— Ты знаком с искусством пыток? Туз?

Хансоль с особым удовольствием выделил последнее слово, давая понять, что в курсе, кто, наконец-то, оказался в его руках.

— Твои руки вывернут за спиной, наденут наручники, свяжут ноги ремнем, проденут через руки и ноги веревку и стянут таким образом, чтобы ты стал... конвертиком. И будешь так жить. Пока твои кости не станут как... желе, которое я разотру своим ботинком, — Чонгук никак не отреагировал на его слова — не пошевелился и даже не поежился. Смотрел прямо, будто не лежал полуголый и связанный на столе у маньяка. Потому что страх — это тот самый ценный товар, который жаждет получить эта тварь. Хансоль, мягко улыбаясь, продолжил: — Но был бы ты лет на двадцать моложе, — он задумчиво провел кончиками своих пальцев по ребрам напряженного Чонгука, больно задевая ногтем сосок, — мы бы с тобой поиграли совсем в другую игру. О, я так и вижу эти черные блестящие, невинные глазки-бусинки, которые еще не знают, что им недолго оставаться невинными, — он облизался. — Хороший, жилистый мальчик... — педофил погладил крепкое бедро пленника, поднимаясь выше, к самому его паху, и сжал его, после чего, не убирая ладони, наклонился к самому уху Чонгука: — Был бы ты моложе, — прошептал он, — я бы тебя выебал. И слушал бы твои истошные вопли и крики, записал бы их на пленку, чтобы слушать их снова и снова, и снова... — он опять облизался.

Чонгук постарался остановить панику, пытавшуюся заполнить его голову, силой отодвигая ее, испепеляя, уничтожая. Потому что нельзя.

— Был бы я не связан, — проговорил он так тихо, что политику снова пришлось наклониться, — я бы оторвал твою вялую морковку, которая встает только на детей, и затолкал бы ее тебе в глотку.

Он не понял, откуда в руке Хансоля взялся электрошокер, но судорожно всхлипнул, когда его ребра полыхнуло огнем.

— Прости за боль, сладкий, — без особого раскаяния в голосе промурлыкал Нигай Хансоль, обходя стол и поглаживая своего пленника. — Ты не сдерживайся, кричи. Что есть силы кричи. Я обожаю, когда вы кричите.