— Надо было жать баззер, — тихо произнёс Тимон.

Он сидел у стены. И выглядел бледно, с крошкой сухаря, прилипшей к губе, и с таким выражением лица, будто его только что вытащили из‑под завала, дали скудную пайку, а потом негромко сообщили, что завал держится на молитве и честном слове. Его лазпистолет оставался в кобуре на поясе, и руку к оружию он не тянул — это было хорошо. Марта хоть чему-то его научила.

— Ты ведь о баззере боевой тревоги? — спокойно уточнил я, хотя внутри у меня царило полное смятение.

Тимон бросил взгляд на красную кнопку у двери и тут же отвёл глаза.

— А какой ещё, Матвей? Она же сказала, что если случится что‑то серьёзное — тревога, — проговорил он.

— Марта велела нам стоять на посту, не пускать посторонних и стрелять, если кто‑то полезет к телу после предупреждения, — ответил я. — Боевая тревога переполошит вообще всю крепость-монастырь. Ты помнишь, сколько здесь расквартировано?

— Двенадцать дивизий стратегического резерва Северного фронта, — без запинки ответил подмастерье.

— Двенадцать дивизий, — повторил я и уточнил: — Двенадцать полнокровных дивизий, две на переформировании, три волонтёрских полка, гарнизон крепости и вспомогательные подразделения. Боевая тревога поднимет их всех на ноги и призовёт сюда добрую треть. Всех, кто рядом. Сюда прибегут не только те, кто нам нужен. Прибегут церемониймейстер, люди Вейна, может, сам Вейн... Мне продолжать?

Тимон сжал сухарь в руке, но вовремя опомнился и аккуратно положил его на коробку.

— Но если мы не нажмём, потом скажут, что мы всё скрыли, — возразил он. — Зачем нам это, Матвей?

— Обязательно скажут... А если нажмём, скажут то же самое, только ещё быстрее, — отрезал я. — Разница только в том, кто первым заберёт тело, пока мы будем объяснять, что Святая Вероника говорила через мёртвый имплант, а прибор вместо записи сожрал ленту.

— Ты сам сейчас сказал «Святая», — заметил Тимон.

— Я с тобой говорю, не с Вейном или церемониймейстером, — отозвался я.

— А с ними как? — не унимался он.

— С ними будем говорить так, чтобы нас не сожгли раньше, чем дослушают, — объяснил я терпеливо.

Тимон моргнул.

— Это должно было меня успокоить?

— Нет, подмастерье. Это должно было заставить тебя перестать тянуться к красной кнопке, как сквиг к открытой помойке, — сказал я без тени улыбки.

Я достал рапорт из пенала, развернул и ещё раз перечитал его. Почерк остался ровным. В двух местах перо продавило бумагу сильнее, чем надо. Аккурат на словах: «Запомни меня Вероникой» и «Ей нужна только боль».

— Слушай внимательно, — произнёс я. — Сейчас думаем вслух. Не потому, что ты вдруг стал старшим, а потому, что потом начнёшь спрашивать, почему я сделал именно так.

— Я не всегда спрашиваю... — буркнул Тимон.

— Ты постоянно болтаешь, хотя говорить в нашей работе в общем-то не о чем, — усмехнулся я. — Ливий наверху, в госпитале. Он занимается ранеными. Ферр ушёл в нижние погреба, от старой линии подачи. Марта отвечает за санитарный караул, но и она не ключ к саркофагу. Вейн — человек Аврелии. Церемониймейстер хочет вернуть тело в рассветный список. Аврелии мы не несём ничего, где написано «белые руки» и «сладкий голос».

Тимон сглотнул.

— А тело? Тело мы ей отдаём для церемонии?

— Сам-то как думаешь? — внимательно посмотрел я на подростка.

— Матвей, ты сам всё слышал. Может, даже лучше меня. Был-то ты возле тела почти.

— Слышал...

— Тогда понимаешь, что этого мёртвого связиста нельзя отдавать леди-регенту.

