Тимон надкусил сухарь, и крошки посыпались ему в ладонь.

Он посмотрел на еду так, будто она лично предала его и всех караульных крепости-монастыря Святой Вероники. Лазпистолет давно висел в кобуре у него на поясе: проверенный, поставленный на предохранитель и убранный, как велела Марта. Правильно. Оружие не игрушка и не молитвенная табличка, чтобы держать его в руках для храбрости. Но если бы лазпистолет был у него в руке, несчастному сухарю явно бы не поздоровилось.

— Руки над коробкой держи, — напомнил я. — И помни, что достопочтимый Ферр Вольт к врагам Омниссии беспощаден.

Тимон сглотнул крошки и поморщился.

— Сухарь как скалобетон.

— Скалобетон хотя бы не портится.

— Это должно меня утешить?

— Нет. Это должно заставить тебя жевать.

Пару минут в крипте было слышно только сухой хруст, слабый ход ленты у пульта и потрескивание лампы над столом.

Я обошёл крипту и проверил дверь. Запор сидел в пазу. Красная кнопка баззера была под рукой. Пульт у стола показывал одну строку:

ВНЕШНИЕ СИГНАЛЫ НЕ ОБНАРУЖЕНЫ.

Очень полезно. Прибор честно сообщил, что ничего не нашёл, пока мы сидели рядом с мертвецом.

— Ты ложись, наверное, первым, — вслух высказал я свою мысль. — Возьму первое дежурство.

— Матвей... — тихо позвал Тимон.

— Что? — обернулся я, раскатывая спальник.

— Как можно спать рядом с мёртвым?

Голос подмастерья слегка дрогнул, но я это заметил и внутренне усмехнулся.

— Тимон, спать можно рядом с чем угодно, если достаточно устал. Если тебе спать не хочется, можешь взять оба дежурства, я хоть высплюсь впрок.

— Даже рядом с таким... эээ... мертвецом спать можно?

Я посмотрел на Иллара.

— Почему нет? Он тихий. Не храпит, воздух не портит, масеком не воняет на всю казарму, вонючие носки под твою шконку не прячет. Если вдуматься, то в нашей казарме соседи и похуже сыщутся.

Тимон хотел улыбнуться, но не смог. Вышла какая-то жалкая гримаса. Словно у него часть лица парализовало. Мальчишка... И он сейчас отчаянно трусил. Молодой. Не понял ещё, что самая главная опасность не от мёртвых исходит, а строго наоборот.

— А если он снова... ну... ты понимаешь?

— Ни дерьмодемона не понимаю, — не стал помогать я ему.

— Ну... если он снова... заговорит...

Я пожал плечами.

— Тогда ты не спишь и слушаешь внимательно, что тебе расскажет вокабулятор мёртвого связиста.

— А если он заговорит, когда ты уснёшь?

— Тимон, так ты для этого на посту и стоишь. Чтобы разбудить меня, если случится что-то нештатное. Вот и разбудишь.

— А если я тоже засну?

— Тогда Марта была неправа, когда выдала нам с тобой по лазпистолету. Нам тогда нельзя доверять охранять даже мёртвого.

Он подтянул спальник ближе к стене, но не лёг. Уперся спиной в роккритовую стену и смотрел на тело. Я не стал объяснять, что Иллар Дорн уже никуда не пойдёт. Головой это понимаешь сразу. Телом — только после второй бессонной ночи в компании покойников.

— Матвей...

— Ммм?

— Ты правда ходил в штыковую атаку против орков? — спросил Тимон.

Я закрыл коробку сухпайка.

— Я правда сказал тебе грызть сухарь и не особо крошить.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который ты сегодня получишь.

— На Двенадцатом северном...

— На Двенадцатом северном люди быстро учились не задавать вопросов, когда им давали боеприпасы, воду или приказ. Тебе сейчас дали флягу, сухарь и лазпистолет. Делай выводы.

Он опустил взгляд, некоторое время разглядывал пол, а потом снова начал жевать. Организм молодой, растущий. Покойник или не покойник рядом, а есть всё равно хочется. А, возможно, и дошло, что не всякую старую рану надо ковырять. Хотя нет. Это вряд ли.

Пульт у стола дёрнул ленту. Звук короткий. Не ровный ход, к которому я успел привыкнуть и уже перестать воспринимать, а резкий скребок, будто игла самописца зацепилась за бумагу.

Я поднял руку. Тимон перестал жевать.

— Не двигайся...

Он медленно положил сухарь на край коробки. К поясу не полез. Уже хорошо.

