Король Асториан обратился к судье, стоявшему в коридоре, погружённом во тьму. Потолочные свечи и высокие золотые подсвечники давно угасли, но силуэт судьи всё же вырисовывался в полумраке. Он был тучноват, его мантия состояла словно из исписанных листов бумаги. Губы — неестественно фиолетовые, с коварной улыбкой; вместо глаз — два светящихся фиолетовых огонька. Кожа же была мертвенна, серовато-белая, почти одного оттенка с его бумагами.
— Стоит отказаться, — произнёс судья, голос его звучал глухо. — Сами понимаете: подсовывают больного, истощённого. Потом он пустит заразу — и королевство падёт.
Король настороженно обернулся к окну, вглядываясь в темноту, будто проверяя, нет ли там анархистов. Его паранойя становилась всё сильнее.
— Это мы ещё проверим, — сурово бросил он, задумчиво отводя взгляд в сторону.
— О, уверяю! — с воодушевлением произнёс судья. — Вы сразу увидите, что он болен! — На миг он задумался и спросил: — В таком случае, что мы скажем принцу Аль-Хамсадиниду?
— Мы подумаем...
Судья кивнул и удалился в свои покои. На его письменном столе громоздилась стопка бумаг. У окна стояла кровать с элегантной простынёй. Судья достал из шкатулки договор, написанный на странном, непонятном языке. Опустив перо в чернила, он случайно уронил каплю на документ, но пятно тут же исчезло. Продолжив писать, он вывел росчерк: «Malgrato». На этот раз подпись исчезала мучительно медленно. Судья сложил договор и вернул его в шкатулку.
Внезапно из неё вырвалась огромная, иссохшая рука, покрытая волдырями и ссадинами. Пальцы торчали по всей длине руки, словно у чудовищной сколопендры. Рука схватила судью и втянула его внутрь.
Он очутился в ином мире: серое, затянутое тучами небо, по которому медленно плыли глаза с восемью крыльями. Судья стоял на вершине каменной горы, окружённый бесконечными скалами. Резкий ветер завывал в ушах. Перед ним возвышались трое верховных маликов, восседающих на тронах.
К ним подходило странное существо: женское тело в рваном сером хитоне, но вместо головы — каменная чаша, наполненная вином и кровью.
Слева сидел ангел Аль-Тхранирсат — с тремя головами, скрытыми бронзовыми масками. Его человеческое тело было укутано в серую мантию, из которой без конца лилась кровь. У ног сидела женщина-чаша, чтобы сдерживать потоки, иначе кровь затопила бы гору. Ангел дрожал от боли. Единственный ангел без крыльев — он воплощал злопамятство, обиду, зависть.
Посредине восседала Аль-Разелират — ангел в женском облике. Четыре тонких прямых рога украшали её голову, с них свисали кишки. На ней было чёрное платье, с рукавов ниспадали прозрачные ткани. Вместо лица — череп, на груди ожерелье из кинжалов, свисающее до пупка. За спиной раскинулись чёрные крылья. Она олицетворяла смерть и равенство.
Справа возвышался Аль-Турухариат — ангел с четырнадцатью крыльями и шестью руками. В каждой руке он держал спящего младенца. Его лицо было утончённым, женственным, наполовину скрытым тканью. Над ним сиял нимб в форме солнца. Тонкая прозрачная мантия открывала наготу, не скрывая ни уязвимости, ни величия. Он воплощал творческие порывы и идеалы.
И вот заговорила Аль-Разелират, и глас её прозвучал как приговор.
— Идёт гордливая по миру, что возомнила себя превыше всех.
И сказал Аль-Тухуриат.
— Идёт бестия по земле, что возомнила себя выше морали и закона небесного.
И, захлёбываясь кровью, прошептал хрипом Аль-Тхарирсат.
— И тот, кто принёс великую боль, вознёс её на жертвенник гордыни своей...
И в один голос возгласили они судье.
— Принеси... его... имя... нам...
Судья же ответил, холодным голосом чиновника.
— Настоящее поручение подлежит исполнению в полном объёме. Ваше могущество будет надлежаще удовлетворено.
