Лампа, висящая под самым потолком, каждые две с половиной секунды мигала безразличным грязновато-голубоватым светом. Издавая при этом надрывно шипящий и немного печальный всхлип. Будто каждое такое короткое замыкание могло стать для нее последним.

Как и каждая минута Чонгука здесь — она тоже могла стать последней.

Его тело адски затекло, голова болела, на затылке запеклась кровь. Он ее не видел, но явственно ощущал. Как и холод металлического стола, на котором лежал, крепко привязанный за щиколотки и запястья затертыми коричневыми кожаными ремнями.

Когда Чонгук очнулся, он уже был в таком положении. С него сняли почти всю одежду, оставили только штаны. Торс и ступни были голыми, успев к этому времени прилично заледенеть в далеко не теплом помещении.

Где он находился? Вероятно, это что-то вроде подвала. Потому что нет окон, отсутствует мебель и жутко сыро.

Минуты превращались в часы, часы убегали, но ничего не происходило. Никто не приходил, ничего не менялось. Будто застывшая в бесконечности тягостная, омерзительная и тошнотворно отталкивающая картинка.

Скорее всего, ночь давно плавно перетекла в утро. А возможно, что уже и в день.

Создавалось ощущение, что о нем забыли. Но в подобное Чонгук не верил. Выжидают. Пытаются напугать, сломить, заставить нервничать, бояться и паниковать. Чтобы, когда они придут, он уже был готов дать им то, чего они хотят. Только бы его не трогали.

Чонгук старался не отключаться, держать свой мозг в состоянии бодрости. Чтобы быть готовым ко всему, что могло произойти далее. Он не хотел быть безликой и бесправной грушей для битья, несчастной жертвой, без шансов определенной на казнь. Он будет драться, сопротивляться и противостоять до последнего.

Периодически Гук пытался шевелить руками и ногами. Затекшие от долгого лежания конечности, хотя и плохо отзывались на его команды, но всё же работали, вот только разорвать оковы были не в состоянии.

Наконец, когда Чонгуку уже казалось, что его пребывание на этом столе исчисляется днями или даже неделями, скрипнула дверь и, спустя долгую звенящую паузу, послышались неторопливые шаги. Чонгук не мог видеть, кто зашел. Так что он лишь крепче стиснул зубы, прекрасно осознавая, что ничего хорошего дальше его не ждет. Но что бы это ни было, оно началось.

— Ожидание смерти хуже самой смерти, — послышалось тихое и неспешное, будто журчание скрытого в земле весеннего ручейка. Но от этого звучащее не менее зловеще. — Так говорили когда-то индейцы, истинные мастера пыток. Нам всем у них еще надо поучиться.

Нигай Хансоль, подойдя к столу и встав так, чтобы пленник мог его видеть, улыбнулся, но глаз его улыбка не коснулась.

— Длительное обездвиживание — одна из достаточно действенных старинных пыток. Особенно, если крепко связать и подвесить за крюк. Тогда со временем твои кости и суставы перестанут тебя слушаться и превратятся в труху. Ты знаком с искусством пыток? Туз?

Хансоль с особым удовольствием выделил последнее слово, давая понять, что в курсе, кто, наконец-то, оказался в его руках.

— Или не менее забавное. Твои руки вывернут за спиной, наденут наручники, свяжут ноги ремнем, проденут через руки и ноги веревку и стянут таким образом, чтобы ты стал… конвертиком. И будешь так жить. Пока твои кости не станут как… желе, которое я разотру своим ботинком, — Чонгук никак не отреагировал на его слова — не пошевелился и даже не поежился. Смотрел прямо, будто не лежал полуголый и связанный на столе у маньяка. Потому что страх — это тот самый ценный товар, который жаждет получить эта тварь. Хансоль, мягко улыбаясь, продолжил: — Но был бы ты лет на двадцать моложе, — он задумчиво провел кончиками своих пальцев по ребрам напряженного Чонгука, больно задевая ногтем сосок, — мы бы с тобой поиграли совсем в другую игру. О, я так и вижу эти черные блестящие, невинные глазки-бусинки, которые еще не знают, что им недолго оставаться невинными, — он облизался. — Хороший, жилистый мальчик… — педофил погладил крепкое бедро пленника, поднимаясь выше, к самому его паху, и сжимая его, после чего, не убирая ладони, наклонился к самому уху Чонгука: — Был бы ты моложе, — прошептал он, — я бы тебя выебал. И слушал бы твои истошные вопли и крики, записал бы их на пленку, чтобы слушать их снова и снова, и снова… — он опять облизался.

Чонгук постарался остановить панику, пытавшуюся заполнить его голову, силой отодвигая ее, испепеляя, уничтожая. Потому что нельзя.

— Был бы я не связан, — проговорил он так тихо, что политику снова пришлось наклониться, — я бы оторвал твою вялую морковку, которая встает только на детей, и затолкал бы ее тебе в глотку.

Он не понял, откуда в руке Хансоля взялся электрошокер, но судорожно всхлипнул, когда его ребра полыхнуло огнем.

— Вот только здесь такое дело, — улыбаясь, произнес педофил, продолжая прижимать электрошокер к Чону, — что ты связан. — И тебя ждет много незабываемых мгновений. Хотя, кто знает… Может тебе и понравится. У некоторых эрекция возникает от боли и унижений. Глядишь, еще и кончишь, — он ухмыльнулся.