Пульт мигнул. Красная лампа не загорелась. Зелёная тоже. Жёлтый индикатор продолжил гореть ровным светом. Самописец протянул бумагу на палец, остановился и снова царапнул.

ВНЕШНИЕ СИГНАЛЫ НЕ ОБНАРУЖЕНЫ.

ПИТАНИЕ ИМПЛАНТА ОТКЛЮЧЕНО.

ГОЛОС НЕ ЗАПИСАН. ОБНАРУЖЕН ДЕФЕКТ ЛЕНТЫ.

— Это он? — прошептал Тимон.

Я отрицательно покачал головой.

— Иллар мёртв. Поверь моему богатому опыту. Если бы мертвецы возвращались, я бы это знал. Столько их через меня прошло... Обязательно бы попался один-два бодрых.

Я подошёл к столу. Ничего не изменилось. Только мембрана чуть дрогнула, но звука не последовало. Я посмотрел на вскрытую линию подачи боеприпасов.

Пломба Механикус не сдвинулась. В стене ничего не щёлкнуло. Вот тебе и старая линия, почтенный Ферр Вольт.

Самописец снова дёрнул бумагу. Чернила легли короткой чёрной полосой, а через мёртвое горло вышел звук.

Сначала это был даже не голос, а что-то напоминавшее мокрый скрежет. Будто кто-то протолкнул воздух через мембрану, хотя в лёгких уже не должно было быть воздуха. Потом звук сорвался, захрипел и стал словами.

— Вы... должны... остановить... до рассвета...

Тимон побледнел и потянулся к кобуре.

— Стоять! — жёстко приказал я.

И Тимон застыл с рукой в воздухе.

— Но Марта сказала...

— Марта сказала слушать, если мёртвый снова заговорит.

— Он не...

— Вот именно. Заткнись, прижми зад и слушай.

Мембрана под пластиной дрогнула снова. Я насторожился. Звук на этот раз вышел тише, но чище. Это не был мужской или женский голос в обычном смысле. Впечатление складывалось, что мёртвое горло пыталось имитировать чужой голос, и от этого у меня по спине пробежал холодок.

— Никаких... мертвецов... не надо. Я... больше... не могу.

Тимон начал тихо шептать молитву. Я хотел рявкнуть, чтобы он заткнулся. Потом расслышал слова и не стал. Он не бормотал первое, что пришло в голову от страха. Он читал малую молитву Святой Веронике, ту самую, которую подмастерьев заставляли повторять при переноске павших к саркофагу.

— Святая Вероника Алой Купели, сестра меча и крови, заступница Горловины, прими верных, отринь скверну, сохрани нас у порога...

Мембрана под шейной пластиной не сорвалась в визг. Из мёртвого горла не пошла хула. Не пахнуло гарью, серой или той сладкой дрянью, о которой капелланы говорят перед тем, как велят жечь всё помещение вместе со свидетелями.

Имплант продолжил хрипеть, как и хрипел.

— Кто ты? — спросил я, поразившись тому, как сел мой голос.

Спрашивать такое у трупа было неправильно. У мёртвых вообще спрашивать что-либо неправильно. Покойников сортируют по имени, по бирке, номеру тела, времени смерти и тому, кто их сопровождал. Но Иллар Дорн не отвечал, потому что он был мёртвым телом на столе. Через его горло кто-то пытался добраться до нас. И тогда я задал другой вопрос:

— Кто говорит? Назовись во имя Бога-Императора!

— Я... Вероника...

Тимон сбился на половине молитвы и посмотрел на меня такими глазами, как будто не ходил в нужник по-большому две недели, а сейчас принял слабительный порошок.

— Вероника? — переспросил я, не зная, что делать дальше.

И не мудрено, что на этом вопросы иссякли, потому что план мой закончился ровно на предпоследнем вопросе. Общаться с потусторонними сущностями немного не моя компетенция.

— Да... Я Вероника из Кровавой Купели...

Мембрана задрожала сильнее. Самописец ударил по бумаге, но вместо слов оставил жирную кривую линию.

— ...сестра битвы... Вероника... из Кровавой... Купели...

Слова из вокабулятора выходили словно через силу. И это неудивительно. Ведь аккумулятора или батареи, чтобы снабдить имплант движущей силой, не имелось. Устройство питалось от тепла живого организма, но вот какая незадача — труп, пока мы его таскали туда-сюда, уже начал коченеть.

Тимон прошептал:

— Святая...

— Молись дальше, — сказал я.

— Что?

— Молись. Та же самая молитва. Сбился — начинай сначала. Закончил — тоже.

