Стелла закрыла лицо ладонью и ещё несколько секунд смеялась, пытаясь справиться с дыханием. Я дождался, пока она снова сможет говорить, и понял, что история с присадкой окончательно добила остатки серьёзности в нашем разговоре. Когда Стелла наконец убрала руку от лица, в глазах у неё всё ещё стояли слёзы от смеха.

— Всё, прекрати. У тебя отвратительная профессиональная этика.

— Клиенту-то я этого не говорил.

— Всё-всё... Тогда снимаю обвинение.

Археология и автосервис, конечно, были совершенно разными, и последствия ошибки у нас тоже отличались. У Стеллы неверный вывод мог пережить автора на десятилетия, разойтись по статьям и поселиться в учебниках, а моя ошибка обычно довольно быстро напоминала о себе стуком, дымом, течью или разгневанным владельцем машины. Общее нашлось в другом. Если факты не соглашались с версией, приходилось либо менять версию, либо начинать врать самому себе, а последнее люди умели особенно хорошо независимо от образования.

Стелла снова взяла телефон, посмотрела на фотографию бурого куска и тихо хмыкнула. Смех постепенно сошёл с её лица, зато вернулся тот внимательный интерес, с которым она до этого разбирала аргументы Ильи. Похоже, теперь ей самой хотелось увидеть, есть ли под спором что-нибудь крепче красивой возможности.

— Знаешь, я теперь даже хочу, чтобы он принёс эту публикацию.

— Чтобы признать его правоту?

— Не наглей. Сначала просто хочу посмотреть данные, а уже потом решать, кто из нас ошибся и насколько.

— То есть теоретическая возможность признать собственную ошибку у тебя всё-таки существует?

Стелла повернула ко мне экран с какой-то таблицей и сухо прищурилась. Я уже успел понять, что такое выражение лица у неё появляется не от настоящего раздражения, а когда собеседник слишком явно наслаждается собственной удачной репликой. Отступать всё равно было поздно, и она это прекрасно видела.

— Егор, если там будут нормальные датировки, контекст, шлак, остатки горнов и анализ металла, я первая скажу, что была неправа. Это вообще не проблема.

— Не верю. Люди значительно тяжелее расстаются с правотой.

— Тогда плохо ты знаешь учёных.

Я решил напомнить ей про конференции, статьи и многолетние гипотезы, о которых она сама рассказывала пять минут назад. Стелла сначала явно собиралась возразить, потом задержала взгляд на экране и передумала. По выражению лица было видно, что красивая версия ответа только что не выдержала её же собственного метода проверки.

— Я пять минут назад слушал про конференции, статьи и многолетние гипотезы.

— Хорошо. Тогда скажу иначе. Я первая скажу, что была неправа, а потом несколько месяцев буду объяснять всем, почему моя прежняя позиция на основании прежних данных всё равно была совершенно разумной.

— Вот... Теперь верю.

Стелла улыбнулась и отодвинула телефон, освобождая место парню, который протянулся через стол за тарелкой. Я машинально посмотрел в сторону своей прежней стены и обнаружил там ту самую парочку с подоконника. Девушка и парень обнимались, и окружающий мир обоим уже почти не требовался. Возвращение на прежнюю позицию отменилось само собой.

Стелла проследила направление моего взгляда и сразу поняла, что именно я проверял. В её улыбке опять появилась насмешка, но уже без прежней профессиональной дистанции. За последние полчаса мы слишком долго разговаривали, чтобы продолжать делать вид, будто случайно оказались рядом.

— Похоже, твою наблюдательную позицию реквизировали.

— Общежитие. Здесь право собственности прекращается, как только отходишь от имущества дальше чем на три метра. Я потерял стену по собственной неосмотрительности.

— Придётся остаться среди людей.

Она сказала это так спокойно, будто уже считала вопрос решённым. Я оглянулся на занятый подоконник и понял, что спорить действительно не с чем. Оставалось только признать, что Мишкин план социализации каким-то образом сработал без его непосредственного участия.

— Михаил будет счастлив. Он весь вечер занимается моей социальной реабилитацией.

— Судя по тому, что я уже слышала, у него большой проект.

— У него всегда большой проект, если работать должен кто-нибудь другой.

Стелла снова рассмеялась и чуть подвинула стул, освобождая мне больше места у стола. Движение само по себе ничего не значило, здесь действительно было тесно, а мои колени торчали чуть ли не в проход. Я всё-таки остался и только тогда поймал себя на простой мысли. За последние полчаса мне ни разу не захотелось посмотреть на часы, что для человека, приехавшего на студенческую вечеринку исключительно из братского чувства, уже выглядело подозрительно.

