Закулисье Вестеста 

Джованни наконец осознал горькую истину: его откровенный абсурд, его насмешки, которые когда-то освободили его из-под храмовых сводов, разбивались о полное непонимание его семьи. Его смех был для них просто дурным тоном. Он ушел далеко от дома, на заброшенное кладбище. Там, в тишине, нарушаемой лишь шелестом листьев, он бродил среди могил, размышляя. Его преследовал один вопрос: что заставляет человека так яростно цепляться за жизнь, зная, что его ждет конец? Почему самая неоспоримая истина – смерть – отскальзывает от ума, не меняя его? Может, в человеке скрыто семя чего-то большего – умения вовсе перерасти страх утраты?

После того, как Джованни Альбарецци одолел Бога Ризуса, истощив его "энергию смеха", у Бога заболела нога. Он сидел больным, истощенным на камне. Но вдруг, из ноги появился младенец. Ризус, символизирующий классическую иронию понял, что Джованни лишь использовал его, чтобы породить то, что символизирует другой уровень - постиронии. Бог хотел убить новорожденную богиню, но вдруг понял, что нужно дать позволить расцветать новому. Ведь даже классические шутки усиливают смех именно новизной. 

Мирон - Бог Заботы, хранитель, а не правитель. Он защищал всех от войн, и его уважали за милосердие. У него было два сына: Селас (бог порядка и чистоты) и Варий (бог страсти и свободы).

Они презирали мягкость отца. В итоге, сыновья жестоко убили его, расчленив тело, чтобы «освободить» мир от его доброты.

Но случилось чудо - каждая часть тела Мирона начала источать свет прощения. Так родился Культ Расчленённого Отца. В нём не молятся о силе, а просят умения прощать, как простил их отец. «Сила богов - во власти. Сила Мирона - в ране.»

Город был как выдохнувший зверь — серый, облезлый, облепленный грязью, прилипшей к стенам и подолам плащей. Ни мостовой, ни камня под ногами — одна вязкая хлябь, будто земля устала держать этот вес и раскисла.

Там,где в иных странах звенела бы брусчатка, здесь сапоги с чавкающим звуком уходили в глинистый мрак по щиколотку, и нога выходила оттуда на несколько граммов тяжелее.

По этой глине двигалось войско. Не шло — буксовало, скользило, как единое, усталое существо с сотней сердец и ни одной души. Шаги их, вымуштрованные до дюйма, всё равно посапывали этой глиной. Дыхание, пусть и в унисон, было тяжёлым. Даже ветер, казалось, обтекал их строй, не решаясь свистнуть в щели шлемов.

Доспехи были не просто чёрные — они воровали свет, словно каждый рыцарь был клочком ночи, забытым посреди дня. На шлемах — рога, длинные, кривые, как клыки доисторического зверя. Один нёс знамя: белое полотнище, на нём орёл раскинул крылья, но не летел — застыл, выцветший, как приговор по пожелтевшей бумаге.

Хор голосов, хриплых от дорожной пыли, тянул одно и то же, монотонное, словно заученную проклятьем молитву:

«Когда враги воспротивились воле затмения,

Оно предало их в руки наших пустынь...»

Из-за угла полуразрушенного дома, от которого пахло плесенью и пеплом, наблюдал другой — чужой. Фиолетовое перо на его шлеме подрагивало на ветру. В чёрной броне, в которую въелась городская грязь, мерцали выгравированные линии — тускло, словно металл вспоминал, каково это — быть на свету. Плащ его был порван в клочья и отяжелел от сырости.

Он ступал осторожно, приглушённо, и тень от его плеча ложилась на стены неясным пятном, как след невидимого зверя. Его звали Фридрих.