Хансоль немного поигрался, прикладывая электрошокер к разным участкам тела Чонгука — к ногам, рукам, кистям, стопам, пальцам, делая паузы и меняя режим от самого легкого до наивысшего, чтобы его жертва не знала, когда, какой процент боли и в какую часть тела в следующую секунду прилетит.

Чонгук вскрикивал, постанывал и всхлипывал, сжимался и дергался, пытаясь избежать парализующих ударов тока, но крепко скованные руки и ноги делали его абсолютно беспомощным.

— Прости за боль, сладкий, — без особого раскаяния в голосе промурлыкал политик, обходя стол и поглаживая своего пленника. — Ты не сдерживайся, кричи. Что есть силы кричи. Я обожаю, когда вы кричите.

У Нигай Хансоля пальцы на ногах поджимались от самого факта появления такой желанной возможности выкинуть скопившееся за последние дни напряжение, выпустить на волю свою внутреннюю тьму, пожирающую всё живое, чистое и светлое. А еще тому, что мерзкий вор, который испоганил своими грязными ручонками его жизнь, пустил ее под откос, наконец-то в его руках. И он за всё ответит. Уж Хансоль за этим проследит.

Жаль, его не привлекают взрослые сформированные тела, иначе можно было бы еще больше повеселиться.

Он ударил палкой по голым ступням Чонгука, и тот со всей силы закричал.

— Ну что ты… Не переживай, милый, от такого еще никто не умер. Ну… кроме тех, кто умер, — политик едва сдержал смех, довольный своей шуткой. — Вероятно, тебе сейчас очень больно и страшно, ты не знаешь, что будет дальше. А дальше нас с тобой ждет много увлекательного, так как, по сути, мы еще толком ничего и не начинали… И ты, наверное, думаешь о том, каким образом способен прекратить это. Хотя бы немного уменьшить свои муки… — его голос фальшиво стал жалостливым. — И знаешь, есть один такой способ. Если ты будешь хорошим мальчиком и ответишь на интересующие меня вопросы. Это, милый, нереально маленькая плата. Ведь ты заслужил всё, что с тобой сейчас происходит. И, не взирая на это, я готов пойти тебе навстречу. Ты же такой милый… — его глаза вдруг полыхнули. — Хотя и стал грязным! — он несколько раз ударил палкой по забитой татуировками руке и пальцам, и Чонгук ломано вскрикнул. — Итак… Ты говоришь мне правду, и я сейчас же всё прекращаю, — Хансоль впился своими глазами в неприкрытую боль в распахнутых зрачках Гука. — Кому. Ты. Отдал. Мою. Статуэтку.

Он снова ударил по ступням, и Чонгук опять закричал. Ужасная пытка, ужасная боль.

— Кому? — рявкнул Хансоль.

— Сначала… угадай загадку… — выдохнул Гук. — Какого именно насильника детей скоро будут ебать в тюрьме? — и тут же получил в ответ новую яростную порцию боли.

— Кажется, я был слишком добрым, — сквозь зубы процедил политик. — Но дам тебе еще один шанс. Кому ты отдал статуэтку? На кого ты работаешь? Кто слил видео? Ну, же, глупый мальчишка! Зачем страдать?! — крикнул он, опять беря в руки электрошокер.

— Это был просто заказчик… — прошептал Чонгук, обессиленно прикрывая глаза, но тут же их открывая, чтобы не дать этому садисту и секунды торжества. Самый сладкий для любого мучителя момент — это понять, что он сломал свою жертву. — Я его даже не знаю.

— Не ври мне, сученыш! — политик с размаху ударил электрошокером Чона по лицу. Как только речь зашла о тех видео, ставших достоянием общественности и разрушивших его карьеру и репутацию, показное благодушие улетучилось, и на смену ему пришла неприкрытая ярость и бешенство. — Ты был на презентации! На кого ты работаешь?! Скажи, и я их всех убью!

Послышался какой-то звук, Хансоль сразу же метнул взгляд в ту сторону, после чего глубоко, во все легкие вдохнул воздух, успокаиваясь. Он знал — чтобы пытки доставляли удовольствие, ни в коем случае нельзя разрешать ненависти и злости брать верх. Тогда никакого наслаждения не получишь. Убьешь, растерзаешь, но даже не заметишь этого, и останется только дрочить на мертвое тело. А Хансоль не любил дрочить на трупы. Он любил дрочить на живых, мучить их, истязать, приносить им боль и отчаяние. А если это дети, то и насиловать их.

— Мы караулили дом твоей конфетки, — продолжая развлекаться с телом своей жертвы, принялся рассказывать вновь успокоившийся Хансоль. — Знали, что рано или поздно она вернется. Люди всегда возвращаются домой. И в этом их слабость. Но всё получилось даже лучше, чем можно было представить. Ты сам пришел к нам. Вор Туз. Человек без дома. Казалось, как такого вообще можно поймать? На самом деле, это очень просто. Найди дом его конфетки.

Хансоль прикоснулся электрошокером к засосу, который оставил Чонгуку Тэхен в ту ночь в отеле.

— Смотрю, ты уже взрослый мальчик… Позволяешь чужим рукам и губам себя касаться. Кто оставил тебе этот подарок? Твоя конфетка? Слушай… Может, мне и твоего возлюбленного сюда притащить? Чтобы ты сговорчивее был? Буду делать с ним всё то же, что и с тобой. И даже больше. А ты будешь смотреть. И тогда, вот в этом я не сомневаюсь, ты точно мне всё расскажешь.

