В экипаже Юань Ашэн забился в самый угол, словно укрывшийся в берлоге белый медведь: наружу выглядывали лишь живые, любопытные глаза. Всё его внимание было приковано к Гу Кэцзюэ, который отдыхал с закрытыми глазами.

Просидев так в неподвижности какое-то время, Ашэн тихонько потянулся.

— Гу Юньцзи...

Мужчина даже не шелохнулся.

Ашэн поджал губы и опустился на корточки. Переступая с ноги на ногу, словно пингвин, он неуклюже перебрался на противоположную скамью, прямо напротив Гу Кэцзюэ.

Запрокинув голову, юноша вгляделся в его лицо. Под глазами Гу Кэцзюэ залегли тёмные тени.

«Опять не спал ночь... И зачем только поехал встречать, раз так занят? Сам бы дорогу в поместье нашёл».

Вспомнив, как почти всё поместье Юань высыпало его провожать, Ашэн почувствовал себя выданной замуж дочерью, навестившей родительский дом. Он невольно потёр горящие щёки — ощущение было странным и смущающим.

Экипаж мерно покачивался. Утуткнувшись подбородком в скрещённые руки, Ашэн притих и принялся разглядывать спящего.

Гу Кэцзюэ — мужчина. И он тоже мужчина.

У рода Гу огромное имение, которому со временем потребуется наследник. Но сам Ашэн подарить ему дитя не сможет. Выходит, Гу Кэцзюэ рано или поздно придётся взять настоящую жену?

Эта мысль подействовала на Ашэна как ушат ледяной воды.

Длинные ресницы опустились, скрывая вспыхнувшую в глазах досаду.

«Что ж,чему быть, того не миновать. Поживём — увидим».

Он осторожно попятился и вернулся в свой угол. Гу Кэцзюэ за всё это время не подал и признака жизни.

***

Едва экипаж остановился у главных ворот поместья Гу, Юань Ашэн выскочил наружу и устремился к своему двору.

День прогостил в отъезде — как там его птица? Выпал такой снегопад, а он, уезжая, забыл напомнить А-Бину и остальным, чтобы почистили снег возле курятника.

— Хозяин, прибыли, — тихо подал голос Гу Дун, глядя вслед удаляющемуся Юань Ашэну.

Гу Кэцзюэ медленно открыл глаза и окинул взглядом место, где только что сидел юноша. Губы его невольно тронула едва заметная, горьковатая улыбка.

«Всё ещё опасается...»

Ашэн избегал его при каждом удобном случае. Матушка твердила, что нужно взращивать чувства, но как их взрастишь, если малейшая попытка сблизиться заставляет его прятаться?

Спустившись из экипажа, Гу Кэцзюэ спросил:

— А молодая госпожа?

— Вернулся к себе во двор.

— Подарки, что я велел подготовить, отправили?

— Ещё с утра отнесли.

***

Двор Облачной Задушевности.

Только ступив за порог, Ашэн сразу направился к курятнику на заднем дворе.

— Молодой господин вернулся! — А-Бин спешно бросился навстречу, подстраиваясь под его торопливый шаг.

— Как тут без меня? Всё в порядке?

— Всё замечательно! Вчера хозяин сам заходил проведать. Только откуда ему было знать, что вы ушли.

А-Туань шагал по другую руку от Ашэна:

— Мы утром проснулись — вас нет! Подумали, не дай бог, опять похитили! Чуть со страху не помёрли.

Остановившись у курятника, Ашэн виновато улыбнулся:

— Больше такое не повторится.

Из-за лютой стужи птицы забились по насестам. Из одиннадцати пернатых обитателей не хватало лишь одного — спесивого петуха.

— Цюй Я уже приходил?

— Да, сказывал, вы сами разрешили. Как только хозяин дал добро, он сразу прибежал. Сам ловлей занялся, так петух его раз пять больно клюнул!

Наседка дремала на гнезде, прищурив глаза. Вдруг Ашэн заметил у неё под крылом пушистый жёлтый комочек. В следующий миг из-под перьев высунулась крошечная гусиная головка.

Ашэн подался вперёд, разглядывая птичье семейство:

— Откуда здесь гусёнок?

— Хозяин велел привезти из оранжереи загородного поместья, — пояснил А-Бин.

— В такой-то мороз? Гу Юньцзи совсем с ума сошёл!

Прикрыв дверцу курятника, Ашэн спросил:

— И сколько их привезли?

— Шестерых. Мы сперва хотели устроить их в кладовой, как вы делали, да только там тоже холодина. Вот и подсадили к наседке — авось примет и обогреет.

— Надо же додуматься — в такой дубак птенцов везти...

— Мне кажется, хозяин просто решил, будто вам это в радость будет, вот и прислал, — тихо вставил А-Туань.

Ашэн вздохнул:

— Ладно уж... Растите их заботливо.

«Уеду ещё раз, — подумал про себя Ашэн, — а вернувшись, обнаружу во дворе свинью, рыющуюся в снегу».

Хоть его и не было всего день, во дворе ничего не изменилось. Подойдя к своим комнатам, он переступил порог — внутри уже вовсю полыхали жаровни с углём. Сбросив тяжёлую подбитую мехом накидку, юноша погрузился в приятное тепло.

— Как же хорошо, когда дома кто-то есть...

— Так не сбегай больше без предупреждения, Ашэн.

— Гу Юньцзи?!

Гу Кэцзюэ поднялся с места и неторопливо подошёл ближе. Забрав из его рук накидку, он произнёс самым естественным тоном:

— Мы ведь приехали вместе. К чему такое изумление?