Он сглотнул и снова начал, уже чётче:

— Святая Вероника Алой Купели, сестра меча и крови, заступница Горловины, прими верных, отринь скверну, сохрани нас у порога...

Я посмотрел на пульт. Ленту уводило в сторону. Слов не было. Датчики показывали ноль.

ВНЕШНИЕ СИГНАЛЫ НЕ ОБНАРУЖЕНЫ.

ПИТАНИЕ ИМПЛАНТА ОТКЛЮЧЕНО.

ДВИЖЕНИЕ ВОЗДУХА НЕ НАЙДЕНО.

— Мой обет... запрещает сношение... с погаными хаоситами, но...

Голос оборвался.

Не закончил. Не объяснил. Просто провалился в мёртвое горло, будто его зажали изнутри.

Тимон договорил молитву почти беззвучно и сложил пальцы аквилой. Руки у него дрожали, но к кобуре он не тянулся. Это было правильно. Молись, бойся, но не хватайся за оружие.

— Это Святая? — спросил он.

Я не ответил сразу.

Если сказать «да», мы оба становились свидетелями чуда. Если сказать «нет», нужно было объяснить, почему мёртвый связист через отключённый имплант назвал себя Вероникой из Кровавой Купели, пока четырнадцатилетний подмастерье читал её молитву и не получил в ответ ни хулы, ни вони варпа, ни судорог тела.

Я посмотрел на пульт.

Лента шла криво. Чернила размазались. Слов не было. Только нули. Прибор не фиксировал того, что мы оба слышали.

— Если это Святая, — сказал я, — она выбрала самый паршивый способ оставить запись.

Тимон повернулся ко мне.

— Может, запись ей не нужна?

— Мне запись нужна.

— Зачем?

— Затем, что утром сюда придут люди с цепями, мечами, печатями и правильными лицами. И если у нас не будет записи, они скажут, что два уставших санитара испугались мертвеца и не в себе.

— Но я молился... Матвей, я читал молитву Святой Вероники.

— Я всё слышал и сам тебе приказал не останавливаться.

— Я молился именно ей.

— Я слышал.

— Морок варпа не смог бы...

— Я не знаю, что стал бы морок варпа. Я не инквизитор, не капеллан и не техножрец. Для акта у нас нет доказательства. Думаю, что нам двоим — достаточно, пока не орать на всю крипту «ересь».

Тимон кивнул.

— Значит, это не ересь и не создание хаоса из варпа?

— Для акта — не установлено. Для нас — не похоже.

Мембрана под шейной пластиной снова дрогнула.

Я шагнул ближе. Не вплотную. Ровно настолько, чтобы слышать каждое слово и не лезть руками к телу. Тимон опять начал молитву, уже без моей команды. Тише, но увереннее, с гораздо большим рвением, чем до этого. Что говорить? Мои пальцы тоже нащупали молитвенную пластинку на груди с образом Бога-Императора.

— Святая Вероника Алой Купели, сестра меча и крови...

Голос вышел сквозь его шёпот.

— Санитар...

Я сжал зубы, но ответил.

— Я слышу тебя. Продолжай...

— Ты... не отпускаешь... мёртвых... без имени...

Тимон замолчал.

— Читай молитву, подмастерье, — сказал я, не глядя на него.

Он вздрогнул и продолжил:

— ...прими верных, отринь скверну...

— Удержи... и моё, — хрипел голос. — Запомни меня... Вероникой.

У меня пересохло во рту. И не от страха даже. От того, как просто она это сказала.

Не «Святой». Не «мученицей». Не «Алой Купелью». Просто Вероникой. Так просит человек, которого слишком долго называли реликвией, заступницей, саркофагом и смыслом для чужой смерти.

— Что остановить? — спросил я. — Саркофаг? Обряд? Аврелию? Что? Я не понимаю. Дай мне подсказку. Прошу...

Пульт дёрнул ленту так резко, что бумага надорвалась у края. Самописец заскрёб по металлической подложке.

— Рассвет... нельзя...

— Что нельзя?

— Первое имя... откроет... семь свечей... нельзя...

Слова рассыпались. Под шейной пластиной влажно щёлкнуло. Из-под края металла выступила тёмная капля старой крови, поползла по коже и остановилась у стола. За ней вторая, третья, четвёртая... десятая. Чистая тряпица пропиталась вся.

— Никаких мертвецов, — повторил я. — Ты это сказала. Почему?

Голос стал тоньше. Мёртвое горло и обесточенный вокабулятор не справлялись.

— Они... не приходят... ко мне... их ведут... через меня...