Он неторопливыми движениями полез во внутренний карман своего пиджака, достал портмоне и вытащил оттуда карту туза.

— Ты оставил ее на том месте, где была моя балерина. Я хранил ее, потому что моим самым большим желанием и целью было окунуть эту карту в твою кровь и твой страх, а после затолкать ее тебе в глотку. Но если скажешь, кому отдал статуэтку, я тебя развяжу. И конфетку твою не трону, и своим людям ее не отдам, чтобы они с ней на полную развлеклись. Я даже позволю тебе работать на меня. Мне бы пригодился такой старательный мальчик.

Он опять впился пытливым взглядом в Чонгука, а тот вдруг во весь рот… улыбнулся. Леденящей кровавой улыбкой. Сквозь боль и кровь, застывшую на разбитых губах. И тем страшнее была эта улыбка, больше смахивающая на ехидный звериный оскал. Если проигравший улыбается, победитель теряет вкус победы. И Хансоль, осознавая это, в ярости со всей силы снова его ударил.

— Я был с тобой слишком хорошим и терпеливым… — пробормотал он. — Не знаю, следишь ли ты за новостями, но в области пыток появилось немало замечательных изобретений. Но начнем мы всё же с классики. Сюда! — рявкнул он тем, кто преданными статуями застыл за дверью пыточной. — Быстро!

Тяжелая металлическая дверь тут же отворилась. И к столу, где лежал привязанный Чонгук, поспешно подошли двое — те самые, которые больше месяца преследовали его и Тэхена.

— Воду! Теперь, мелкая тварь, — снова заговорил маньяк с Чонгуком, его дыхание от едва сдерживаемой ярости было быстрым и частым, — ты будешь моим рабом. Будешь голый сидеть на цепи и лаять, чтобы попросить себе жрачку, — Хансоль облизался. — Поверь, скоро ты к такому привыкнешь. Человек вообще такое животное, что оно ко всему привыкает. К хорошему быстро. К плохому — чуть дольше. Но очень скоро ты и знать не будешь, что хорошо, а что плохо. Кошмар станет твоей единственной реальностью.

Помощники подтащили к столу шланг, кто-то из них бросил и разгладил на лице Чонгука полотенце.

— Простая пытка, но очень рабочая, — продолжил мучитель. В его животе всё стягивало в крепкий узел больного, извращенного, уродливого предвкушения того, как он будет развлекаться дальше. — Применялась испанской инквизицией и считалась средней по тяжести из трех главных пыток: веревкой, водой и огнем. Мы с тобой, сладкий, попробуем все три. Но начнем с воды. Сейчас эту пытку очень толково используют в секретных тюрьмах ЦРУ. Простая и не требующая специальных приспособлений. Ломает психику очень быстро. Даже у таких очень стойких оловянных солдатиков, как великолепный вор Туз. Имитирует удушение, твоему телу и разуму будет казаться, что ты тонешь и умираешь. И они будет страдать, вырываться и кричать, как в последний раз. Бесконечно страдать.

Чонгук зажмурился за секунду до того, как мощный поток ледяной воды ринул на его лицо, забивая рот, горло и нос, и не давая дышать. Вода разлеталась во все стороны, жалящими иголками впиваясь в кожу. Гук хрипел и пытался вертеть головой, но его крепко держали. Нехватку кислорода мозг воспринимал как сигнал скорой смерти, запуская процесс неконтролируемой паники.

Но где-то там, глубоко в сознании Чонгука, как будто круг спасения, застыл один-единственный кадр. Тот, как они с Тэхеном стояли, обнявшись под простыней посреди отельной комнаты. И только сейчас, пока он лежал на холодном металлическом столе, уже понимая, что завтра, вполне вероятно, может не настать, Гук осознал, что это было лучшим моментом и лучшим воспоминанием всей его жизни. И то чувство, что он ощутил тогда — самое теплое, самое прекрасное, самое сильное. Совершенное. Как освежающее мятное мороженое в жаркий, знойный день. Как та самая песня в тот самый момент. Как мчать на байке по хайвею без шлема, давая ветру и солнцу себя ласкать.

И сейчас он цеплялся за этот кадр и за то чувство, которое испытал тогда.

Лампочка, надрывно треснув, всё же перегорела. Сгореть бы и ему, и навсегда погрузиться во тьму, как и она.

Холодная вода спазмировала сосуды, дышать было невозможно, его тошнило, тело отчаянно сопротивлялось несуществующему утоплению, в голове взрывалась паника. Но Чонгук продолжал держаться за образ Тэхена. Побеждает тот, кто умеет терпеть. И он терпел.

Периодически его мучения останавливали и задавали один и тот же вопрос: кому он отдал статуэтку и на кого он работает. Чонгук качал головой и, если были силы, посылал своих палачей нахер.

Потом он, как и та лампочка, перегорел. И больше не чувствовал ни боли, ни страха, ничего.

Не слышал, как выключили воду и Нигай Хансоль раздраженно прошипел:

— Прилично продержался, гаденыш… И, сука, ничего не сказал. Но это пока. Так даже лучше. У меня есть время. Вернемся и я буду лично отпиливать от него по кусочку, пока он всё мне не выложит. Уебок.

Все ушли и снова стало тихо. Казалось, даже дыхание потерявшего сознание Чонгука было тише, чем потревоженный пытками и понемногу приходящий в норму воздух.

***

Говядина хану — национальная гордость Кореи. Ее сравнивают с премиальной американской говядиной Блэк Ангус и японской Вагю и Кобе. Она — в тройке лучших в этом мире. Это мраморное мясо очень дорогое и, конечно, далеко не все корейцы могут себе его позволить.