Ашэн отступил на пару шагов:

— Ты ведь спал. Я не хотел тебя беспокоить.

Аккуратно повесив накидку, Гу Кэцзюэ тихо ответил:

— Между нами не бывает «беспокойства».

Пропустив эти слова мимо ушей, Ашэн повернулся и уже взялся за дверную ручку, намереваясь выйти.

— Снова уходишь?

Ашэн закатил глаза и, повернувшись, протянул к нему раскрытую ладонь:

— Когда ты собираешься вручить мне грамоту о разводе?

Гу Кэцзюэ легким касанием задел его ладонь, голос его чуть натянулся:

— И не мечтай, Ашэн.

— Уж и мечтать нельзя? Как есть деспот, Старший министр Гу!

С этими словами Ашэн, не глядя на его реакцию, направился прямо на кухню.

Время как раз подходило к обеду, пора было готовить.

Не успел юноша остыть от вспышки гнева, как из дверного проёма высунулась пухлая, похожая на рисовый клёцк головка:

— Ой! Братец, ты и правда вернулся!

Ашэн сразу сменил гнев на милость и улыбнулся:

— Заходи скорее, на дворе стужа.

— Братец, я вчера приходил, а тебя не было.

Ашэн прижал малыша к себе и накрыл своими ладонями его зябкие ручонки:

— В такой мороз — и прибежал играть?

— Ага! У батюшки в саду выросло кое-что очень хорошее! Принёс братцу!

С этими словами малец принялся усердно копошиться в своём кармашке.

Сначала Ашэн увидел краюшек красноватой кожицы, а затем — пышный клубень толщиной с детское запястье... Батат?!

Малыш схватил его за руку и одну за другой вложил в ладонь две пухлые клубнины. Ашэн опешил:

— Это твой батюшка вырастил?

— Ага, батюшка! У него много всяких сокровищ!

Ашэн рассмеялся и слегка сжал пухлый носик ребёнка:

— А откуда ты знаешь, что это сокровище?

— Батюшка так сказал!

— А знаешь, как эта штука называется?

— Батюшка зовёт её «бататка»!

— И её совсем немного вырастили?

— Угу, крошечку. Батюшка молвил, цветки невзрачные, больше сажать не станет.

— Если больше не сажать... — Ашэн покрутил в руках клубень, — то как же быть с этим?

«Неужели они только на цветы смотрят, а про съедобные корешки и не ведают?»

— Я сам нашёл! — Гу Циъань гордо выпятил животик, глаза его засияли. — Батюшка сказал, теперь они мои!

Неизвестно когда устроившийся рядом Гу Кэцзюэ подал голос:

— Родня Циъаня по материнской линии занимается торговлей и объездила немало земель. Всё редкое и диковинное они привозят матери Циъаня для её лавки. А второй брат служит в Приказе дипломатических ритуалов и часто сталкивается с чужеземцами. Они с супругой сходятся во вкусах — оба души не чают во всяких экзотических вещах.

— Вот оно что, — кивнул Ашэн.

Стало быть, растение не из Великих Яней.

Ашэн потрепал малыша по щеке:

— Циъань, а скажи-ка братцу, у вас там ещё остались такие бататки? Братец у тебя их купит.

— Если тебе по душе, Ашэн, я проведаю, — предложил Гу Кэцзюэ.

Ашэн внезапно повернулся к нему и уставился прямо в глаза:

— Эй, старик Гу.

Гу Кэцзюэ поперхнулся:

— Ашэн...

— Так как мне тебя звать — Гу Юньцзи или Гу Кэцзюэ?

— Как тебе больше нравится, — невозмутимо отозвался тот.

— Тебе делать совсем нечего, раз посреди бела дня ты трёшься возле нас, бездельников?

Прежде Ашэн близко знал лишь Гу Юньцзи. Весть о том, что Гу Юньцзи и грозный Старший министр Гу Кэцзюэ — одно лицо, порождала в его душе острое чувство раздвоенности. Быстро свыкнуться с этим у юноши никак не получалось.

Гу Кэцзюэ пристально взглянул на него. Его взгляд, глубокий и тёмный, подобно ночному туману, полностью окутал Ашэна.

Глаза у Гу Кэцзюэ от природы были темнее обычного, и когда он замирал, не сводя с кого-то взгляда, то становился похож на ночного хищника, выследившего добычу. От такого прицела мороз драл по коже.

В своей прошлой жизни офисного планктона Ашэн привык пасовать перед сильными и авторитетными людьми. Что уж говорить о встрече с хитромудрым старым лисом Гу Кэцзюэ?

Юноша с трудом сглотнул, опустив глаза и стараясь не встречаться с ним взглядом.

«Это всё был тот, прежний я... Текущий я тут ни при чём. Спокойствие, только спокойствие...»

Гу Кэцзюэ опустил ресницы, поджав губы, отчего на его лице внезапно проступила затаённая обида.

Ашэн растерялся: «Неужели я выразился чересчур резко?»

— Братец, а мы пойдём? — Циъань потормошил Ашэна за рукав, привлекая к себе внимание.

— Пойдём. Только если я заберу у вас всё подчистую, твой батюшка не станет на меня браниться?

— Не осмелится, — подал голос Гу Кэцзюэ.

Малыш посмотрел на дядю и авторитетно кивнул:

— Старший дядя молвил «не осмелится», значит, батюшка точно не станет!

Ашэн поджал губы, мельком глянув на Гу Кэцзюэ:

— Что-то раньше я вас вместе не видел.