Михаил объявился как раз тогда, когда Стелла вернулась к вопросу о количестве независимых признаков, после которого случайная находка начинает походить на устойчивую технологию. Брат принёс две запотевшие бутылки, одну без церемоний поставил передо мной, вторую оставил себе и с полминуты слушал разговор с видом студента, случайно попавшего на чужую лекцию. Потом любопытство проиграло желанию вмешаться, и он ткнул меня локтем.

— Я смотрю, культурная адаптация прошла успешнее, чем ожидалось. Полчаса назад ты стоял у стены и всем видом показывал, что общество тебе не требуется, а теперь уже обсуждаешь древнюю металлургию. Ещё час — и начнёшь добровольно знакомиться с людьми.

— Если ты пришёл сообщить мне о моих успехах в социализации, можешь идти обратно. Я как-нибудь переживу эту твою победу без свидетелей.

Миша поднял бутылку, напоминая о главном своём достоинстве, и выражение его лица стало торжествующим. Я потрогал холодное стекло и вынужден был признать, что аргумент серьёзный. После моей прежней тёплой бутылки разница ощущалась почти как переход к другой цивилизации.

— Я вообще-то пиво принёс. Холодное. Специально полез за ним в самый низ ящика, хотя там царит натуральная вечная мерзлота и я рисковал пальцами.

— Тогда можешь остаться. Но недолго.

Стелла следила за нами с откровенным интересом и уже не пыталась возвращаться к фотографии железистой породы. Похоже, семейная антропология на несколько минут стала для неё занимательнее ранней металлургии. Михаил это внимание почувствовал мгновенно и, разумеется, решил использовать.

— У вас очень понятные семейные отношения. Никакой лишней сентиментальности. Один приносит материальный ресурс, второй немедленно корректирует социальный статус.

— Это он сейчас изображает сурового старшего брата, — сообщил Михаил. — На самом деле у Егора простая и довольно примитивная система ценностей. Пиво холодное — человек хороший. Пиво тёплое — доверие утрачено.

— А кто это десять минут назад пил из чужого стакана?

— Это была ошибка идентификации. Я уже принёс Антону извинения.

Я вспомнил, как именно выглядели эти извинения, и посмотрел на брата. Михаил встретил мой взгляд совершенно спокойно, будто действительно провёл полноценную дипломатическую процедуру и теперь готов был предъявить протокол. Стелла тоже заметила выражение моего лица и явно поняла, что в версии Миши чего-то не хватает.

— Ты поставил стакан возле него и сказал «кажется, это твоё».

— По нашим мужским обычаям это считается полноценным примирением.

Стелла тихо рассмеялась и потянулась за собственной кружкой. Та оказалась пустой, и она заглянула внутрь с такой надеждой, словно там могли обнаружиться забытые несколько глотков. Михаил заметил движение раньше меня и тут же нашёл себе новую полезную функцию.

— Тебе тоже принести?

— Не надо, спасибо. Я уже заканчиваю.

— Зря. У нас снабжение на высшем уровне. Егор обеспечил.

Стелла тут же повернулась ко мне, а я уже понял, куда всё идёт. Братская легенда про моё снабжение успела прожить самостоятельную жизнь и теперь возвращалась ко мне через третьи руки. Я открыл новую бутылку и приготовился пережить ещё один раунд.

— Вот видишь. А ты ещё спорил с титулом.

— Только не начинайте опять.

Михаил оживился так быстро, будто до этого именно этого вопроса и ждал. Он даже переставил бутылку из одной руки в другую, освобождая вторую для жестикуляции. Стелла улыбнулась, явно решив посмотреть, насколько далеко его занесёт.

— Вы уже обсуждали его титул?

— Разумеется. Повелитель Пива. Михаил, кстати, очень убедительно изложил происхождение.

— Я ничего не излагал. Я зафиксировал исторический факт. Это он сегодня привёз сюда всё пиво.

Михаил произнёс это с такой уверенностью, будто лично заносил событие в летопись. Стелла уже откровенно веселилась, а я понял, что если не поправлю масштаб легенды сейчас, к концу вечера речь действительно пойдёт о снабжении целого города. Пришлось внести скучную фактическую поправку.

— Шесть ящиков, — уточнил я. — Причём ты сам выбирал их в магазине, так что не надо превращать обычную поездку за алкоголем в легенду.

— Не слушай его, Стелла. Он всегда принижает собственный вклад.