Так что Джи Вон, пригласив Тэхена в знаменитый ресторан «Born and Bred», точно не прогадал. Здесь из хану готовили буквально всё: стейки, бургеры, тартар, даже суши и сашими. И ту самую лапшу хану джабагури.

На первом этаже здания находилась мясная лавка, на втором — общий зал ресторана, на третьем — vip кабинки. На стенах — автографы Дэвида Бекхэма, Фаррела Уильямса и до фига других знаменитостей. Попасть в «Born and Bred» просто так невозможно, запись туда идет на месяцы вперед.

— Заказывай, что хочешь, — буркнул Хоби, и Юнги расцвел, приготовившись использовать эту неожиданную возможность на все сто.

Они сидели за два столика от Тэхена, карауля, на всякий случай, его безопасность — вдруг та история с отелем повторится. Джин, поколдовав, выбил им столик, так что Юнги решил воспользоваться этим неожиданным шансом на полную. В конце концов, провести с Хоби вечер вне Центра, да еще и тет-а-тет — это действительно было событием.

— Туз не объявлялся? — поинтересовался он у Хосока, мысленно давая себе зарок обчистить кошелек лидера Центра и своего бывшего (?) друга по полной.

— Нет… Исчез. Раньше хоть Док держал его в узде. А сейчас он творит, что ему вздумается. На звонки и сообщения не отвечает. Паршивец, — в сердцах бросил Хоби, с подозрительностью наблюдая за Мином, тщательно изучающим меню уж с очень хитренькой улыбкой.

Для Хоупа никогда не было секретом, что эта дикая лошадь по имени Чон Чонгук находится в его упряжке, пока она сама этого хочет. И контролировать его или попытаться хоть как-то влиять на него — абсолютно гиблое дело.

Хоби знал, чувствовал, что тот вскоре может уйти — у Чона уже какое-то время продолжалось противостояние со Спектром. И ему было очень жаль терять такого спеца как Туз.

Чонгука в Спектр привел Док. И да, вначале Хоуп не хотел брать его в команду. О Тузе ходило слишком много слухов. В свои на тот момент двадцать четыре года, он уже был легендарным вором, но только ленивый не слышал о его самоуверенном и наглом характере, и нежелании исполнять чужие приказы. Сейчас же Хоби осознавал, что будет тосковать, когда Туз всё же решит от них уйти. Он прикипел к этому вечно хмурому и молчаливому вору.

— У нас как будто свидание, — прервал его размышления Юнги. Хоуп удивленно сфокусировал свой взгляд на Мине — тот внимательно смотрел на него, слегка приподняв свои губы в легкой улыбке. Юнги этим вечером даже снял свой берет, старательно уложил волосы в красивую прическу и стащил у Джина косметику. — Давненько мы вместе куда-то не выбирались.

Сказал, и сердце тут же сжалось от собственных слов. Эра Мальтипу закончилась в тот день, когда Юнги переступил порог Спектра и стал для Хосока просто подчиненным. А может, она закончилась тогда, когда он признался ему в своей симпатии?

— А ты никогда не думал… — начал Мин, преодолевая собственные защитные барьеры, которые усердно настроил за эти годы, страшась, но всё же решаясь задать этот вопрос. Снова. — Ты никогда не смотрел на меня, как на…

Он перевел взгляд туда же, куда смотрел уже не слушающий его какое-то время Хосок. Глаза у Хоби при этом мерцали как у той наглой белки из «Ледникового периода».

На кого же настолько увлеченно смотрел Хосок?

Ответ был слишком очевидным.

На яркого, красивого, умопомрачительного Ким Тэхена.

— Как на кого? — переспросил Хоби, вновь возвращая свое внимание Юну.

— Забей, — пробормотал тот, отпивая из своего бокала, и следом вообще его опустошая.

Дико хотелось курить, но здесь было нельзя, и сейчас Юнги мечтал лишь о том моменте, когда эта хрень закончится, и он сможет отсюда уйти и выкурить полпачки.

Официант принял их заказ, и Юнги налил себе еще вина.

— Ты в курсе, что Туз трахает твою прелесть?

Слова вырвались сами. Несмотря ни на что, он не планировал этого говорить. Но горечь, разлившаяся внутри, решила всё за него.

— Что?

— Туз. Он трахает твоего ТэТэ.

— Не придумывай, Юнги, — холодно осадил его Хосок. Его лицо тут же превратилось в маску, и былое хорошее и даже благодушное настроение в секунду улетучилось.

Мин хмыкнул. Как же сразу поменялся тон Хоби. Насколько явственно он дал понять, кто для него важнее.

— Я видел его выходящим из комнаты Кима. И поверь, судя по его виду, они там не кроссворд решали. Туз пошел на тот вечер в отель, хотя это его вообще не касалось. У тебя зеро шансов, Хоби.

— А тебе какое дело? — недовольно бросил Хосок.

Юнги лишь безразлично повел плечами, порадовавшись, что заказал все самые дорогие блюда и бутылку прилично стоившего шампанского.

Хоби так и не заплатил за его разбитое сердце. Пусть хоть оплатит этот ужин.

Джи Вон, увидев Тэхена, тут же приобнял его за талию, заставив этим его слегка напрячься. Тэ поймал на себе несколько заинтересованных взглядов. Как будто присутствующие здесь точно знали, что бизнесмен пришел сюда поужинать не со своим другом, коллегой или партнером, а на романтическое свидание.