Тимон снова сбился, но сам заставил себя начать молитву сначала. Хорошо. Наконец-то он стал использовать свой страх, а не наоборот.

— Кто ведёт? — спросил я.

— Белые... руки... сладкий голос... открывает...

Аврелия? У кого ещё в крепости-монастыре белые руки? Вернее, не руки, а атласные белые перчатки.

Я не сказал этого вслух. И не надо было. Тимон тоже всё слышал и понял. Он посмотрел на меня, и я увидел, как вера в милость леди-регента треснула у него прямо на глазах.

— Она... не слышит... меня, — прохрипела Вероника. — Ей нужна только... боль.

Горловая мембрана задрожала сильнее, но мёртвое тело осталось неподвижным. Только мембрана импланта бешено вибрировала, исторгая чужой голос из кровоточащего мёртвого горла.

— Остановите... до рассвета...

— Как? — потребовал я ответ, крепче сжимая в кулаке образ Бога-Императора. — Как мне остановить леди-регента? Я простой санитар. Как мне противостоять ей, её архимилитанту и взводу личной охраны?

Но ответа не было. Только сухой хрип. Потом ещё один.

— Как, Вероника?

— Семь... клятв... не верят... без имени... санитар... запомни моё имя... Меня звали Вероника...

Я потянулся к пульту и остановил руку, не коснувшись его. Трогать устройство было нельзя. Марта приказала слушать. Ферр сказал не лезть руками. Ливий посоветовал писать. Все умные люди ушли и оставили мне набор приказов, которые плохо уживались друг с другом.

Голос, исторгаемый имплантом, вдруг стал почти человеческим.

— Я больше... не могу.

И всё закончилось. Мембрана порвалась и просто перестала дрожать. Устройство записи протянуло ещё с ладонь бумаги и зажевало край. Иллар Дорн снова лежал тихо. Мёртвый. И, похоже, уже окончательно. Как и лежал всё это время.

Тимон поднял руку к красной блямбе кнопке баззера боевой тревоги.

— Теперь жать?

— Нет.

— Матвей...

— Нет.

— Но ты сам всё слышал. Это она... Святая Вероника Кровавой Купели...

— Если мы сейчас нажмём баззер, сюда ворвутся все, в кого Марта велела стрелять при попытке подойти к столу. Мы скажем: «Святая Вероника говорила через мёртвого, но прибор ничего не записал». И знаешь, что нам ответят?

Тимон посмотрел на перекошенную ленту.

— Что мы испугались или рехнулись? — неуверенно спросил он.

— Это если повезёт, Тимон. Если повезёт...

— А если не повезёт?

— Что мы еретики, идиоты или и то и другое сразу.

Пульт выдал последнюю строку:

ЛЕНТА НЕПРИГОДНА ДЛЯ ЗАПИСИ.

ГОЛОС НЕ ЗАПИСАН.

ВНЕШНИЕ СИГНАЛЫ НЕ ОБНАРУЖЕНЫ.

СМЕНИТЕ БАБИНУ В САМОПИСЦЕ.

— Вот, — сказал я. — Прибор тоже решил поучаствовать в общем бардаке.

— Но мы-то слышали, Матвей. Мы теперь знаем, что происходит что-то тревожное...

— Слышали.

— Я молился, Матвей. Молился истово...

— Молился.

— Это была не ересь и не хаос... Ручаюсь...

Мне стало ясно, что замолчать произошедшее и сделать вид, будто ничего не случилось, не получится. Тимон мне этого не позволит. Он и такая малость, как трепыхнувшаяся совесть.

— Для себя всё так и запомни. Для старших скажешь только то, что слышал. Без «я понял», без «мне кажется», без «это точно». Слова. По порядку, как их услышал и запомнил. Что делал, где стоял, какую молитву читал. Всё. Наше дело — трупы и раненых носить, а выводы пусть делают те, кому это положено по долгу службы...

Он кивнул.

— А ты?

Я достал из санитарной сумки малую ведомость. Не ту, куда писали опасные изъятия, а запасной лист для сопроводительных отметок. На таких листах обычно отмечали, что тело переложили, бирку сменили, ремень порвался или санитар получил по голове за невовремя сказанную правду.

Сегодня лист получил работу получше. Я поставил время, номер тела, имя Иллара Дорна, своё имя и имя Тимона. Потом записал первую строку:

ВНЕШНИЕ СИГНАЛЫ НЕ ОБНАРУЖЕНЫ. ПИТАНИЕ ИМПЛАНТА ОТКЛЮЧЕНО. ПРИБОР НИЧЕГО НЕ ЗАФИКСИРОВАЛ.