— Но и обратиться мы можем только к одному человеку...

— К тому, кто принёс обет? — нервно сглотнул Тимон.

— Нет... К твоему дружку-пьянице...

Но подмастерье, казалось, даже не заметил моего нервного выпада.

— Значит, Серафим?

— Он первый, кто принёс обет. Потому стоит на первом посту, — подтвердил я. — Только он и знает, что со всем этим делать.

— Почему именно он? Серафим же не медикатор и не техножрец, — недоумённо спросил Тимон. — Я слышал, что он простой пехотинец.

— Потому что голос говорил про рассвет, первое имя и семь свечей, — пояснил я. — Это не наша печь, не наш склад и не ливиев журнал. Это дверь к саркофагу. Носитель Первого Ключа должен услышать это первым. Он скажет, как нам себя вести. Что говорить, а о чём молчать. И именно потому, что он из наших... Из простых, он поймёт нас лучше других.

— А если он не поверит нам?

Я пожал плечами.

— Тогда он не поверит. Но сначала прочитает, — твёрдо ответил я, показав исписанный лист. — И примет у меня рапорт.

— А если не примет?

— Так... Подмастерье...

— Чего? — насупился он.

— Ты говори, да не заговаривайся. Как это он не примет рапорт? Ну, не возьмёт, так канцелярия примет, а когда бумага наша дойдёт куда нужно...

Я подошёл к служебному вызову у двери — к маленькой чёрной клавише под защитной скобой. Такой клавишей вызывали старшего по посту, когда санитары ещё не устроили драку, не потеряли тело и не залили пол кровью, но уже понимали, что сами дальше не вывезут.

Нажал клавишу.

За вокс‑решёткой щёлкнул приёмник.

— Санитарный караул при теле Иллара Дорна вызывает первый клятвенный пост, — произнёс я чётко. — Лично Серафима Гольца. У нас есть новости по охраняемому телу.

Решётка помолчала несколько секунд. Потом сухой голос сервитора повторил сообщение почти дословно.

— Добавь: срочно, без общего вызова, — велел я.

— ФОРМУЛИРОВКА НЕ ПРЕДУСМОТРЕНА, — отозвался сервитор.

— Тогда пиши: первый пост нужен лично, без церемониальной службы, — повторил я.

Сервитор снова помолчал. Даже его железная башка, похоже, понимала, что мы начали ходить по краю не хуже эквилибриста под храмовым куполом.

— ЗАПИСАНО. ПЕРВЫЙ ПОСТ НУЖЕН ЛИЧНО. БЕЗ ЦЕРЕМОНИАЛЬНОЙ СЛУЖБЫ, — прозвучало в ответ.

Связь оборвалась. Тимон поднял на меня глаза — в них читалась тревога, смешанная с надеждой.

— А если он всё равно придёт не один? — спросил он.

— Значит, будем радоваться, что хотя бы попытались не звать всех сразу, — ответил я.

— Радоваться? — переспросил Тимон недоверчиво.

— Внутренне. Снаружи лучше не надо. Счастливые санитары ночью в крипте с мёртвым мужиком вызовут массу вопросов, — пояснил я.

Он кивнул и перевёл взгляд на Иллара. Мёртвый связист лежал тихо. Лента самописца висела перекошенной белой полосой с чёрными царапинами вместо слов — хорошенькая запись для чуда. Можно вешать на стену и подписывать: «Два санитара испугались и испортили казённый прибор».

— Повторяй, — велел я.

— Что? — не понял Тимон.

— Слова. Пока Серафим идёт, — пояснил я.

Тимон прикрыл глаза, собрался с мыслями.

— «Вы должны остановить до рассвета». Потом: «Никаких мертвецов не надо. Я больше не могу». Потом она сказала…

— Стоп, — прервал я. — «Она» оставь для себя. В рапорте был голос.

Он открыл глаза и нахмурился.

— Но она же назвалась.

