Моргана…
Завеса!
Меня заперли в комнате с треснутым зеркалом, вынеся приговор пожизненного заключения. И кто, родной дед, променявший меня на старого друга, их общие планы. «Будущее» — его отняли, разбив в очередной раз сердце, растоптав чувства, и стерев крохи веры. Ее теперь нет, как и надежды вернуться в реальный мир. Но осталась злость, она клокотала в груди раненой птицей. Я буду продолжать, становиться сильнее. И плевать, что мне придется умирать и возрождаться из пепла.
Пламя!
По моей воле, призыву, оно горело с неистовой яростью, охватывало с ног до головы, не оставляя ничего, кроме горстки пепла посреди темной комнаты. Больно? Да. Страшно? Уже нет. Я забыла, что такое страх смерти. Эта боль, сжимающая сердце, она стала со мной единым целым. А смерть шла рука об руку уже много времени. Словно касалась плеча, поддерживала и помогала воскреснуть, шепча — «Я рядом».
Но сколько бы раз я не сгорала, это было бесполезно.
Очередная смерть, забравшая из души часть тепла и эмоций, меня самой, ничего нового не дала. Ни магии, ни возможности призвать полноценный облик, ни сил хотя бы разумом, во сне, покинуть эту комнату. Тяжелые крылья, черные загнутые когти и черно-фиолетовые перья в волосах — это все, что я могла себе здесь позволить. И то, получила откат за призыв сущности. Чужой жар, стоило потянуться к фениксу, охватил внутренние органы, сжег глотку и вскипятил кровь, а судорога, рвущая мышцы и ломающая кости, скрутила тело.
— Зараза, — рычала я сквозь зубы, сплевывая на пол сгусток почерневшей и запекшейся от жара крови, — но я не сдамся! — решила, возвращая картинке перед глазами статичность, а сердцу привычный ритм.
Взяв себя в руки, отойдя от возвращения в мир живых, я поднялась на ноги, и, опираясь о спинку кровати, подошла к окну. Прислоняясь лбом к прохладному стеклу, сбивающему жар отката. В нем, как и всегда, ничего не отражалось. Только я и полумрак комнаты. Завеса не показывала моего прошлого. Грехи, ошибки, угрызения совести, терзавшие меня, не дававшие покоя. Но это ничто, по сравнению с тем, что видели здесь древние и старинные заключенные.
— Ты снова за мной наблюдаешь? — с измученной улыбкой поинтересовалась у маленького грязно-серого паучка, раскинувшего тончайшую паутину в углу оконной рамы.
Он со мной с первого самосожжения. Поддерживал и наблюдал из угла оконной рамы. Сидел на узорной паутинке. А потом, когда я возрождалась, подходила к окну, чтобы остыть, забирался мне на ладонь. Перебирал пушистыми лапками. А я, не знаю зачем, ему пела. Грустные и печальные песни.
То же произошло и сейчас.
Подставив ладонь, пригласила его к себе. Паучок, потерев лапки, спустился на полупрозрачной нити паутинки, перебрался на руку. Мягко и приятно, немного щекотно. И не страшно. Кем бы он ни был, кому бы не служил, мне вреда не нес. Скорее, наоборот. В благодарность за поддержку и присмотр, я запела песню про богиню исконно древних созданий.
Слова сами собой слетали с губ:

На призрачных нитях спускается тлен,
Что души уносит в шёлковый плен
Тени сплетают коварный капкан
В узорах — иллюзии, морок, обман.
 
Петли судьбы таят в себе яд
В узлах — истощение, проклятие, распад
Жизни вплелись в сердце холста
Где пульс замирает — царит пустота…
 