— Вас, вероятно, удивляет, что я не скрываю своих предпочтений? — поинтересовался Джи Вон, когда их провели к забронированному столику. — На самом деле я не привык скрываться. Если мне что-то или кто-то нравится, об этом знают все. И вы, Тэхен, отныне желанный гость в этом месте. И нет, я нечасто выхожу с кем-то в свет. Поэтому на вас так и смотрят. Всем интересно узнать, кто вы.

Тэхен незаметно покосился в сторону, запеленговал Хоупа и Юнги, и от этого стало немного спокойнее — он не хотел оставаться с этим человеком один на один. Как и сказал Чонгук, ничто не гарантирует, что история в отеле не повторится.

Подумав о Чоне, он, противясь самому себе, вновь оглянулся. Ему иррационально х̶о̶т̶е̶л̶о̶с̶ь̶ казалось, что Чонгук не бросит его, несмотря на свою обиду и непонимание. А придет, просочится сюда, чтобы лично убедиться, что эта встреча пройдет нормально.

Конечно, даже предполагать такое было бы глупостью. Чонгук ясно дал понять, что Тэ его разочаровал, и что он вообще считает его тупым. В их последнюю встречу он два раза это повторил. Так что ничего странного, что Туз в итоге предпочел плюнуть и на него, и на всю эту ситуацию в целом.

Тэхен постарался расслабиться и сконцентрироваться на том, что говорил Джи Вон, восхваляющий в это время этот ресторан и его замечательного шеф-повара.

Естественно, Тэ тупым не был, поэтому зорко следил за бокалами. И надеялся, что его провожатые будут рядом и, если ситуация с наркотиками снова повторится, сумеют его защитить.

Он еще раз скосил взгляд на их столик — Хоби почему-то сверлил его хмурым взглядом, а Юнги увлеченно уплетал лежащий на его тарелке огромный двойной бургер, запивая его красным вином.

— Хану обладает очаровательным вкусом, — между тем рассказывал Джи Вон. — Он имеет идеально сбалансированный состав по содержанию жиров и белков. В состав корма, которыми кормят этих коров, входят пиво, сосновые иголки, ячмень, рис. Вот, попробуй этот стейк, — Джи Вон показал на картинку в меню, — эта хану была выкормлена на пиве, а алкоголь делает мясо очень нежным. Но выбирай прожарку только medium rare, конечно.

Тэхен кивнул. Если честно, ему было всё равно, что есть. Главное, чтобы без наркоты внутри.

— Надеюсь, ты простишь меня за то, что вытащил тебя на встречу в самом начале недели. Но я очень переживал, когда ты тогда исчез.

— Я понимаю, мне надо было тебе написать, — Тэхен подарил ему извиняющуюся улыбку, тут же подумав, насколько бы Чонгук разозлился, узнав, что тот извиняется. — Но в тот момент мне было не до этого.

— Но я так и не понял, что с тобой произошло, — Джи Вон разломал надвое хрустящую итальянскую булочку из тех закусок, что им подали в качестве комплимента от шефа. — Отравление?

— Не уверен, — уклончиво ответил Тэ, внимательно наблюдая за своим сотрапезником. — Симптомы были… разными.

— И какие же? — Джи Вон расправился с булочкой, беря еще и брускетту — поджаренный кусочек хлеба со специями и оливковым маслом — и щедро накладывая на нее тортар из лосося.

«Он нервничает», — понял Тэхен.

— Немного смущающе говорить о таком, — негромко произнес он, пока не притрагиваясь ни к своему мартини, ни к закускам, хотя и понимал — для того, чтобы не вызвать подозрений, надо всё же рискнуть.

— Со мной ты можешь быть откровенным, — голос Джи Вона в минуту стал тихим и приглушенным. Как будто он знал, что Тэхен смущается говорить не о проблемах с пищеварением, а о неконтролируемом сексуальном желании и, как сказал Джин, стремлением переспать буквально с кем угодно.

— Было неприятно. Это всё, что я могу сказать, — ответил Тэ, решивший ограничиться общими фразами и тем самым закрывая тему.

Джи Вон лишь кивнул на это. Он определенно не собирался отступать от Тэхена, несмотря на видимую холодность, недоверчивость и отстраненность с его стороны. В его голове тот уже давно был его. Сделать этого красивого и роскошного парня своим, было делом времени. Бизнесмен неосознанно сжал ножку бокала, едва не переломив ее надвое, наблюдая за Тэхеном и с размаху ныряя в свои сладкие фантазии. У него всё внутри переворачивалось, настолько хотелось ощутить кожу Ким Тэхена своими губами. Она точно как нежнейший бархат. Как и сам Тэхен.

— Хочу отвезти тебя в одно фермерское угодье, где выращивают мой любимый сорт хану. Мои повара закупают мясо только там. Так, сегодня у нас вторник… — он свайпнул экран своего смартфона и заглянул в ежедневник. — Что насчет этой пятницы? На территории фермы есть гостиница, можем переночевать там, утром отведать деревенский завтрак. Козий сыр, свежеиспеченный хлеб, мед…

Джи Вон продолжал расписывать красоты их возможной поездки, соблазняя Тэхена на совместный уикэнд за городом, а Тэ вдруг услышал совсем другой, немного уставший голос:

«Тэхен, ты же понимаешь, что никаких вторников и пятниц не существует? Я видел того урода второй раз в жизни. Как и он меня…»

— Это такой маленький каприз, такая позволительная роскошь и немножко порок, — ворвался в его мысли голос Джи Вона. — Расслабляющий уикэнд, изысканные блюда и, конечно же, очень приятная компания.