— Назвалась. А ты сейчас будешь говорить так, чтобы твои слова нельзя было выкинуть в ведро как подростковые восторги пылкого верующего, — строго сказал я. — Голос сказал. Голос назвал себя. Голос не хулил Бога-Императора и Святую Веронику. Голос не назвал Аврелию. Это ты понял про Аврелию. Я понял про Аврелию. Серафим, может, тоже поймёт. Но в рапорт и в допросный лист должно попасть только то, что ты точно слышал.

— А если он спросит, кого я имел в виду?

— Скажешь: «Я понял, о ком речь, но имя не прозвучало». Это не трусость, Тимон. Это разница между свидетелем и очередным недалёким фанатиком, — объяснил я. — Поэтому балаболь меньше, факты излагай сухо и ничего не искажай.

Он вдохнул, собрался и повторил уже увереннее:

— Голос сказал: «Вы должны остановить до рассвета». «Никаких мертвецов не надо. Я больше не могу». Потом назвал себя Вероникой. Потом: «Сестра битвы Вероника из Кровавой Купели». Потом: «Мой обет запрещает сношение с погаными хаоситами, но…» Потом оборвалось. Потом сказал тебе: «Санитар, ты не отпускаешь мёртвых без имени». Потом: «Удержи и моё. Запомни меня Вероникой». Потом про первое имя, семь свечей, белые руки и сладкий голос.

— Уже лучше, — одобрил я.

— И что «ей нужна только боль», — добавил Тимон.

— Вот это отдельно, — предупредил я. — Если спросят — повторишь. Если не спросят — не суй первым. Понял почему?

— Потому что это сразу к Аврелии ведёт, — догадался Тимон.

— Потому что это сразу к костру ведёт. К Аврелии уже потом, если сильно повезёт, — поправил я.

Тимон побледнел ещё сильнее, но кивнул. Вот теперь он услышал.

Серафим пришёл быстро.

Дверной запор щёлкнул раз, потом второй. Створка ушла внутрь, и Серафим Гольц остановился на пороге и осмотрел нас с Тимоном, как старый кладовщик осматривает мешок, который вдруг сам шевельнулся. Не поверил, но уже прикидывает, как далеко лопата, чтобы прибить то, что там внутри, если шевельнётся ещё раз.

— Почему вызвали? — спросил он без приветствий.

— Потому что голос говорил про рассвет, первое имя и семь свечей, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Это не наш уровень доступа, Серафим, а ваша ответственность. Если кто‑то начнёт двигать тело или пытаться снять показания с импланта до того, как вы разберётесь, что это было, — мы потеряем единственную зацепку.

Серафим медленно кивнул, будто взвешивал каждое слово.

— Допустим. Но почему не объявить боевую тревогу? Почему не позвать всех, кто может решить вопрос?

— Потому что тогда сюда придут люди Вейна и церемониймейстер, — сказал я прямо. — И они заберут тело. Они заберут имплант. Они заберут рапорт. И мы с Тимоном останемся с пустыми руками и вопросом: «Почему вы не выполнили приказ поднять тревогу?»

Тимон едва слышно вздохнул, но промолчал. Молодец.

— Ты считаешь, что Вейн и церемониймейстер — угроза? — уточнил Серафим.

— Я считаю, что они — заинтересованные стороны, — поправил я. — Церемониймейстер хочет вернуть тело в рассветный список. Вейн — человек Аврелии. А Аврелия…

Я замолчал, давая ему закончить мысль самому.

Серафим прищурился.

— Аврелия хочет получить подтверждение чуда, — закончил он. — И если чудо связано с Кровавой Купелью, она захочет его присвоить. Или уничтожить. В зависимости от того, что выгоднее.

— Именно, — подтвердил я. — А мы с Тимоном — просто санитары. У нас нет права решать, чудо это или нет. Но у нас есть вера, долг и приказ. Мы не должны дать телу исчезнуть до того, как его осмотрит тот, кто может принять решение без оглядки на Аврелию.

Серафим снова посмотрел на рапорт в моей руке.