Король Асториан обратился к судье, стоявшему в коридоре, погружённом во тьму. Потолочные свечи и высокие золотые подсвечники давно угасли, но силуэт судьи всё же вырисовывался в полумраке. Он был тучноват, его мантия состояла словно из исписанных листов бумаги. Губы — неестественно фиолетовые, с коварной улыбкой; вместо глаз — два светящихся фиолетовых огонька. Кожа же была мертвенна, серовато-белая, почти одного оттенка с его бумагами.
— Стоит отказаться, — произнёс судья, голос его звучал глухо. — Сами понимаете: подсовывают больного, истощённого. Потом он пустит заразу — и королевство падёт.
Король настороженно обернулся к окну, вглядываясь в темноту, будто проверяя, нет ли там анархистов. Его паранойя становилась всё сильнее.
— Это мы ещё проверим, — сурово бросил он, задумчиво отводя взгляд в сторону.
— О, уверяю! — с воодушевлением произнёс судья. — Вы сразу увидите, что он болен! — На миг он задумался и спросил: — В таком случае, что мы скажем принцу Аль-Хамсадиниду?
— Мы подумаем...
Судья кивнул и удалился в свои покои. На его письменном столе громоздилась стопка бумаг. У окна стояла кровать с элегантной простынёй. Судья достал из шкатулки договор, написанный на странном, непонятном языке. Опустив перо в чернила, он случайно уронил каплю на документ, но пятно тут же исчезло. Продолжив писать, он вывел росчерк: «Malgrato». На этот раз подпись исчезала мучительно медленно. Судья сложил договор и вернул его в шкатулку.
Внезапно из неё вырвалась огромная, иссохшая рука, покрытая волдырями и ссадинами. Пальцы торчали по всей длине руки, словно у чудовищной сколопендры. Рука схватила судью и втянула его внутрь.
Он очутился в ином мире: серое, затянутое тучами небо, по которому медленно плыли глаза с восемью крыльями. Судья стоял на вершине каменной горы, окружённый бесконечными скалами. Резкий ветер завывал в ушах. Перед ним возвышались трое верховных маликов, восседающих на тронах.
К ним подходило странное существо: женское тело в рваном сером хитоне, но вместо головы — каменная чаша, наполненная вином и кровью.
Слева сидел ангел Аль-Тхранирсат — с тремя головами, скрытыми бронзовыми масками. Его человеческое тело было укутано в серую мантию, из которой без конца лилась кровь. У ног сидела женщина-чаша, чтобы сдерживать потоки, иначе кровь затопила бы гору. Ангел дрожал от боли. Единственный ангел без крыльев — он воплощал злопамятство, обиду, зависть.
Посредине восседала Аль-Разелират — ангел в женском облике. Четыре тонких прямых рога украшали её голову, с них свисали кишки. На ней было чёрное платье, с рукавов ниспадали прозрачные ткани. Вместо лица — череп, на груди ожерелье из кинжалов, свисающее до пупка. За спиной раскинулись чёрные крылья. Она олицетворяла смерть и равенство.
Справа возвышался Аль-Турухариат — ангел с четырнадцатью крыльями и шестью руками. В каждой руке он держал спящего младенца. Его лицо было утончённым, женственным, наполовину скрытым тканью. Над ним сиял нимб в форме солнца. Тонкая прозрачная мантия открывала наготу, не скрывая ни уязвимости, ни величия. Он воплощал творческие порывы и идеалы.
И вот заговорила Аль-Разелират, и глас её прозвучал как приговор.
— Идёт гордливая по миру, что возомнила себя превыше всех.
И сказал Аль-Тухуриат.
— Идёт бестия по земле, что возомнила себя выше морали и закона небесного.
И, захлёбываясь кровью, прошептал хрипом Аль-Тхарирсат.
— И тот, кто принёс великую боль, вознёс её на жертвенник гордыни своей...
И в один голос возгласили они судье.
— Принеси... его... имя... нам...
Судья же ответил, холодным голосом чиновника.
— Настоящее поручение подлежит исполнению в полном объёме. Ваше могущество будет надлежаще удовлетворено.