Окликни малец дядю при нём хотя бы раз, Ашэн бы давным-давно всё понял.

Вглядевшись в полыхающие в очаге угли, юноша поднял батат:

— Циъань, а ты пробовал эту штуку?

— Не-а, батюшка молвил, она ядовитая.

«Оно и понятно, далеко не каждый решится первым отведать незнакомую пищу».

— А если я положу её в печь, ты не против?

— Я ж братцу принёс!

— Запечём в углях и проверим, вкусно ли.

Возле кухонного стола хлопотал А-Бин. Потеснённый А-Туань отправился вместе с Доуэром мыть овощи.

Клубни, принесённые малышом, были ровными, с ладонь величиной — в самый раз для запекания. Ашэн аккуратно зарыл батат в раскалённую золу и продолжил подкладывать дрова.

После обеда, хотя сытость ещё не прошла, Ашэн поспешил выгрести клубни, чтобы они не обуглились.

— Ой! Грязные! — сжавшись в пухлый комочек, Циъань на корточках сидел рядом. Увидев, как Ашэн тянется к чёрной корке, он потянул юношу за подол: — Братец, не ешь!

Гу Кэцзюэ, не отходивший от Ашэна ни на шаг с самого прихода во двор, слегка нахмурился, глядя на радостное лицо юноши.

«Ашэн словно бы знает, что это такое...»

Если память ему не изменяет, подобное растение росло лишь в оранжерее Гу Синшу. Чужеземный посланник, зная об увлечении второго брата, принёс его в дар несколько лет назад. Откуда бы Ашэну, если не брать в расчёт его прежнее состояние разума, знать о диковине из дальних стран?

Не успел Гу Кэцзюэ осмыслить эту мысль, как Ашэн уже подхватил запечённый батат. Слегка сжал — мягкий, ипёкся в самый раз.

Сняв обугленную кожицу, он обнажил белую мякоть. Вместе с клубами пара по кухне разнёсся пьянящий сладкий аромат.

— Как вкусно пахнет!

— И правда, восхитительно, — отозвался Ашэн. Достав платок, он бережно счистил с пальцев сажу.

Пальцы Гу Кэцзюэ дёрнулись было к нему, но он сдержал порыв.

Ашэн отщипнул кусочек сладкой мякоти и занёс над губами: раз эти двое ни разу не пробовали батат, следовало сперва проверить его на себе.

Не успела мякоть коснуться губ, как чья-то хватка сжала его запястье.

Ашэн повернул голову — и замер: Гу Кэцзюэ перехватил его руку и сам слизнул кусочек с его пальцев. Ощутив подушечкой пальца мягкое прикосновение его языка, Ашэн потрясённо затаил дыхание.

Гу Кэцзюэ нахмурился, не сводя с юноши взгляда:

— Нельзя тянуть в рот что попало.

— Сам-то съел! — Ашэн вспыхнул и торопливо выдернул руку.

Гу Кэцзюэ сомкнул губы: нежное, тающее ощущение на языке сплелось с воспоминанием о мягкой коже Ашэна.

Мочки ушей Ашэна запылали. Одарив мужа свирепым взглядом, он без зазрения совести вытер измазанные сажей пальцы прямо об его дорогой халат.

Малыш Циъань с испугом переводил взгляд с дяди на Ашэна.

Ашэн тем временем отправил кусочек мякоти себе в рот. Стоило лишь едва прижать её языком, как батат растаял без остатка.

— Видишь, никакой не яд? — спросил Ашэн.

Гу Кэцзюэ с лёгким замешательством кивнул.

— Вот и я говорю — вкуснотища! — Ашэн перевёл взгляд на обеспокоенного мальчонку. — Дадим Циъаню попробовать?

— Разве что самую капельку, — согласился Гу Кэцзюэ.

Ашэн отщипнул кусочек размером с ноготок и, ласково коснувшись тыльной стороной ладони щёчки малыша, предложил:

— Попробуй чуть-чуть. Но если не хочешь — насильно заставлять не буду.

Циъань вцепился пухлой ручонкой в палец Гу Кэцзюэ и широко раскрыл рот:

— А-а-ам!

Кадык Гу Кэцзюэ дёрнулся.

— Ну что, Ашэн, пойдём в Западный дворец?

— Пойдём, — отозвался Ашэн.

Испекли они два клубня: один достался А-Бину с остальными на пробу, а второй они умяли вместе.

***

Западный дворец.

Поскольку все были дома, навстречу прибывшим вышли Гу Синшу с супругой.

— Старший брат, старшая невестка!

Лицо Ашэна на миг скривилось от этого чудного обращения, но он тут же взял себя в руки и сдержанно кивнул:

— Второй молодой господин Гу.

«Что за нелепые чины...»

Гу Кэцзюэ сдержанно кивнул, не вдаваясь в объяснения.

— Батюшка! — радостно звонко закричал Циъань. — Я привёл братца выкапывать бататки!

«Батат?»

Растение выглядело необычно, а клубни имело яркие, оттого сынишка сразу воспылал к нему любовью и, выкопав парочку, тут же побежал хвастаться. Так что визиту гостей Гу Синшу ничуть не удивился.

— Растения в оранжерее, — промолвил он. — Если невестка желает, я велю слугам всё выкопать и доставить к вам.

Ашэн выдавил вежливую улыбку:

— Зовите меня просто по имени.

Крыша оранжереи была выложена прозрачной стеклянной черепицей, и внутри царила настоящая весна. Взору открывалось буйство ярких красок и редких цветов — повсюду красовались драгоценные диковины.