— Что стряслось? — спросил он флегматично. — Докладывайте...

Я почувствовал себя глупо.

— Имплант в мёртвом теле выдал не щелчки и отдельные слова, а почти связанное послание.

Серафим требовательно протянул руку, и я отдал ему рапорт. Тот быстро пробежал его глазами.

— Подмастерье, — обратился он к подростку, — ты читал малую молитву Святой Веронике. Почему?

— Потому что… — Тимон запнулся, но быстро собрался. — Потому что после того, как голос назвал себя, мне стало страшно. Я не знал, что делать, и начал читать то, что знал.

— И голос не прервал тебя?

— Нет. Он… Матвей даже велел продолжать, когда я сбился.

Серафим задумчиво постучал пальцем по связке ключей, и та звякнула.

— Значит, голос не отверг молитву. Но и не подтвердил святость.

— Да, — кивнул я. — И это тоже важно. Если бы это было настоящее чудо, разве оно не дало бы какого‑то знака? А здесь — только слова и сломанный прибор.

— Слова, которые ты записал, — Серафим перевёл взгляд на меня, — и которые могут быть истолкованы неверно. Ты это понимаешь?

— Понимаю, — ответил я спокойно, хотя внутри это было совершенно не так. — Потому и вызвал вас. Если я не скажу их сейчас вам, их скажут кому‑то другому. И тогда мы точно не узнаем, что это было.

Серафим помолчал, потом резко выпрямился.

— Хорошо, — произнёс он твёрдо. — Я беру дело под личный контроль. Тело остаётся здесь под вашим караулом до рассвета. Никто, кроме меня и тех, кого я лично приведу, не имеет права приближаться к нему. Прибор — не трогать. Рапорт — передать мне.

Он протянул руку. Я отдал ему лист.

— Тимон, — Серафим повернулся к подмастерью, — ты остаёшься с Кромом. Продолжай читать молитву, если так спокойнее. Но теперь — вслух. Пусть все, кто пройдёт мимо, слышат, что здесь не просто караул, а караул с молитвой.

Тимон кивнул, сглотнул и начал тихо:

— «Святая Вероника, храни нас в час тьмы, направь руку нашу в час нужды…»

Серафим одобрительно кивнул.

— Кром, — он посмотрел на меня, — ты понимаешь, что теперь мы все в одной лодке? Если это окажется ложью или ошибкой — к стенке встанем вместе.

— Понимаю, — ответил я. — Но если это правда, то молчать — значит предать. Серафим на мгновение задержал на мне взгляд, потом кивнул.

— Тогда держимся до рассвета. И молимся, чтобы он наступил.

Он развернулся и направился к двери. Перед тем как выйти, остановился, положил руку на дверь и бросил через плечо:

— Если кто‑то или что-то попытается забрать тело — стреляйте сразу на поражение. Предупредительных не надо.

— Так точно, — кивнул я.

Дверь закрылась за ним, оставив нас с Тимоном одних — с мёртвым Илларом и повисшими в тишине крипты словами, которые могли стать либо спасением, либо приговором.

Тимон посмотрел на меня.

— Он нам поверил? — шёпотом спросил он.

— Не похоже на то, — ответил я. — Но он заинтересовался. А это уже немало.

Я посмотрел на Тимона. Тимон посмотрел на меня. В его глазах читалось одновременно облегчение и тревога. Будто он только что понял, что мы не просто переждали опасность, а ввязались в нечто куда более серьёзное.

— Он нам не поверил, — проговорил Тимон, словно пытаясь уложить это в голове.

Он провёл рукой по лицу, стёр со щеки остатки крошек от сухаря и вдруг усмехнулся — нервно, чуть ли не истерично:

— Значит, мы теперь… свидетели... чуда? Настоящего?

— Настоящего не бывает, — подтвердил я. — И это значит, что теперь за нами будут следить. Очень внимательно. Особенно если Вейн или церемониймейстер узнают, что первый пост закрыл ход к саркофагу из‑за слов двух санитаров.