Стелла неожиданно подхватила игру, но сделала это своим способом. Вместо ещё одной шутки про современное пьянство она сразу перевела разговор в знакомую ей историческую область, и Михаил, похоже, принял серьёзный тон за дополнительное подтверждение собственной правоты. Я видел, как у него расплывается улыбка ещё до конца её реплики.

— Напрасно, между прочим. Для древнего Египта должность человека, отвечающего за пиво, звучала бы вполне почётно. Оно входило в обычный рацион, его выдавали работникам, приносили в качестве подношений. Так что Егор в некотором смысле занят исторически полезным делом.

— Я всегда знал, что брат служит человечеству, просто не понимал, в какой отрасли.

— Родители наконец смогут мной гордиться. Надо только объяснить, что я не спаиваю студентов, а поддерживаю древнюю хозяйственную традицию.

Стелла подняла палец раньше, чем Михаил успел развить тему до государственного масштаба. По лицу было видно, что она окончательно приняла правила этой дурацкой игры, но профессиональную оговорку всё равно считала обязательной. Даже в шутке археолог не собиралась брать на себя лишнего.

— Именно. И прошу заметить, — Стелла подняла палец, окончательно принимая правила этой дурацкой игры, — я ничего не говорила о рекомендуемых объёмах потребления. Это уже ваша современная реконструкция.

— Научная осторожность, — уважительно произнёс Миша. — Сразу видно специалиста.

На этом разговор вполне мог закончиться, но Михаил зачем-то взял Стеллину пустую кружку и заглянул внутрь. Потом совершенно машинально поднёс её ко рту, словно собственных рук и предметов в них уже не отслеживал. Отсутствие содержимого он обнаружил только после попытки сделать глоток, а Стелла поймала кружку взглядом раньше, чем он успел повторить эксперимент.

— Это моя, Миша. И не имеет значения, что она пустая.

— Пустая же.

— Пустая не значит ничья. Поставь обратно, пока ты не начал археологически обосновывать её присвоение.

— Удивительно собственническое отношение для археолога. Через пару тысяч лет она всё равно станет частью общего культурного слоя.

Стелла протянула руку за кружкой, и в её лице мелькнуло то же выражение, с которым она совсем недавно требовала от Ильи доказательств. Михаил всё ещё держал добычу и, кажется, всерьёз собирался развить теорию культурного слоя дальше. Я уже знал брата достаточно давно, чтобы понять, что остановить его сейчас сможет только достаточно понятная перспектива.

— Через пару секунд ты тоже можешь стать его частью, если не поставишь обратно.

Миша вернул кружку на стол и поднял обе ладони, показывая полное миролюбие. Обиды в нём не было ни на грамм, скорее удовлетворение от того, что новая компания приняла правила игры и дала достойный ответ. Он сделал шаг назад, но уйти без последнего слова, конечно, не смог.

— Всё, ухожу. Здесь сложилась опасная коалиция людей старше меня.

— И найди наконец собственный стакан, — напомнил я ему, когда он уже собрался уйти.

— Он у меня был, — ответил Михаил с видом словно считал эту фразу полноценным доказательством.

— Это я уже сегодня слышал. Она не стала убедительнее от повторения.

Брат начал оглядываться, явно пытаясь восстановить последние десять минут собственной биографии, потом махнул рукой и направился к окну, где его уже звали участвовать в новом споре. По дороге он успел остановиться возле девушки в зелёной футболке, сказать ей что-то на ходу, забрать со стола чужую пачку чипсов и немедленно получить по руке от владельца. Стелла проводила эту короткую карьеру рассеянного мародёра взглядом и повернулась ко мне уже с новым вопросом.

— Он всегда такой или сегодня праздничная версия?

— С рождения. Врачи обещали, что с возрастом станет спокойнее, но, видимо, не уточнили, с чьим возрастом.

— Сколько между вами?

— Девять лет. Когда он родился, я уже успел привыкнуть к мысли, что являюсь единственным ребёнком и всё родительское имущество в далёком будущем достанется мне. Потом появился Михаил и разрушил всю схему.

Стелла улыбнулась, но вопрос был явно не праздным. За короткое появление Миши она успела увидеть нашу обычную механику взаимодействия лучше, чем большинство за несколько лет. Теперь её прежние обрывочные сведения о моём брате складывались в более понятную картину, а заодно, кажется, объясняли что-то и обо мне.

— Тогда понятно, почему он о тебе рассказывает немного странно. У меня сложилось впечатление, что ты у него одновременно старший брат, водитель, мастер на все руки и какой-то домашний медведь, которого периодически выводят в общество.