Гу Синшу вёл сына за руку, следуя за Гу Кэцзюэ и Ашэном.

— Циъань, ты говоришь, эта картошка вкусная?

— Сладкая! И пахнет хорошо!

— А я-то думал, она сродни вьюнку... Выходит, главная ценность у неё в корнях?

«Цветы?» — озарило Ашэна.

Он сразу вспомнил тот блёклый граммофончик, что когда-то принёс ему Циъань. То-то он показался ему знакомым! Фиолетово-белый, словно рожок — ведь это был самый настоящий цветущий батат!

От царившего в оранжерее тепла выступал пот. Утерев лоб, Ашэн взял мотыгу и окинул взглядом небольшой участок земли в десяток квадратных метров.

Плети батата пышно разрослись, а густые листья успели потемнеть. Судя по буроватым, огрубевшим стеблям, плети уже отживали своё и готовились увянуть.

Присмотревшись, Ашэн заметил под густыми побегами свежеразрыхлённую землю.

Он невольно усмехнулся:

— Циъань, ты отсюда свои клубни выковырял?

— Ага-ага!

Серпом Ашэн подрезал стебли у двух кустов — включая тот, что уже раскопал малыш.

Пока он сгибался над грядкой, Циъань с радостным писком утаскивал срезанные плети прочь.

— Ну-ка, отойдите подальше, а не то случайно задену, — предупредил Ашэн.

— Давай я, Ашэн, — предложил Гу Кэцзюэ.

Ашэн выпрямился и шутливо указал ему рукой на выход:

— Прошу пожаловать в сторонку, старший молодой господин.

У Гу Кэцзюэ уголки губ чуть подрагивали от сдерживаемого смеха, а в глазах проступило беспомощное смирение. Раз уж юный супруг упёрся, пришлось отступить на пару шагов.

Взмахнув мотыгой, Ашэн вогнал её в землю в двадцати сантиметрах от пенька срезанных плетей. Надавив на черенок и поддев пласт, он вывернул наружу целую россыпь краснокожих клубней.

— Ого! Братец, как много!

— Да уж, не то слово! — У Ашэна аж глаза засияли.

Самый крупный клубень вымахал величиной с голову младенца — в нём было никак не меньше двух цзиней веса! Юноша догадывался, что урожайность у батата высокая, но чтоб настолько! Совсем как на грядках его бабушки в прошлой жизни.

Когда они выкопали оба куста, корзина оказалась полна доверху.

Почва здесь была песчаной, с примесью жирного чернозёма — видать, за растениями ухаживали на совесть.

Ашэн не удержался от похвалы:

— А второй молодой господин Гу, оказывается, знатный знаток земледелия!

— Что вы, где уж мне... — Гу Синшу боязливо покосился на старшего брата.

Прежде он бы с радостью принял похвалу, но после недавней нагоняй от Старшего министра почти забросил оранжерею. Лишь сегодня выдалась свободная минутка заглянуть сюда — и надо же было Циъаню именно сейчас раскопать эти клубни!

Очистив клубни от налипшей земли, они насчитали с одного куста аж восемь бататов разного размера.

Взгляд Гу Кэцзюэ стал глубоким и прикованным.

Заметив, как тот впился взором в плети батата, Ашэн внутренне ухмыльнулся: «Вот видишь, сообразил-таки!»

В Великих Янях, где урожаи зерна оставались ничтожно малы, голод был обычным делом. А в голодные годы нет ничего надежнее и сытнее батата и картофеля.

Гу Кэцзюэ ничего не сказал, лишь подхватил тяжёлую корзину с урожаем.

— Гу Синшу, сколько лет ты разводишь это растение?

— Да каждый год втыкаю по нескольку плетей...

Хоть цветки и невзрачные, но вещь чужеземная, редкая, вот Гу Синшу и сохранял побеги в оранжерее от года к году.

— И ты выкапываешь их ежегодно?

— Да, братец.

— А куда деваешь излишки клубней?

— Велю слугам просто разбрасывать и укапывать по двору.

Глаза Ашэна вспыхнули, он подался вперёд:

— Каждый год сажаете во дворе? И даже не выкапываете обратно?!

Гу Синшу стало невмоготу под его горящим восторгом взглядом. Отступив на шаг, он укрылся за спиной старшего брата:

— И-именно так... Растёт оно непревзойдённо быстро, даже без ухода прекрасно приживается.

— Потрясающе! — Ашэн расплылся в улыбке от уха до уха и, махнув рукой, энергично скомандовал: — Гу Кэцзюэ, идём домой! Мне нужно кое-что тебе сказать!

Гу Кэцзюэ кивнул и с корзиной в руках шагнул следом за юношей.

Малыш обнял отца за ногу:

— Батюшка, я хочу поиграть с братцем!

— Хорошо, я сам тебя провожу, — вздохнул Гу Синшу. Судя по размаху дела, брат всё равно позвал бы его для разговора.

Во Дворе Облачной Задушевности корзину принял А-Бин.

— А-Бин, отнеси всё в погреб! Оставь парочку клубней к ужину, а остальные убери.

В горнице не осталось никого, кроме Гу Кэцзюэ и Юань Ашэна.

— А-Шэн хотел поговорить о тех диковинных клубнях?

— Именно.

— Ты сам всё видел и понимаешь, каков урожай. Скажу с полной уверенностью: эта культура станет настоящим благословением для простого народа.