— Ну, что думаешь? Отдохнем перед началом зимнего периода за городом? Заодно узнаем друг друга намного лучше, — глаза бизнесмена предвкушающе заблестели, едва он представил, в каких позах они будут узнавать друг друга лучше.

Хоть Тэхен и старался выкинуть из своих мыслей уязвленность, настолько явственно звучавшую тогда в голосе Чонгука, но она никак не желала убираться из его головы.

В принципе, они провели с Джи Воном неплохой, наполненный философской беседой вечер. Отведали действительно вкусную еду — шеф-повар был на высоте. И, что больше всего порадовало Тэхена — никаких наркотиков.

В этот раз его на краденном такси забирал уже Деймон (на всякий случай, а вдруг Джи Вон запоминает лица таксистов?) И пока они ехали в Центр, Тэ постоянно мысленно возвращался к той нечеткой вспышке воспоминаний, наблюдая в окно за начавшим накрапать дождем.

***

— Это было ебейше… — выдохнул Чимин, натягивая на себя штаны.

Кайф от хорошего секса сделал его довольным и расслабленным, что вообще редко с ним бывало. А всего-то надо было, чтобы его хорошенько выебали, придушивая в такт толчкам кожаным ремнем.

Чимин скосил взгляд на Ыну, лениво развалившемся на пассажирском сидении. Они «случайно» встретились в бутике Ральфа Лорена, и уже через десять минут трахались в машине копа.

Ыну был отменным любовником. Вот прям таким, как надо. Таких заказывают з̶а̶ ̶д̶е̶н̶ь̶г̶и̶ за большие деньги в элитных экскорт-услугах. Высокий, красивый, уверенный, с обалденным подкачанным телом, и такой же извращенец, как и сам Пак.

— Признайся, ты ведь не случайно оказался тогда в баре на Мёндоне, и сегодня в RL, — заметил он.

Чимин дураком не был, и в подобные «совпадения», естественно, не верил. Но был уверен — что бы там за интересом этого копа к его персоне не скрывалось, он всё контролирует, и обмануть себя не даст. Так почему бы при этом не получить хорошую дозу качественного траха от этого бога секса?

— А если я скажу, что не мог забыть тебя?

— Я тебе не поверю.

— Ты не веришь, что тебя невозможно забыть?

— Я не верю, что ты такой слабак, чтобы думать о ком-то.

— По-твоему, чувства — это слабость?

— По-моему, чувства — это слабость, — согласился Чимин. — А я не люблю слабаков.

Ыну усмехнулся. Он с удовольствием рассматривал своего любовника, разомлевшего после бурного оргазма, после того, что они еще пять минут назад вытворяли в салоне его авто, скользя горячими пальцами по запотевшим из-за секса окнам. Банкир поймал его порочный, развратный взгляд, и едва сдержался, чтобы вновь не начать раздеваться.

— После того, что было сегодня и тогда… — коп за затылок притянул к себе Пака, нагло врываясь языком в его рот, засасывая и безжалостно прикусывая до крови его губу. — Я не смогу тебя забыть, — едва слышно прошептал он.

Чимин, полностью отдался их грязному поцелую, тоже кусая до крови его губы и щипая до синяков чужие поджарые бока. Но, тем не менее, в тон ему ответил, через пару минут отстраняясь и продолжая как ни в чём не бывало застегивать пуговицы на своей темно-синей приталенной рубашке:

— И это полностью твои проблемы.

Ыну опять откинулся на сидении.

— Знаешь, ты как снег. Красивый, но холодный.

— Я как мудак. Который перережет тебе горло раньше, чем ты даже подумаешь о том, чтобы как-то меня использовать. Так что оревуар. И больше не попадайся мне на глаза.

Довольный этой ебейшей разрядкой, Пак выскочил из машины, даже не потрудившись надеть пиджак, специально соблазнительно виляя бедрами и исчезая во тьме парковки.

Ыну, как коршун, наблюдающий за ним, не сдержал усмешки.

***

Он не знал, сколько так пролежал — просто пялясь в потолок. Минуту, часы, месяцы. Время, бесплотная и неумолимая субстанция, утекала сквозь пальцы. Но здесь, в этой комнате, полной мучений, безысходности и пыток, без шансов застрявших в каждой из стен, оно застыло.

Чонгук не имел представления, как долго продолжались его истязания, сколько он после этого пробыл без сознания, и какую вечность вот так пролежал, придя в себя. Он не мог пошевелить ни одной своей конечностью, его тело задеревенело, заледенело, существовало будто само по себе и отказывалось его слушаться. Его мозг словно находился в полудреме, мысли путались и исчезали прежде, чем Гук мог их прочувствовать и понять.

Какое-то время он не понимал, кто он, потом — где он находится. А после — что ему делать дальше.

Да, Нигай Хансоль был прав. Самые действенные пытки не те, что истязают тело, а те, что ломают разум. Путают его, пугают, дают ложные команды, заставляют бесконечно страдать.

Чонгук по-прежнему лежал прикованный на металлическом столе. Кажется, мучитель, наигравшись, оставил его здесь же. Но надолго ли? Можно было не сомневаться, что он точно вернется. Он так и не узнал того, что ему было нужно.

Та единственная лампочка перегорела еще во время пыток, и сейчас вокруг распятого на столе Гука мрачными стражниками стояли темнота, холод и тишина.