— Уже столько успел?

— Не всё сразу. Он просто очень удобный источник сведений. Достаточно стоять рядом, и информация поступает без запроса.

— Это да. Секреты я бы ему не доверял.

Стелла чуть склонила голову, явно припоминая ещё что-то из Мишкиного потока. Я понял, что сейчас услышу очередную деталь собственной биографии, которую брат счёл общественным достоянием. Судя по невинному выражению лица Стеллы, находка ей нравилась.

— Про бугурты, например.

Я поморщился и машинально посмотрел туда, где Михаил уже смеялся с другой компанией. Конечно, рассказать, что старший брат иногда читает книги или вовремя платит налоги, было бы слишком скучно. Для нормального общественного представления требовалось обязательно начать с доспехов и взаимного избиения топорами и дубинами.

— Конечно. Обязательно надо было начать с того, что старший брат у него немного ку-ку.

— Если тебя это утешит, слово «бугурт» мне известно. Я сначала решила, что Михаил опять украшает действительность, но потом он показал фотографию.

— Какую ещё фотографию?

Я повернулся к Стелле уже без улыбки и на секунду всерьёз задумался, сколько именно материалов брат успел распространить за этот вечер. Она сразу поняла, что попала в новую область его самодеятельности, и явно наслаждалась произведённым эффектом. Отвечать уклончиво, впрочем, не стала.

— Где ты в доспехе с чем-то длинным в руках. Алебарда?

— Полэкс. И всё-таки когда-нибудь я поменяю пароль на телефоне.

Стелла посмотрела на меня внимательнее, словно новая деталь наконец объяснила то, что раньше не складывалось. Когда я потянулся за бутылкой, рукав футболки немного задрался и старый синяк возле локтя оказался полностью на виду. Её внимание сразу сместилось туда, а я поздно понял, что теперь придётся объяснять ещё и это.

— Это тоже оттуда?

— С прошлой тренировки. Пропустил древком по руке. Ничего интересного, просто не успел закрыться.

— Судя по цвету, древко было довольно убедительным.

— В доспехе хуже выглядит, чем ощущается. Большая часть подобных следов — плата за собственную тупость. Не там встал, поздно увидел, решил, что успеешь.

Стелла снова взглянула на синяк, но сочувствия на лице не появилось. Скорее она примеряла услышанное к той фотографии, которую показал Михаил, и пыталась понять, насколько буквально стоит воспринимать его рассказы. Я не удивился, когда следующим всплыло самое эффектное из Мишкиных объяснений.

— А Михаил сказал, что вы там друг друга почти настоящим оружием лупите.

— Михаилу нравится формулировка «почти настоящим», потому что она лучше действует на девушек. Оружие стальное, но подготовленное для спортивного боя, кромки затуплены, есть требования к доспеху, запрещённые зоны и современные правила. Это спорт, а не попытка выяснить, кто из нас доживёт до следующего вечера.

Стелла поставила локти на стол, тут же почувствовала липкое пятно от разлитого пива и передумала. Пока она вытирала кожу салфеткой, в выражении лица появилось уже знакомое профессиональное любопытство. Теперь ей хотелось разобраться, где в моём хобби заканчивается история и начинается современный спорт.

— То есть историческая реконструкция всё-таки вторична?

— Для меня — да. Доспехи и оружие стараются делать близкими к историческим образцам, но никто не требует жить месяц в тринадцатом веке, болеть дизентерией и питаться репой ради полного погружения. Мы встречаемся, надеваем доспехи и бьём друг друга в рамках правил. Всё честно.

— Очень выборочная любовь к прошлому.

— Зато практичная. Я вообще прошлое предпочитаю с антибиотиками, горячей водой и исправной канализацией.

Стелла фыркнула и снова включилась в разговор.

— А зря. Экспериментальной археологии постоянно нужны люди, готовые на себе проверять бытовые гипотезы. Можем высадить тебя где-нибудь в пустыне с набором исторически допустимых инструментов и посмотреть, через сколько дней ты начнёшь проклинать научный метод.

— Предлагай Илье. Он сегодня как раз защищал право древнего человека на смелый эксперимент. Пусть проявит последовательность.

Стелла рассмеялась и на секунду посмотрела в сторону двери, где Илья так и не появился. Похоже, она действительно представила коллегу добровольцем в подобном опыте и сразу оценила шансы. Ответ пришёл без раздумий.

— Он найдёт тысячу причин, почему именно этот эксперимент методологически некорректен.