Тимон побледнел.

— Думаешь, они…

— Думаю, что нам нужно быть просто поосторожнее, — перебил я. — Гораздо осторожнее. Серафим дал нам время, но это время не бесконечно. До рассвета осталось… — я бросил взгляд на хронометр, — меньше четырёх часов.

Тимон кивнул, сглотнул и огляделся, будто впервые по‑настоящему увидел, где мы находимся. Тесная крипта, тусклый свет вокс‑лампы, мёртвый Иллар Дорн, пульт с перекошенной лентой, один вход и один выход. И мы — два санитара, которые вдруг оказались в центре чего‑то большого и опасного.

— Что будем делать сейчас? — спросил он тихо.

— Я вот тебя не понимаю, Тимон... У тебя что, выбор есть? Мы будем делать то, что велел Серафим, — ответил я. — Стоять на страже. Не трогать панель. Не пускать никого без разрешения. И следить за телом.

— А если голос вернётся? — Тимон понизил голос до шёпота.

Я задумался. Слушать мы можем и запоминать, но как записывать, если прибор не работает? Как слушать, если любой звук может быть галлюцинацией, страхом или чьей‑то злой шуткой?

— Если голос вернётся, — произнёс я медленно, — мы сделаем вот что: я буду диктовать, ты — записывать. Возьми блокнот и карандаш. И продолжай читать молитву — вслух, но негромко. Так, чтобы я слышал. Если голос появится, я дам знак, и ты начнёшь записывать каждое слово. Понял?

Тимон судорожно кивнул, достал из кармана санитарного халата потрёпанный блокнот и огрызок карандаша. Руки у него слегка дрожали, но он старался этого не показывать.

— Да, — сказал он. — Я готов.

Я подошёл к столу, на котором лежало тело Иллара Дорна.

— Слушай, — обратился я к Тимону. — Если заметишь, что мембрана шевелится, или услышишь какой‑то звук из импланта, сразу говори. Не жди, не раздумывай. Просто скажи: «Есть движение» или «Есть звук». Понял?

— Понял, — выдохнул Тимон.

Он сел на край коробки у стены, открыл блокнот, положил карандаш на страницу. Глаза его были широко раскрыты, сам он был сосредоточен. Он больше не выглядел испуганным мальчишкой — теперь в нём проступало что‑то от настоящего мужчины. Напряжение? Готовность? Ответственность? Не знаю... Но на мгновение я пожалел, что втянул его в это. Смог бы вчера и сам все носилки утянуть без подмастерья.

Я встал рядом с телом, положил руку на край стола. Хронометр тикал, отсчитывая секунды. Где‑то далеко, за стенами крипты, шла обычная жизнь крепости. Стража менялась, слуги разносили пайки, церемониймейстер готовился к рассветному свидетельству. Но здесь, в этой комнате, время будто остановилось.

Мы ждали.

Минуты тянулись очень медленно. Тимон шептал молитву, я следил за телом и пультом. Ничего не происходило. Иллар Дорн лежал неподвижно. Мембрана не шевелилась. Пульт молчал.

Но я знал, что если голос вернётся, он вернётся неожиданно. Без предупреждения. И тогда нам придётся действовать быстро и без паники.

— Кром, — вдруг тихо позвал Тимон.

— Что? — я обернулся к нему.

— А если это и правда? Если это действительно была Святая Вероника? Что тогда?

Я помолчал, обдумывая ответ. Потом сказал:

— Тогда, Тимон, мы должны сделать всё, чтобы её слова дошли до тех, кто может их понять.

Тимон кивнул. Он закрыл глаза на мгновение, сделал глубокий вдох и снова открыл блокнот. Карандаш замер над страницей.

— Можешь на меня расчитывать. Я готов, Матвей... — сказал он.

Я кивнул в ответ.

— Я тоже готов,Тимон, — ответил я.

Он и Марта были во мне уверенны, но сам я внутренне ничего такого не испытывал.