Джованни наконец осознал горькую истину: его откровенный абсурд, его насмешки, которые когда-то освободили его из-под храмовых сводов, разбивались о полное непонимание его семьи. Его смех был для них просто дурным тоном. Он ушел далеко от дома, на заброшенное кладбище. Там, в тишине, нарушаемой лишь шелестом листьев, он бродил среди могил, размышляя. Его преследовал один вопрос: что заставляет человека так яростно цепляться за жизнь, зная, что его ждет конец? Почему самая неоспоримая истина – смерть – отскальзывает от ума, не меняя его? Может, в человеке скрыто семя чего-то большего – умения вовсе перерасти страх утраты?

И там, среди теней и каменных плит, он встретил его. Гиаль, солдат бога смерти Оркуса – скелет в пестром костюме шута, восседавший на могильном камне. На плите четко читалось его собственное имя: «Джованни Альбарецци». Но он не испугался. Вместо страха его охватил странный, глухой смешок. И тогда Гиаль протянул ему Маску Дуальностей, разделенную на белую и черную половины. В этом жесте крылся простой и ясный ответ. Джованни понял без слов: чтобы нести в мир смех, порой нужно говорить на языке серьезности. Его абсурд должен был облечься в строгие одежды, лишь тогда его смогут услышать.

И без тени сомнения Джованни сбросил свой старый, пестрый наряд в темную яму могилы, уготованной ему самим мирозданием. Затем он поднес к лицу Маску Дуальности. Холодный фарфор коснулся кожи – и ожил. Тихий, внутренний свет заструился по ее краям, а сама маска приросла к плоти, став новой кожей, неотделимой от черепа. Вслед за лицом преобразилось и тело: его одеянием стал строгий, раздвоенный костюм, где белая половина ослепительно сияла, а черная поглощала свет, как бездонный колодец.

Бесплотный палец Гиаля указал на монумент, возвышавшийся среди могил: на колонне покоился древний топор, в чье лезвие был вкован величественный орел. Узнаваемая всеми Секира Марса, что являлось символом безжалостной политической экспансии.

И озарение снизошло на Джованни. Он понял, что смех, чтобы стать по-настоящему всесильным, должен научиться говорить языком власти. Чтобы изменить мир, его абсурду предстояло обрести форму закона, а насмешке – надеть маску серьезности. И его новым полем битвы стала политика.