пожив здесь, она поняла: очнись она где-нибудь на юге, в Дорне или на Перстах, жизнь была бы во много раз сложнее. Лорд Эддард был хорошим мужиком, при нем земли действительно получили большее развитие, чем, например, при его же отце, по крайней мере, о том говорили старики, вечно судачащие у колодца.

Но вмешиваться она не собиралась. Не потому, что была тварью, которой плевать на человеческие жизни - нет, просто кто вообще поверит крестьянской девочке, пусть и с такой необычной силой? А сама? Кто допустит ее до совета, например? У нее не было власти, и она не желала ее никаким образом. Ей и так хорошо жилось.

Джон был упрям. Он знал это, и теперь эту черту характера, должна была познать и Ис. Он хотел стать ей другом и он им станет.

Дружба между бастардом лорда и крестьянской девчонкой, способной согнуть подкову взглядом, рождалась не в теплых объятиях. Она ковалась в том же горне, что и мечи Винтерфела - из взаимного раздражения, выбитых зубов и абсолютного отсутствия пиетета. Джону это до безумия нравилось, в глубине души Исии тоже (хотя она до сих пор болела, стоило лишь зациклиться на прошлом), хотя она и была в легком ужасе, не от самого такого мезальянса, ей было плевать крестьянин ли перед ней или лорд, прошлый мир не вытравишь из себя, как ни старайся. Её потряхивало каждый раз, когда она преставала смотреть на Джона как на мальчишку, и видела перед собой того, кем он может стать. Каждый держал свои мысли при себе. Никто не говорил об этом вслух.

Второй раз Джон пришел в кузню через три дня. Он привел с собой Робба, точнее наследник сам увязался за братом. Он хотел взглянуть на дылду и посмеяться над Исией, рассказав ей какую-нибудь скабрезную шутку про ее рост, но смех застрял у него в горле, когда Исия, не отрываясь от заточки лезвия, бросила:

- Если твой брат еще раз назовет меня «дылдой», я засуну ему в задницу кочергу и прокручу ее там. Меня казнят, а ему ходить с этим позором всю жизнь.

Джон, спрятался за деревом и во все глаза смотрел на то, как воет Дылда - Исия, и не мог заставить себя подойти. Ему казалось, что она плачет не из-за косы, а из-за чего – то еще, будто она оплакивала кого – то. Он смотрел на то как девушка заламывает себе пальцы, как сгибается ее спина и то, как руки – литые мышцы вцепились в волосы. В боли которую ему рано постичь, и которую он вряд ли пожелал кому – либо еще. Но и бросить её, с таким отчаянным плачем на едине, он бы не смог, не простил бы сам себя.

Он тяжело привалился к дереву, как раньше сделала Исия, и глубоко вздохнул. Он слышал всхлипы, и периодически вздрагивал от особенно отчаянного воя. Каждый ее вой отдавался в груди четырнадцати летнего Джона тупым, тяжелым ударом. Перед глазами встала та страшная весна, когда отец вернулся с юга. Винтерфел ликовал, трубы ревели, Король Роберт пьяно хохотал в чертогах, празднуя подавление восстания Греджоя. Но Джон помнил не их. Он помнил служанку, маленькую, серую женщину, что стояла у конюшен. Она не кричала, пока сир Родрик Кассель не назвал ей имя. А потом она упала. Не осела, не сползла - рухнула, как подкошенная, прямо в жидкую, черную грязь двора. Она не билась в истерике. Она скребла землю скрюченными пальцами, пытаясь вырыть могилу прямо там, под копытами лошадей, и комья сырой глины забивались ей под ногти. Ее вой был точь-в-точь таким же. Беззвучным, утробным, животным.

Он вспомнил, как её утаскивали со двора, рыдающую и потерявшую ребенка. Тогда он выбросил эту сцену из головы, а теперь почему – то она предстала перед его глазами.