— Значит, настоящий учёный.

— Не льсти ему, он может услышать.

После появления Михаила атмосфера между нами заметно изменилась. До этого разговор держался в основном на работе, доказательствах и способах не влюбляться в собственную гипотезу, а теперь профессиональная дистанция исчезла. Стелла перестала восприниматься как интересная женщина, случайно оказавшаяся археологом, или как археолог, случайно оказавшийся женщиной. Передо мной просто сидел конкретный человек со своей работой, привычками и суховатым чувством юмора, и это почему-то цепляло сильнее первой оценки внешности.

В комнате тем временем сделалось совсем жарко. Двадцать человек, музыка, открытые бутылки и ноутбук возле шкафа успешно победили батарею, которую кто-то ещё час назад ругал за недостаток тепла. Окно запотело почти целиком, на стекле уже успели пальцем нарисовать неприличную рожицу. Когда дверь в коридор распахнулась очередной раз, прохладный воздух протянуло через комнату, и даже сидевшие рядом не стали возмущаться.

Стелла проверила время на своём телефоне и на секунду нахмурилась. Реакция была достаточно явной, чтобы я понял результат раньше, чем она заговорила. Разговор всё-таки упёрся не в исчерпанную тему, а в обычное расписание следующего дня.

— Всё-таки пора ехать, — сообщила она с видимым сожалением. — Если я останусь ещё на час, завтра буду ненавидеть всё человечество, а мне с утра на кафедру...

Она пружинисто поднялась и начала собирать вещи со стола. Их оказалось немного, собственный телефон, небольшой блокнот в потёртой тёмной обложке, ручка и зарядка, которую кто-то успел почти завалить салфетками. Я смотрел, как разговор физически заканчивается вместе со сбором вещей, и понял, что отпускать его на простом «до свидания» мне не хочется.

— А после кафедры? — спросил я скорее потому, что не хотелось обрывать разговор на расписании.

— Документы. Много документов. Экспедиция почему-то всегда начинается не с пустыни и красивых фотографий, а с таблиц, разрешений, писем и людей, которым очень важно получить ещё одну копию уже отправленного файла.

— Вот теперь верю в научную работу.

Стелла сунула зарядку в сумку, но застёгивать её пока не стала. В её движениях уже появилась собранность, когда действительно собираешься уходить, однако ответила она мне без спешки. Видимо, разговор ещё не закончился для неё окончательно.

— Через две недели вылетаем, так что сейчас как раз всё начинает гореть одновременно. Утром кафедра, потом опять бумаги по Сиве, потом надо понять, почему один из ящиков оборудования существует в списке, но не существует физически.

Название зацепилось за что-то знакомое ещё со школьной географии. Я на секунду перебрал в памяти карту Египта и решил проверить, не путаю ли его с чем-нибудь другим. Стелла уже взяла сумку за ремень, но мой вопрос заставил её остановиться.

— Сива — это же оазис?

— Да, Сива. Потом уходим дальше в Западную пустыню. Не в самом оазисе копаем, он у нас скорее перевалочная точка.

— И что там ищете?

По тому, как изменилось её лицо, я понял, что вопрос попал. Стелла снова отпустила ремень сумки и вытащила блокнот, который только что убрала, словно для ответа ей внезапно понадобилось ещё несколько минут.

— Пока ничего конкретного, — с некоторым сожалением пожала плечами она. — Есть несколько линий на спутниковых снимках. После сильных ветров часть поверхности лучше читается, и появилась геометрия, которая может быть интересной. Ключевое слово здесь «может». На экране всё выглядит гораздо убедительнее, чем иногда оказывается под ногами.

— Дороги?

— Возможно. Или границы какого-то объекта. Или следы человеческой деятельности совсем другого времени. Или вообще естественные образования, которые удачно легли под нужным углом и теперь заставляют нас тратить деньги на поездку.

Я представил несколько человек, которые летят через полмира в пустыню ради линий на экране, способных оказаться игрой ветра и рельефа. Полчаса назад эта логика показалась бы мне почти нелепой, но после разговора со Стеллой  уже звучало иначе. Если работа начиналась с отделения наблюдения от объяснения, иногда действительно приходилось ехать и проверять, что именно ты увидел.

— То есть вы летите в пустыню проверить, не показалось ли вам?

Стелла тихо фыркнула. В этом звуке не было ни обиды, ни попытки возразить, скорее признание того, что формулировка получилась грубая, но в сущности верная. Она ещё не ушла, а я уже понял, что разговор снова продлился.