Мои кости - чугун, изъеденный солью. Мои вены - медь, по которым каждую ночь пускают жёлтую кровь. Я стою на этой набережной так давно, что бетонная облицовка стала для меня теплой. Я - единственный, кто работает в этом городе в ночную смену бесплатно.

Утром ко мне пришёл человек. В руках - ведро с клейстером, смердящим кислым тестом, и стопка мятой бумаги. Прижал влажный лист к моему животу. «Пропала собака. Откликается на Джесси». Какая пошлость. Припёрся на рассвете, чтобы испортить мой холодный сон своими соплями. Он излил свою тревогу на мой чугунный бок, словно я - почтовое отделение. Но я не отправлю это письмо. Никто не будет читать о пропавшей Джесси. Люди смотрят либо под ноги, боясь наступить в продукты жизнедеятельности друг друга, либо в свои светящиеся прямоугольники, где их ждут такие же картонные, нарисованные собаки. Его надежда теперь просто гниёт под дождём, а буквы «Джесси» стекают по моему боку чёрными слезами дешёвой типографской краски.

И ведь он угадал с местом. Днём ко мне приходят они. Стайка девиц в неоновых кроссовках. Снимают курточки, чтобы оголить плечи - октябрь на дворе, идиотки, вы же заработаете менингит ради одного сторис. Жмутся ко мне ледяными животами, чтобы поймать ракурс. Они думают, что обнимают романтичный артефакт. Нет. Они обнимают полторы сотни килограммов чугуна, который в эту секунду мечтает коротнуть так, чтобы у них навсегда отвалились вспышки на телефонах.

К основанию моего столба жмётся мопс в дорогом комбинезоне в розовый ромбик. Его хозяйка, уткнувшись в экран, тянет поводок. Мопс смотрит на меня с собачьей тоской, задирает лапу и заливает мой гранитный постамент горячей жёлтой струёй. Благодарю. Хоть кто-то в этом городе общается со мной по-настоящему, без фальшивых сантиментов и фильтров. Оставь мне свой автограф, дружище. Это единственное честное сообщение на моей поверхности. Твоя хозяйка сейчас выложит фото «Волшебный вечер у воды», а под ней, между прочим, парит облако аммиака. Искусство требует жертв.

Из-за кустов выныривает дворник. Тихий человек в оранжевой безрукавке, униформе городских святых и ассенизаторов. Он не смотрит на меня, он смотрит на свои руки и метлу. Подметает опавшие листья - жёлтые, мёртвые ладони деревьев, которые даже сдохнуть нормально не смогли, не оставив после себя ничего, кроме мусора. Сгоняет их в кучу. Прямо к моим ногам. Спасибо, святой человек. Ты устраиваешь мне погребальный костёр. Очень тактично. Сметаешь всё, что навалило за день - окурки, плевки, собачье дерьмо в бумажках - к единственному, кто здесь вообще что-то освещает. Уважаю профессионализм. Я для тебя - просто уличная урна с функцией ночника.

Солнце садится. Я чувствую, как по венам снова пускают ток. Внутри стеклянной колбы просыпается маленькое, горячее солнце. Я - единственный честный свидетель в этом театре лицемерия. Я вижу всё. Каждую трещину в асфальте, каждую слезу, которую прячут в воротник, каждую фальшивую гримасу. Я освещаю темноту, но сам остаюсь в ней невидимкой. Идеальный соглядатай, обречённый на абсолютную немоту.

Мои сумерки - прайм-тайм для дешёвой драматургии. Вон, подо мной, прямо на границе света и тьмы, целуются двое. Он мнёт её пальто - она запрокинула голову. Думают, я свечу для них. Думают, я - софит их великой любви. Бедные идиоты. Я просто освещаю место, где они завтра будут прятаться друг от друга в телефонах, делая вид, что не знакомы. Я освещаю место их будущего стыда. Идите домой, пока я не высветил ваши настоящие, скучные, прыщавые лица. И вытри слюну с её шеи, романтик хренов.

Ток начинает сбоить. Тук. Пауза. Тук. Моя лампа мигает. Это старость. Внутри стеклянной утробы тонкая нить накаливания истончилась до предела. Ещё немного, и она лопнет. Парочка уходит, на прощание он бросает окурок. Прямо в кучу листьев. Романтика требует пепла.

Тук. Я чувствую, как внутри обрывается последняя нить. Сейчас. Мир на секунду станет плоским и чёрным, а потом я усну. Это не страшно. Сон - это просто очень долгая пауза между сменами. Но пока я ещё здесь. Пока жёлтая кровь ещё бежит по моим венам, я буду смотреть. Я вижу, как с другого конца набережной, спотыкаясь, бежит женщина. Она кричит чьё-то имя. Ветер относит звук, но я читаю по её губам. Она ищет...