И тогда существо с телом женщины и головой-чашей наполнило сосуд кровью Аль-Тхранирсата и понесло его к Аль-Турухуриату. У того брюшная полость вздулась и приобрела человеческие черты лица. Уста разверзлись, и оттуда вылезла та же иссохшая рука, покрытая волдырями и пальцами по всей длине. Она схватила женщину-чашу за голову и стала выливать её содержимое — кровь, смешанную с вином — прямо в зияющую пасть.
И возгласил Аль-Турухуриат.
— Эти рекариты обречены: они вбирают страдание в сосуды свои и тут же изливают его, чтобы наполнить вновь. Такова сущность смертных — вечное обращение боли.
И из пасти его вышел лист, что упал у ног ангела.
— Подойди... — прорёк Аль-Турухуриат. — Подними...
Судья подошёл медленно и поднял пергамент. На нём значились слова вязью.
И сказал Аль-Тухуриат.
— Се есть пророчество. Ты предашь его некоему Аль-Рафигату сахру Уреймейну. Он явится в твой суд, и ты начнёшь его судить. И в наказание возложишь на него обязанность читать это пророчество ежедневно, вникать в него и возвещать всем о мыслях своих.
Судья уточнил.
— В случае неповиновения подсудимым данным предписаниям, какие санкции применимы?
И ответила Аль-Разелират.
— Повинуется он непременно.
— А что предпринять в отношении Шута? — поинтересовался судья.
— Пока не чинить ему серьёзного препятствия. Лишь наблюдай, дабы он не помешал замыслу нашему, — сказала Аль-Разелират.
Судья продолжил в привычной осторожности.
— Имеется также вопрос об анархистах. Насколько близко они соприкасаются с вашими предначертаниями?
И отвечал Аль-Турухуриат.
— Они ближе всех к нашей морали, ибо несут сострадание и равенство между людьми. Через них возможен толчок к нашему влиянию, к законности, основанной на морали небесной.
И судья заключил.
— Следовательно, они соответствуют целям и подлежат учёту в правоприменительной практике.
Тогда Аль-Тхарирсат, захлёбываясь кровью, прохрипел.
— Но уразумей, судья: чтобы распространить мораль — её надлежит прежде нарушить...
Вдруг ветер разогнался настолько сильно, что не стало видно ничего. Но среди этого урагана возникла девушка восточной внешности, красивая и вместе с тем измождённая, одетая в рваные одежды. Она медленно шагала в сторону судьи.
Судья двинулся за ней. Они начали спускаться с каменной горы по ступеням. Но ступенями оказались люди.
— Хм, а это часть тех, кто попал сюда из-за моих приговоров, — произнёс судья с холодным равнодушием.
Они спускались всё ниже и ниже. Перед ними стояли живые люди, насаженные на колья, которые кричали и мучились. Ветер постепенно стихал. И вот они дошли до подножия горы. Но и там вся земля была усыпана живыми человеческими телами, тщетно пытавшимися подняться.
Вдруг судья увидел существо: антропоморфного козла с руками и явными человеческими гениталиями. Это был хуарит, один из тех, кого называют злыми джиннами. Он держал в руке перо.
Судья вынул из-под мантии договор и подал его хуариту. Тот расписался. Попутчица, не сказав ни слова, отошла в сторону. Хуарит же раскрыл пасть до невозможных размеров и проглотил судью целиком.
И вдруг Малграто очнулся в своей комнате, вылезая из шкатулки. Он сидел на столе, перед ним лежал тот самый договор, на котором продолжала исчезать подпись.
В коридоре послышались шаги, а затем — стуки. Судья быстро спрятал договор обратно в шкатулку. Стук усиливался, превращаясь в барабанный грохот. Малграто недовольно поднялся и открыл дверь.
Перед ним стоял шут Джованни Альбарецци. Он улыбался и молча смотрел на судью.
— В чём дело? Вы меня разбудили! — изобразил возмущение судья.
Шут продолжал пялиться, не моргая. Минуту лицо его оставалось неподвижным, освещённым лишь тусклым светом из комнаты судьи. Наконец шут заговорил.
— Ты что-то здесь мутишь... — и разразился смехом.
— Прошу прощения... — судья выпучил глаза, а затем резко добавил: — Так, сейчас же уйдите от моей двери!
Но шут не шелохнулся. Тогда судья хлопнул дверью. В спешке он снова схватил шкатулку, сунул её в сундук и запер золотым ключом.