— Зачем писать, если прибор не записал ничего? — спросил Тимон.

— Потому что если мы сами не запишем, завтра нам объяснят, что мы оба сумасшедшие догматики.

— А если всё равно объяснят?

— Тогда у нас будет бумага. Бумагу тоже можно не принять. Но сначала её придётся прочитать.

Я поднял голову.

— Теперь ты. Без подсказок. Что сказал голос?

Тимон побледнел ещё сильнее.

— Прямо сейчас повторить?

— Прямо сейчас. Пока воспоминания из головы не выветрились.

— «Вы должны остановить до рассвета». Потом... «Никаких мертвецов не надо. Я больше не могу». Потом ты спросил, кто она. Она сказала: «Я Вероника». Ты спросил: «Вероника из Кровавой Купели». Она сказала, что да. «Сестра битвы Вероника из Кровавой Купели».

— Дальше...

Он сглотнул.

— «Мой обет запрещает сношение с погаными хаоситами, но...» Потом оборвалось.

Я записал. Почерк остался ровным и твёрдым, хотя пальцы похолодели.

— Дальше, — поторопил я подмастерье.

— Я молился. Малой молитвой Святой Веронике. Голос не стал хулить. Потом она сказала: «Санитар, ты не отпускаешь мёртвых без имени». Потом... «удержи и моё». Нет. «Удержи и моё. Запомни меня Вероникой».

— Хорошо...

— Это не хорошо.

— Это точно.

— Потом она сказала про рассвет. «Первое имя откроет». «Семь свечей нельзя». Я не понял.

— Я тоже не понял...

— Она сказала про белые руки. И сладкий голос.

— Это ты слышал?

— Да.

— Запишем.

Я записал. Белые руки. Сладкий голос. Открывает. Слышит боль.

Тимон посмотрел на дверь.

— Кому скажем?

Вот это был уже, пожалуй, самый важный вопрос на повестке дня.

Ливий наверху. Ферр где-то в недрах необъятных погребов стационарной артиллерии крепости. Марта на санитарном посту. Вейн ждёт рассвета, чтобы объявить карантин или забрать тело. А Аврелия просто носит белые шёлковые перчатки и умеет касаться умирающих так, что смерть становится похожа на милость.

Поэтому к Аврелии идти нельзя. И к её церемониймейстеру и архимилитанту тоже нельзя, если мы хотим дожить хотя бы до нормального допроса.

— К Серафиму, — внезапно для самого себя ответил я.

— Первому посту?

— Он первый из тех, кто принёс обет. Думаю, он сумеет не открыть дверь, даже если перед ним начнут размахивать мандатом.

— А если он нам не поверит?

— Тогда будем докладывать так, чтобы он не смог отмахнуться.

— Это как?

— С бумажкой, подмастерье. Всегда прикрывай свой тыл бумажкой...

Я написал последнюю строку:

СВИДЕТЕЛИ: САНИТАР МАТВЕЙ КРОМ. ПОДМАСТЕРЬЕ ТИМОН ЗАУРБЕК. ПРИБОР ГОЛОС НЕ ЗАПИСАЛ. ВСЁ ВРЕМЯ КОНТАКТА ПОДМАСТЕРЬЕ ТИМОН ЗАУРБЕК ЧИТАЛ МАЛУЮ МОЛИТВУ СВЯТОЙ ВЕРОНИКЕ.

РАПОРТ ПИСАН В ЗДРАВОМ УМЕ И ТВЁРДОЙ ПАМЯТИ.

Тимон прочитал через моё плечо.

— «Читал малую молитву Святой Веронике»?

— В рапорте «мы чуть не наложили в штаны, но вроде бы не ересь» писать непринято.

Он коротко хмыкнул, тут же испугался собственного смеха и посмотрел на тело.

Иллар Дорн, как и положено приличному мертвецу, лежал неподвижно и никаких звуков не издавал.

Я сложил лист вдвое и убрал в пенал.

— Матвей, — тихо сказал Тимон.

— Что?

— А если она и правда больше не может?

— Тогда у нас очень мало времени...

— До рассвета?

— До рассвета...

Тимон поправил ремень кобуры, будто только сейчас почувствовал вес выданного оружия, но руку сразу убрал.

Пульт у стола снова мигнул.

ВНЕШНИЕ СИГНАЛЫ НЕ ЗАФИКСИРОВАНЫ.

Я посмотрел на эту строку и впервые за ночь поверил прибору полностью. Никаких внешних сигналов не было. Значит, то, что мы слышали, пришло не снаружи.