Потом, где-то через вечность, послышались шаги, скрежет ключа в замке и, в конце концов, тяжелая дверь со скрипом отворилась, впуская в темницу яркий свет.

Остановившаяся на пороге огромная фигура вначале расплывалась, но когда она подошла ближе, Чонгук узнал того громилу, который поймал его в доме Тэхена.

На голову и лоб его преследователя был наброшен капюшон, из которого, будто два дьявольских огня, виднелись полные безразличия глаза.

Он постоял, некоторое время молча наблюдая за лежащим на столе пленником. А Чонгук в ответ смотрел на него.

Большое лицо, будто вздутый шар, плохая, дряблая кожа с красными пятнами, крупный нос, маленькие глаза — как для такого широкого и объемного лица, но с до жути тяжелым, хмурым взглядом. Огромные руки, ладони — как две лопаты, грузная, немного сгорбленная фигура. Всё его преимущество было в безмерно нечеловеческой силе. Против лома нет приема — это как раз об этом типе. И в рукопашную его не одолеть. Даже такому, как Док. Таких противников обычно побеждают совсем не силой.

Бандит сделал еще один шаг, подойдя вплотную к столу. Протянул свои ручища и молча принялся расстегивать ремень и ширинку на штанах Гука.

— Что ты делаешь? — едва ворочая языком, через силу выдохнул Чонгук, с усилием сжимая пальцы в кулаки.

Тот сначала помолчал, потом бросил глухое и безразличное:

— Для моего босса ты слишком старый. А мне сгодишься, — Чонгук рвано выдохнул, осознавая, что его ждет дальше. — Здесь только ты и я, — продолжил, пробасив, бандит. — И у нас вся ночь впереди. Даже не пытайся сопротивляться. Или пытайся. Мне всё равно. Удовольствия ты в любом случае не получишь.

Громила оглядел его, видимо, стараясь определить, как лучше использовать это тело. После пыток и обездвижения оно даже пошевелиться было не в состоянии. И намного проще было сначала его развязать. Подумав, он потянулся к ремню наручника и отстегнул правую руку пленника.

У Чонгука был всего лишь один-единственный шанс, одна попытка, которая стоила столько же, сколько и вся его жизнь.

За секунду до того, как эта рептилия в капюшоне подошла к нему, он успел большим пальцем снять защелку на перстне с черным камнем на своем указательном пальце. И как только его руку освободили от сковывающего ее ремня, Чонгук, используя все немыслимые усилия своего израненного тела, вскинул руку, попадая перстнем насильнику прямо в глаз.

Небольшая острая иголка, пропитанная сильным ядом воткнулась точно в слизистую, мгновенно отправляя отраву в кровь. Громила успел еще машинально ударить Гука в лицо, прежде чем схватиться за свой глаз, воя и падая на колени.

Следующие минут десять Чонгук наблюдал, как тот хрипел и корчился на полу, как беспорядочно сжимались его мышцы, в каких страшных судорогах тот умирал, пока не застыл, а из его рта не потекла пена.

Перстень с черным камнем, сделанный на заказ, отображающий, как в зеркале, тьму, живущую в душе Чонгука.

Один из самых смертоносных ядов в мире — батрахотоксин, извлеченный из кожи крошечных лягушек. Мучительная и быстрая смерть.

Даже если меч понадобится только один раз в жизни, он должен быть с тобой всегда.

Конечно, Джэхе не так витиевато высказывался, но смысл его слов, которые он вдалбливал в своего воспитанника с детства, был понятен — с тобой всегда должно быть твое последнее оружие.

Сцепив зубы, Чонгук с трудом отстегнул свою левую руку, затем — обе лодыжки. Кровь после удара рептилии практически не останавливалась, продолжая сочиться из его носа, размазываясь по мертвенно-белому лицу.

Кое-как, но сполз со стола. Ноги не держали его, и он тут же рухнул вниз. На пол, рядом со своим несостоявшимся насильником.

Какие-то мгновения лежал на холодном цементе, наблюдая за безжизненными распахнутыми глазами громилы. Надо же, яда хватило. Учитывая его вес, Гук предполагал, что тот на какое-то время только его обездвижит. Хотя продавец ядов, у которого юный Чонгук когда-то приобрел несколько граммов этой отравы, уверял, что одна капля яда микроскопической лягушки, обитающей в буйствующих тропических джунглях, запросто способна убить двадцать человек. Не соврал.

Гук подполз к бандиту, нашел в его кармане телефон. Но сколько он не прикладывал пальцы урода к экрану, это не срабатывало — для разблокировки нужен был пароль. Приняв этот факап и пряча телефон себе в карман, Чонгук, цепляясь за стены, добрался до двери. Затем, внутренне матерясь, вернулся к мертвецу, чтобы вытащить ключ от замкá в эту темницу.

За дверью оказался небольшой тупиковый коридор, и лестница в три ступеньки наверх. Только выбравшись наружу Гук понял, что находился в подвале под землей.

Захлопывая за собой дверь, он ввалился в свежий воздух этой мрачной осени, окутанной плотными сумерками.

Спасение было всего в нескольких шагах, оно манило в тусклом вечернем свете. Пройти еще немного и упасть хотя бы там, за тем переездом, где никто его не увидит и не найдет.

Однако эти несколько шагов были равны бесконечности, оставаясь для Гука недостижимыми.