Юань Ашэн на мгновение опустил взор, затем снова пристально посмотрел на собеседника:

— И как же ты намереваешься поступить?

— Для начала — пробные посадки. Когда бывалые земледельцы досконально изучат все тонкости, начнём разводить повсеместно.

Ашэн всматривался в лицо Старшего министра, пытаясь уловить хоть тень сомнения или лукавства. Но перед ним сидел искушённый политик — старый лис, чьи помыслы не так-то просто разгадать.

— Ранее я приметил ещё кое-что, — негромко произнёс юноша. — Точно такое же.

Гу Кэцзюэ поджал губы. На миг его охватило странное, зыбкое чувство, будто юный господин ускользает из его рук. Сведя брови, он удержался от расспросов и не стал развивать тему.

Заметив его молчание, Ашэн тихо усмехнулся. Поднявшись с места, он слегка похлопал министра по плечу:

— Чего ты опасаешься?

Гу Кэцзюэ перехватил его ладонь, удерживая на своём плече:

— А-Шэн, ты — моя супруга.

— Вовсе нет.

— Супруга, — твёрдо возразил Гу Кэцзюэ, не сводя с него пристального взгляда. — Юань Ашэн, ты моя жена, и тебе от этого не уйти.

Юань Ашэн фыркнул:

— С чего ты взял, будто можешь решать за меня?

Гу Кэцзюэ резким движением потянул его за руку — Ашэн потерял равновесие и с размаху опустился ему на колени. Попытался тут же вскочить, но крепкие руки уже обвили его талию, замкнув в объятиях.

— Тебе не сбежать, А-Шэн.

Юноша вдруг прыснул и затрясся от смеха. Посмеявшись вволю, он с показной беспечностью отмахнулся:

— Полно тебе. Вот женишься на достойной деве, заведёшь детей — сам о подобной глупости забудешь.

Разжав пальцы Гу Кэцзюэ, он высвободился и быстро направился к выходу. Задерживая руку на дверной скобе, он в мгновение ока смахнул с лица последние следы растерянности.

— А-Линь тоже здесь?

Янь Линь устроился на кухне и вовсю тешкал малыша. Рядом промыслово вертелся старик Го, обычно дежуривший у задних ворот. Народу набилось столько, что тесное помещение трещало по швам.

Юань Ашэн невольно улыбнулся:

— До чего же шумно! Сразу видно: праздник на пороге.

Во Дворе Облачной Задушевности гостей обычно не ждали, поэтому парадную залу к приёму заранее не готовили. Впрочем, собрались лишь свои, заглянувшие проведать да позабавиться, так что церемонничать и чинно пить чай никому не хотелось. Гости вольготно расположились кто где — три-четыре человека у очага, остальные у сундуков.

— Раз уж все в сборе, не отпускать же вас голодными, — подал голос Ашэн. — Брат Бин, принеси-ка пару тех сладких клубней! Брат Туань, разжигай вторую печь!

— Сделаем, молодой господин!

Раз выпал случай опробовать небывалый урожай, грех было им не воспользоваться. Юноша задумал приготовить батат в карамели и свиные рёбрышки на пару с клубнями — чтобы гости на собственном опыте убедились, до чего хорош этот плод.

Пока Ашэн хлопотал у печи, из комнаты медленно вышел Гу Кэцзюэ. Застыв в дверном проёме, он молча наблюдал за юношей, на чьих губах играла лёгкая улыбка. Затем перевёл взгляд на стоящего неподалёку Янь Линя.

— Дядюшка Гу, — приветствовал его юный княжич.

— Как твоё самочувствие?

— Нынче совсем оправился.

Хотя в поместье Гу слуг было куда меньше, чем в императорском дворце, да и ухода скромнее, душевный покой творил чудеса — болезнь отступила куда быстрее. Впрочем, выздоровление означало неизбежное возвращение в дворцовые покои, отчего настроение мальчишки на миг омрачилось.

Юань Ашэн не вникал в их неспешный разговор. Вымыв клубни батата, он ловко счистил кожуру и разделил плоды: одну половину нарезал соломкой, другую — сочными кубиками. Крупные куски уложил на дно пароварки под пряные свиные рёбрышки. В соседнем котле разогрел масло с сахаром, доводя смесь до тягучего янтарного сиропа, и бросил туда золотистую соломку.

Раскалённая карамель мгновенно облепила ломтики. Едва блюдо сняли с огня, застывающий сахар окутал батат хрустящей, прозрачной глазурью. Самое лакомство — вкушать его, пока оно ещё хранит приятное тепло и не обжигает губ. Ашэн и сам был рад уплести целую тарелку такого кушанья.

Когда на стол подали обед, час Полудня уже подходил к концу.

Гу Кэцзюэ и Гу Синшу переглянулись и одновременно потянулись палочками к батату в карамельной глазури. На вкус угощение оказалось восхитительным: хрустящая сахарная корочка сменялась нежной, тающей во рту мякотью. А клубни, проварившиеся под рёбрышками, впитали в себя мясной сок и пряную соль — их вкус стал глубоким и насыщенным. Любое из этих блюд даровало удивительное ощущение сытости. Второму молодому господину кушанье пришлось по душе настолько, что он в одиночку умял почти всё блюдо.

Окончив трапезу, Гу Кэцзюэ увёл гостей за собой — не иначе как обсуждать дальнейшую судьбу чудо-урожая. Ашэн лишь вздохнул с облегчением: ушли — и ладно, меньше поводов для смуты в душе.

— Молодой господин, а откуда взялся этот батат? — подал голос Доуэр, с первого же кусочка влюбившийся в небывалое лакомство.