И тогда существо с телом женщины и головой-чашей наполнило сосуд кровью Аль-Тхранирсата и понесло его к Аль-Турухуриату. У того брюшная полость вздулась и приобрела человеческие черты лица. Уста разверзлись, и оттуда вылезла та же иссохшая рука, покрытая волдырями и пальцами по всей длине. Она схватила женщину-чашу за голову и стала выливать её содержимое — кровь, смешанную с вином — прямо в зияющую пасть.
И возгласил Аль-Турухуриат.
— Эти рекариты обречены: они вбирают страдание в сосуды свои и тут же изливают его, чтобы наполнить вновь. Такова сущность смертных — вечное обращение боли.
И из пасти его вышел лист, что упал у ног ангела.
— Подойди... — прорёк Аль-Турухуриат. — Подними...
Судья подошёл медленно и поднял пергамент. На нём значились слова вязью.
И сказал Аль-Тухуриат.
— Се есть пророчество. Ты предашь его некоему Аль-Рафигату сахру Уреймейну. Он явится в твой суд, и ты начнёшь его судить. И в наказание возложишь на него обязанность читать это пророчество ежедневно, вникать в него и возвещать всем о мыслях своих.
Судья уточнил.
— В случае неповиновения подсудимым данным предписаниям, какие санкции применимы?
И ответила Аль-Разелират.
— Повинуется он непременно.
— А что предпринять в отношении Шута? — поинтересовался судья.
— Пока не чинить ему серьёзного препятствия. Лишь наблюдай, дабы он не помешал замыслу нашему, — сказала Аль-Разелират.
Судья продолжил в привычной осторожности.
— Имеется также вопрос об анархистах. Насколько близко они соприкасаются с вашими предначертаниями?
И отвечал Аль-Турухуриат.
— Они ближе всех к нашей морали, ибо несут сострадание и равенство между людьми. Через них возможен толчок к нашему влиянию, к законности, основанной на морали небесной.
И судья заключил.
— Следовательно, они соответствуют целям и подлежат учёту в правоприменительной практике.
Тогда Аль-Тхарирсат, захлёбываясь кровью, прохрипел.
— Но уразумей, судья: чтобы распространить мораль — её надлежит прежде нарушить...
Вдруг ветер разогнался настолько сильно, что не стало видно ничего. Но среди этого урагана возникла девушка восточной внешности, красивая и вместе с тем измождённая, одетая в рваные одежды. Она медленно шагала в сторону судьи.
Судья двинулся за ней. Они начали спускаться с каменной горы по ступеням. Но ступенями оказались люди.
— Хм, а это часть тех, кто попал сюда из-за моих приговоров, — произнёс судья с холодным равнодушием.
Они спускались всё ниже и ниже. Перед ними стояли живые люди, насаженные на колья, которые кричали и мучились. Ветер постепенно стихал. И вот они дошли до подножия горы. Но и там вся земля была усыпана живыми человеческими телами, тщетно пытавшимися подняться.
Вдруг судья увидел существо: антропоморфного козла с руками и явными человеческими гениталиями. Это был хуарит, один из тех, кого называют злыми джиннами. Он держал в руке перо.
Судья вынул из-под мантии договор и подал его хуариту. Тот расписался. Попутчица, не сказав ни слова, отошла в сторону. Хуарит же раскрыл пасть до невозможных размеров и проглотил судью целиком.
И вдруг Малграто очнулся в своей комнате, вылезая из шкатулки. Он сидел на столе, перед ним лежал тот самый договор, на котором продолжала исчезать подпись.
В коридоре послышались шаги, а затем — стуки. Судья быстро спрятал договор обратно в шкатулку. Стук усиливался, превращаясь в барабанный грохот. Малграто недовольно поднялся и открыл дверь.
Перед ним стоял шут Джованни Альбарецци. Он улыбался и молча смотрел на судью.
— В чём дело? Вы меня разбудили! — изобразил возмущение судья.
Шут продолжал пялиться, не моргая. Минуту лицо его оставалось неподвижным, освещённым лишь тусклым светом из комнаты судьи. Наконец шут заговорил.
— Ты что-то здесь мутишь... — и разразился смехом.
— Прошу прощения... — судья выпучил глаза, а затем резко добавил: — Так, сейчас же уйдите от моей двери!
Но шут не шелохнулся. Тогда судья хлопнул дверью. В спешке он снова схватил шкатулку, сунул её в сундук и запер золотым ключом.