Она — мать, чьи дети ждут приказ.
Арахна восстала — настал её час…*
 
Когда песня была допета, в комнате, со стороны зеркала, послышался смех. Тихий, но надрывный, измученный. Принадлежал он женщине. Паучок, как только раздался смех, тут же вернулся на свою паутину. Я же, шла к зеркалу, на звуки голоса. И неважно, что оно треснутое, а в нем ничего не отражается, кроме раненого пространства.
Но сегодня было по-другому.
Как только я подошла к зеркалу, держа в ладони пурпурный огонек, увидела потухший серый взгляд. В отражении стояла женщина древней красоты. Волосы ее, спускавшиеся по покатым плечам и груди — давно захватила седина, серебристая, словно паутина, а вот лик, молодой. Будто юная дева, на плечи которой легло тяжкое бремя и испытания, забравшие цвет юности и жизни.
Она не улыбалась, не показывала эмоций. Будто забыла, что это такое. Просто стояла и рассматривала меня. С волос до глаз. А потом спросила:
— Кем тебе, дитя Зеркал, приходится Иллиас?
От имени этого старого интригана, предавшего меня ради незаконченных дел, само собой скривилось лицо, а рука, все еще держащая огонек, сжалась в кулак и впечаталась в стену. Оставила там глубокую вмятину. Как и на руке рассекающую ладонь рану. Но ненадолго. Несколько мгновений, и Завеса восстановила целостность комнаты, а моя сущность тело.
— Дедом, — прорычала я, унимая злость, гася в раненой душе пурпурное пламя, затачивающее когти и перья-лезвия, — меня зовут Моргана, — представилась я женщине напротив, чтобы отвлечься, — а вы?
Собеседница вместо ответа тихо усмехнулась, сделала шаг назад, являя себя в полный рост. Сердце застыло на месте на несколько мгновений. Дыхание перехватило. Нет, мне не было страшно. Наоборот, я увидела ту, кой, сколько себя помню, восхищалась. За силу и величие. За ее путь и могущество, полученное собственными силами и умом.
— Арахна! — заворожено произнесла я имя древнего мифа.
То, что я приняла за седину, на самом деле оказалось шелковой вуалью, сотканной из тончайших серебристых нитей. А тело, верхняя, до талии — красивая женщина, утонченная, изящная, облаченная в белоснежную шелковую тунику и доспех из хитина. Узорный, элегантный, подчёркивающий тонкую талию. Резные пластины лежали на плечах, украшали шею. Нижняя — паучье брюшко, плетущее паутину, с тонкими лапками.
Арахна — прекрасна, как богиня. Величественная и недосягаемая. Царица теней и мать пауков. Где-то ей поклонялись, где-то боялись. Ее проклинали, гнали, а подданных сжигали. В конце-концов Арахну сделали ужасом и кошмаром. Назвали злом, что несет на своих нитях тлен. Но в моем сердце она — плетельщица судеб и тайн, иллюзорных узоров.
 
— Меня не спасали! Меня не призвали!
Меня проклинали! Сжигали! И гнали!
Вы сами сплетали проклятия в нить —
Теперь вам навеки в сетях моих гнить…
 
— Все так. У меня много имен в мире смертных. Ллот — королева пауков и покровительница дроу. Дзёрогумо — демон-паук, заманивающий мужчин и пожирающий их плоть, — тут на ее бледные губы легла едва заметная улыбка, а на кончик длинного когтя сел маленький паучок, — но мне нравится родное имя — Арахна.
Воспоминания о прошлом, ее странствиях по миру смертных, ненадолго растопили холод и мрак души. Сделали ее живой, а не безликой, как маска номен. Поэтому, пользуясь возможностью, я поинтересовалась:
— Как вы здесь оказались?
— Доверилась не тому мифу, — с печалью в серых глазах ответила мать пауков, — Иллиас, — назвала она имя деда, — сыграл на моей слабости, желании стать прежней. А потом… — кривая улыбка и слеза, скатившаяся по щеке, стали ответом на мой вопрос.
— Предавать — это он умеет, — ответила я ей такой же улыбкой, и поникшим взглядом, — сначала стать всем, а потом…
— У них с Сардием это общее.
Этого мифа я не встречала лично, но во время обучения у Хелены читала о нем. Древний фейри, один из Старейшин темной ложи. Мастер иллюзий и мороков, разрушающих реальность с титулом Творец. Безумие — вот что он сеял в разум любого, кто попадался ему под руку. Медленно, словно ядом, своими талантами он уничтожал и скидывал в пропасть врага, союзника, друга.
— Они с дедом задумали открыть Врата м выпустить драконов, а с ним и…
— Аррхатара, — почему-то имя мессира не вызвало у Арахны паники. Наоборот, она произнесла его с теплом, будто черный дракон ей дорог и близок, — он тоже стал жертвой их игр и интриг. Попал под действие чар Творца. Зачем? Хм… — развела она руками, сказав, — кто знает. Может, когда Хатар прижмет его к стене и сожмет в когтях глотку, тогда…
Но не договорила.
Мать-паучиха еще раз тепло улыбнувшись, уже мне, сделала шаг назад. А потом и вовсе скрылась за темной пеленой. Завеса скрыла Арахну от моего взора. Оставила нас наедине с самими собой. Меня — в комнате Творца, с пустым видом за окном, ее — с расплатой за грехи прошлого.
 
Примечания:
* Essecer — Арахна