— По вкусу пришёлся? — улыбнулся Ашэн.

— Ещё бы!

— Тогда оставшиеся клубни беречь надо. Спрячем их в сухое место, а весной, как сойдёт снег, высадим в землю.

— Хорошо, ни кусочка больше не тронем, — Доуэр с трудом сглотнул слюну. — Не будем есть!

***

***Двор Покоя и Уединения***

Не успел Старший министр заговорить, как Гу Синшу сам вызвался заняться сбором урожая. Впрочем, Гу Кэцзюэ тут же остудил его пыл:

— Нынче выкапывать нельзя. На дворе снег, стоит клубням подмёрзнуть — мгновенно сгниют.

— А те, что в теплице?

— Эти выкопаем. Раз уж ты поначалу сажал их простыми плетями, эта культура куда неприхотливее, чем я предполагал.

Гу Синшу вспомнил заброшенные сухие плети у себя на заднем дворе:

— Стоит один раз высадить, и они каждую весну сами пускают побеги.

— Дядюшка Гу, не стоит ли поручить это Ведомству земледелия? — спросил Янь Линь.

Гу Кэцзюэ одобрительно кивнул:

— Подумай, А-Линь, кому из чиновников лучше доверить сие дело.

— Разумеется. Но... дядюшка Гу, помимо отменного вкуса, чем ещё так ценен этот плод?

На разгладившемся челе министра отразилось глубокое удовлетворение:

— А-Линь, ведаешь ли ты, каков сбор с одной лишь плети?

— Не ведаю.

Заложив руки за спину, Гу Кэцзюэ стоял у окна, всё ещё не в силах оправиться от потрясения.

— Наше государство Великая Янь годами ищет способы умножить урожаи злаков, однако успехи скромны и требуют десятилетий труда. А этот батат... Всего одна плеть даёт три-четыре цзиня плодов!

Хотя министр не выкапывал каждый куст лично, сказанное Ашэном и увиденное собственными глазами не оставляло сомнений.

— Одна россыпь — три-четыре цзиня. На один му земли, в зависимости от почвы и удобрений, приходится от двух тысяч двухсот до шести тысяч кустов. Даже по самым скромным подсчётам, сбор с одного му составит не менее шести тысяч цзиней!

— Шесть тысяч цзиней?! — Гу Синшу даже рот разинул от изумления.

— В династии Великая Янь один му рисового поля даёт от силы сто пятьдесят — двести пятьдесят цзиней зерна, — негромко продолжал Гу Кэцзюэ, и в его голосе звенела непреклонная уверенность. — Если распространить эту культуру по всем провинциям...

— Тогда августейшему родителю больше не придётся тревожиться о голоде и нехватке запасов! — с воодушевлением подхватил Янь Линь.

Если известить отца, тому не придётся вместе с матушкой изнурять себя поездками по дальним окраинам. Император неустанно пёкся о благе подданных, и лишь из-за его подорванного переутомлением здоровья государыня вынудила его покинуть столицу. Но владыка не умел сидеть без дела — даже в дороге вечно инспектировал уезды.

— Дядюшка Гу, я хочу немедленно отписать отцу! — в глазах мальчика засияла надежда.

— Отпиши.

— Тогда... мне пора возвращаться во дворец?

— Если не хочешь спешить, можешь задержаться ещё на пару дней.

— Благодарю, дядюшка Гу! — на лице княжича расцвела искренняя, по-детски светлая улыбка.

***

***Двор Облачной Задушевности***

Янь Линь провёл в поместье ещё немного времени, после чего со свитой отбыл во дворец.

Дни утекали подобно воде, но лютый зимний хлад не мог остудить праздничного оживления, царившего во Дворе Облачной Задушевности. Юань Ашэн вместе со всей челядью развешивал парные надписи-чуньлянь и праздничные фонари — в усадьбе стоял радостный гул.

В канун Нового года все обитатели двора уселись в круг возле жаровни. В комнате царил сумрак, и Ашэн таинственным полушёпотом рассказывал слугам страшилки про нечистую силу.

Едва он добрался до самого жуткого места, как уличная дверь с тоскливым скрипом приоткрылась.

Слуги, сидевшие вокруг Юаня Ашэна, как один отхлынули назад, прижимаясь друг к другу. В дверном проёме выросла тёмная фигура.

Свеча трепетно мигнула и погасла.

Под лунным светом в горницу неспешно вступил силуэт. Все присутствующие задрожали мелкой дрожью, и даже Гу Лю для пущего страха театрально ухватился за край халата.

— Идиот, — фыркнул Гу Ци.

— Что вы...

— А-а-а-а! Привидение!

Гу Кэцзюэ стоял у порога, переводя взгляд на Ашэна, смотревшего на него с лукавой ухмылкой.

— А-Шэн, можно и мне послушать?

— Постойте... это же господин!

Гу Ци чиркнул огнивом и снова зажёг свечу. В ярком свете показалось знакомое лицо Старшего министра.

В комнате раздался дружный вздох облегчения:

— Ох...

— Что-то зазнобило меня, пойду накину что потеплее.

— И я с тобой, и я!

— А мне дослушать хотелось...

Гу Ци бесцеремонно сгрёб Гу Лю за загривок и поволок к выходу:

— Замолчи и иди спать!

В одно мгновение в горнице не осталось ни души.

Юань Ашэн прикрыл рот ладонью и сладко зевнул, вытерев выступившую слезу:

— Ночь на дворе, а ты всё не спишь?

