Синодальный перевод («отступили и пали») создает ощущение, что солдаты сознательно
поклонились Иисусу земным поклоном. Евангелист имел в виду совсем другое: силовики
не совершили маневр («отступили»), не вставил, гремя мечами и доспехами, на колени.
В греческом есть слова для поклонения — «латрейа», «проскинесис» — но тут спецназовцы
словно попали в смерч.

Так Иоанн дает свою картину ареста: Иисус не беспомощная жертва обстоятельств,
Он мог бы всех раскидать, Он Сам решает идти на смерть.

При этом Иоанн убирает моление о чаше, Иисус не раздумывает, пить ли из чаши
смерти, вместо этого Он решительно говорит: «Неужели Мне не пить чаши от Отца».

Иисус погибает добровольно. Воля Его добрая в самом буквальном смысле: Он
не хочет убивать. Не хочет убивать ради самообороны. Это ведь единица, золотой эталон
насилия, греха: убийство для самозащиты.

У Матфея тут про двенадцать легионов ангелов, которые могли бы защитить Иисуса
(кстати, ангелы бесплотны, они не могут убить, они иначе защищают). У Иоанна вместо
этого: «Царство Мое не от мира сего».

«Не от мира сего» — мем, обозначающих дурачков, растяп, ботаников.

Вся сцена — не о Христе, сколько о христианах. Христианин
не отшатывается от Бога, а тянется к нему. Не падает на землю, а опускается на колени.
Борется не убивая, а делясь жизнью, и жизнью не своей — какая уж там наша жизнь,
не жизнь, а так, кошка пискнула — а жизнью вечной. Христом делясь. Не как Иуда —
отодрал от себя Иисуса и отдал палачам, а как нормальный человек — дать Бога жертвам
и этим стать ближе к Христу Богу.