Моросил дождь и стоял туман. А Чонгук падал. Он прошел совсем немного, прежде, чем его ноги, которые и так с трудом его держали, запутались, и он щекой ощутил мокрую землю. И даже не понял, как это произошло. Но его тело, отдав все силы на побег, ничего сверх этого дать ему было не в состоянии.

В течение считанных мгновений он полностью промок и продрог. Лежал и, сквозь мокрые ресницы, мутным взглядом наблюдал за усилившимся, приглушенно барабанящим по всем поверхностям дождем. Как пузырилась вода, нехотя впитываясь в уже влажную землю. Ощущая холод в воздухе и брызги капель, беспощадно врезающихся в голую кожу.

Пытки здорово его подкосили. И, наверное, со стороны он выглядит кошмарно — полуголый, босой, с синяками и кровоподтеками, с волосами, которые превратились в непонятно что, с опухшим лицом, искаженным от изнеможения, боли и недосыпа.

Вероятно, так выглядят ходячие мертвецы. Возможно, он уже один из них.

Жаль погибать вот так, вырвавшись из подвала, но не сумев пройти больше десятка метров.

Вроде как время умирать. А он еще и не жил.

Гук погружался в этот мерный шум падающих с неба капель, смешивающихся с шелестом потревоженных ветром деревьев. Последние лучи заходящего солнца исчезали, и он наблюдал, как угасает свет, заменяясь непроглядным ночным синим, а на город опускается темнота.

Ледяной дождь барабанил всё сильнее, струи воды были уже почти что горизонтально к земле. Гук вздрогнул от ударившего грома. Снова и снова сверкали молнии, на несколько мгновений озаряя всё вокруг, а вслед за этим звучали мощные раскаты.

Сквозь дождь и туман пробивался свет, мерцал, появлялся и исчезал.

Отстраненно Чонгук понял, что это фары. Машина приближалась, а с ней исчезала и последняя надежда на спасение. Он не успел убежать, а его мучители вернулись.

Хлопнула дверь, шум дождя разре́зали быстрые шаги — кто-то поспешно к нему приближался. Чонгук немеющими пальцами нащупал мокрый, скользкий камень. Сжал его в руке, ощущая, как острые края впиваются в ладонь.

Но не пошевелился, когда перед ним возникло взволнованное лицо Тэхена.

Он знал, что это была галлюцинация, такие были у него и в подвале, пока он там скованный после истязаний пытался прийти в себя. Но она была настолько приятная, настолько прекрасная, что так умирать было даже лучше. Возможно, это даже самая лучшая смерть.

— Чонгук… Чонгук… Ты слышишь меня? — сквозь шум в ушах пробивались прерывающиеся от дождя и ветра слова. — Дей, да быстрее же! — крикнул Тэхен, поворачиваясь к выскочившему из машины следом за ним Деймону.

Тот, такой же мокрый и перепуганный, как и Тэхен, помог поднять обессиленного Туза, и дотащить его к их авто.

Тэхен умостился на заднем сидении так, чтобы обеими руками обнимать Чонгука. Пытаясь хоть каким-то образом его согреть, стащил с себя мокрый плащ, отбросив его в сторону, после этого стянул сухой дизайнерский пиджак, выданный ему под расписку Хоупом, и накрыл им дрожащего Гука.

Его сердце пропустило удар, когда он увидел лежащее на земле тело.

Но лучше быть поздно, чем никогда.

— Его надо в больницу!

— Нет… — прошептал Чонгук сухими, посиневшими от холода губами.

— Туз не ездит в больницы, — фыркнул Деймон, выруливая на дорогу. — Он не человек, он невидимка. И он нам этого не простит.

Тэ глубоко вздохнул, стараясь успокоиться и отодвинуть подальше сжирающее его волнение.

— Тогда звони Хоупу, пусть будет готов к нашему приезду, — решил он.

— Сам знаю, — бросил Дей, набирая номер лидера Центра.

Во время поездки Чонгук немного удивленно вглядывался в лицо встревоженного Тэхена, только сейчас начиная осознавать, что тот был реальным.

Халк ждал их у входа, на улице. Едва Деймон на скорости затормозил, чудом избежав столкновения со стеной, он подбежал к машине, забирая Чонгука у Тэхена и сразу же подхватывая его на руки.

Тэхен не хотел его отпускать, пытаясь находиться рядом и придерживая сползающий с его тела пиджак. Но когда они были уже внутри, Чонгук вдруг прошептал, обращаясь именно к нему:

— Уходи. Уходи, Тэхен…

— Здорово же ему досталось… Блять… — Хоби перехватил их на лестнице, указывая Халку путь в одну из пустующих комнат. Но не дал Тэхену зайти туда вместе с остальными.

Тэ, прикусив от бессилия губу, остался снаружи. Минут через пять Хоуп вышел. Бледный, мрачный, руки, стиснутые в кулаки, глубоко в карманах его веселых радужных шорт.

— Халк займется им. Он когда-то, хоть и недолго, но учился в медицинском. Ты этого не знал? Туз в надежных руках, — Тэхен потянулся к дверной ручке, но войти в комнату Хоби ему не дал. — Тэхен, он просил, чтобы ты не входил к нему.

Тэ сделал еще одну попытку зайти, и в этот раз Хоуп был жестче. Преградив ему путь и предупреждающе крепко сжав его локоть, он с нажимом проговорил:

— Давай облегчим друг другу жизнь. Ты не будешь пытаться к нему заходить, а я не буду тебя выгонять. Оставь его. Он не хочет тебя видеть.