— Пришёл навестить тебя.

— В такую стужу? Что тут смотреть-то?

— Побоялся, что ты замёрзнешь.

— Я мужчина молодой, кровь горячая, какая ещё стужа! — упрямо выпятил подбородок Ашэн.

Гу Кэцзюэ со вздохом заметил, что на каждое его слово у юного господина готов дерзкий, колкий ответ.

Не дожидаясь ответа, Ашэн развернулся и направился в свои покои. Гу Кэцзюэ последовал за ним и, точно предугадав попытку захлопнуть перед его носом дверь, юрко скользнул внутрь.

— Ты что удумал?! — Ашэн отступил на шаг, выпрямившись тонким бамбуковым стеблем.

— Не хочешь отправиться во Двор Покоя и Уединения, чтобы встретить Новый год вместе?

— Нет. Холодно, с места сдвинуться лень. И вообще, зачем припёрся среди ночи? Под глазами синяки, подурнел весь. Марш спать!

Гу Кэцзюэ от роду никто не смел называть "дурным" — и надо же, впервые услышал подобное от юного господина! И это при том, что ещё вчера, возвращаясь домой, кое-кто всю дорогу не сводил с него глаз.

Смотря на острый язычок юноши, министр мягко произнёс:

— Я хочу помириться с тобой, А-Шэн.

Юань Ашэн отпрянул ещё на два шага:

— А мы с тобой разве ссорились? Когда это мы сходились, чтобы теперь мириться?

Огонь свечи трепетал, и на красных бумажных узорах окна вырисовывались два силуэта, сближавшиеся всё сильнее.

Гу Кэцзюэ слегка наклонился, встречаясь взглядом с глазами Ашэна:

— Прости меня, А-Шэн.

Юноша вгляделся в эти глубокие, полные нежности и прощения глаза. Точно ласковый весенний дождь укутал его, сглаживая все уколы и обиды. Гнев, копившийся в груди, вдруг улетучился без остатка. Осталась лишь крошечная капля упрямой неловкости.

Ашэн опустил взор на подол своего халата, расшитый ветвями сливы:

—... Я сам виноват. Это всё глупое упрямство, ты ни при чём.

Набравшись храбрости, он вновь поднял глаза на Гу Кэцзюэ:

— Дай мне немного времени. Как только сам во всём разберусь — всё наладится.

Гу Кэцзюэ сжал пальцы в кулак, отведя взор от макушки юноши. В его глазах клубился туман, но голос звучал предельно ласково:

— Договорились.

Повернувшись, Гу Кэцзюэ вышел за порог. Притворив за собой дверь, он какое-то время молча простоял на крыльце под падающим снегом, после чего вернулся к себе.

***

***Двор Покоя и Уединения***

— Поглядите-ка, кто пожаловал!

— Надо же, в самый канун Нового года собственный супруг выставил за дверь! В кого ты у меня такой недотёпа вырос?

Гу Кэцзюэ лишь мягко улыбнулся:

— Матушка.

Госпожа Цзян Минь и семейство второго сына собрались во Дворе Покоя и Уединения встречать новогоднюю ночь. С одной стороны — царившее у младшего счастье, с другой — одиночество старшего. Мать не выдержала и подослала сына к Ашэну. А толку-то? Каким бы высоким чином ни обладал, а в покои к супругу пробиться не смог! Придётся старой женщине самой за дело браться.

Госпожа Цзян Минь отложила горсть жареных семечек и сбросила с колен тёплое покрывало.

Гу Кэцзюэ опустился на своё место и тихо произнёс:

— Матушка, А-Шэн устал.

— Устал — не значит лёг спать, — отрезала мать, поднимаясь с кресла. — В новогоднюю ночь вся семья должна быть вместе!

Нравом госпожа Гу отличалась решительным, потому, не медля ни секунды, спешно направилась к выходу в сопровождении служанок.

— Госпожа, но Старший молодой господин молвил, что молодой господин Юань утомился. Придёт ли он?

— Что вы, девчонки, понимаете! Когда утомился — это же лучше всего!

Служанка Чуньхэ недоумённо хлопнула ресницами:

— Лучше всего?..

***

После ухода Гу Кэцзюэ Ашэн остался в горнице один, задумчиво уставившись на тлеющие в жаровне угли.

На столе тускло мерцала одинокая свеча.

Это был его первый Новый год. Первый праздник в этом чужом мире. Прежде он всегда встречал его в одиночестве. А теперь... стоит лишь захотеть, и рядом окажутся родные души.

На губах Юаня Ашэна расцвела светлая улыбка.

Разве это уже не счастье?

— А-Шэн, ты у себя? — донёсся из-за двери ласковый женский голос.

Глядя на силуэт, отпечатавшийся на бумажном окне, Ашэн поначалу не мог взять в толк, кто бы это мог быть.

— А-Шэн, это я, матушка!

Юноша вздрогнул и торопливо распахнул дверь:

— Госпожа? Зачем вы пришли в такую стужу?

— Все уже собрались встречать праздник, одного тебя не хватает! Пойдём, пойдём скорее со мной, как раз с семьёй тебя познакомлю.

В мягком свете фонаря лицо женщины лучилось такой теплотой, что сложно было узнать в ней прежнюю озабоченную госпожу Гу.

Ашэн и не подозревал, что семейство Гу собиралось проводить праздничную ночь вместе. Но раз сама матушка пришла за ним, отказываться было немыслимо. Быстро приведя себя в порядок и накинув тёплый халат, он последовал за ней.

Ашэн едва знал госпожу Цзян Минь — виделись они от силы единожды. Всю дорогу говорила в основном она, а юноша вежливо откликался, не испытывая ни смущения, ни неловкости.

Едва они переступили порог Двора Покоя и Уединения, как на них устремились несколько пар глаз. Юань Ашэн на мгновение замер.

— Невестка! — приветствовал его Гу Синшу, и всё его семейство дружелюбно наклонило головы.

— Второй молодой господин, — чинно отозвался Ашэн.

Наблюдая эту подчёркнутую вежливость, госпожа Гу метнула сердитый взгляд на старшего сына: пока её не было, мог бы и сам представить супруга близким!

Гу Кэцзюэ упрёка не заметил. Он подвинулся, освобождая место рядом с собой:

— А-Шэн, садись.

Оглядевшись, Ашэн увидел, что свободен лишь низкий скамеечный табурет да место под боком у Гу Кэцзюэ. Заметив его замешательство, Гу Синшу тут же подхватил сынишку и усадил его на скамеечку.

Малыш Гу Циъань сладко улыбнулся:

— Братик!

— Полагается звать "старшей тётушкой", да раз А-Шэн мужского пола, кличь его, как и дядю, просто дядей, — ласково наставила внука госпожа Цзян Минь.

Глазёнки малыша радостно вспыхнули:

— Дядя-а!

Ашэн взглянул на госпожу Гу; её улыбка стала ещё более исполненной нежности. Проглотив подступивший к горлу комок, юноша лишь смиренно кивнул.

Все уселись по местам. Посередине горницы полыхала жаровня, а колени гостей были укрыты тёплыми пледами, так что холода никто не чувствовал.

Едва Ашэн опустился на сиденье, госпожа Цзян Минь откашлялась и заговорила с праздничной торжественностью:

— Прежде я часто отлучалась, а вернувшись, увязла в хлопотах, оттого и опустила сие важное дело. Нынче же все в сборе. Я ведаю, что вы уже знакомы, но позвольте мне потешить материнское сердце и исполнить долг.

Она мягко улыбнулась:

— В нашем поместье Гу народу мало. Твоего свёкра давно нет в живых... — голос её на миг пресёкся. — У меня лишь двое сыновей. Старший — твой супруг. Младший — Гу Синшу, его супруга — Мин Юйчжу, а дитя их — малютка Циъань. Поживает у нас и старая госпожа, наша бабушка. Впрочем, со дня кончины деда она затворилась в домашнем молельном храме и редко выходит к людям. Как выкроется время, Юньцзи непременно сходит с тобой засвидетельствовать почтение.

Помянув о том, что Ашэн числится наложницей, госпожа Цзян Минь бросила взгляд на старшего сына. Вопрос о статусе законной супруги старшему сыну предстояло уладить самому, но подарку это ничуть не мешало.

— Вот тебе дары от матери при первой встрече.

Она достала шкатулку:

— Сии нефритовые браслеты достались мне от вашей бабушки. Второму сыну я пару отдала, осталась твоя. Бери, А-Шэн, и храни: то дань материнской любви.

— Этого никак нельзя! — вспыхнул юноша, порываясь подняться.

Гу Кэцзюэ мягко прикоснулся к его спине, не позволяя отступить:

— А-Шэн, раз матушка дарует — принимай.

— Да как же так... Я ведь вовсе не...

— Ты — моя законная супруга, — отрезал Гу Кэцзюэ.

Юань Ашэн обернулся и встретил непреклонный, исполненный убеждённости взгляд Гу Кэцзюэ.

Госпожа Цзян Минь лукаво улыбнулась. Она прекрасно видела сомнения Ашэна, но понимала: эти узлы её сыну придётся распутывать самому.

— Подарок старших отвергать не принято. Бери, А-Шэн.

Юноше ничего не оставалось, кроме как с поклоном принять браслеты.

Едва он вернулся на место, как семейство Гу снова с весёлым гомоном принялось щёлкать семечки. Малыш Циъань с радостным писком спрыгнул со скамеечки и уткнулся носом Ашэну в колени:

— Дядя-а!

Ашэн наклонился и шепнул ему на ухо:

— Зови меня братиком.

Гу Кэцзюэ с улыбкой смотрел на профиль юноши, после чего едва заметно покачал головой карапузу.

Малыш заливался ещё громче:

— Дядя-а!

— "Братик" куда лучше звучит!

— Дядя-а!

Шутливо рассердившись, Ашэн прижался лбом к пухлой щёчке крохи:

— Мы ведь договаривались! Не держишь слово, Циъань!

Гу Кэцзюэ не удержался от тихой улыбки. Заметив, что дядя улыбается, малыш зашёлся звонким, заливистым смехом.

Госпожа Гу краем глаза наблюдала за ними, и морщинки у её глаз разгладились от умиления. Как же хорошо!

На радостях она с ещё большим воодушевлением принялась рассказывать невестке и сыну о городских новостях и весёлых байках. Служанки пару раз входили подбросить угля в жаровню и бесшумно исчезали за дверью.

Время текло незаметно; пиалы с чаем успели смениться не один раз. Маленький Циъань, долго шептавшийся с Ашэном, в конце концов не выдержал и сладко заснул, свернувшись у него на коленях. Сам Ашэн тоже начал носом клевать, едва удерживаясь от сна.

Гу Кэцзюэ бережно подставил ладонь, уложив голову юноши себе на плечо, и слегка толкнул ногой брата. Гу Синшу, щурясь от дремоты, аккуратно забрал спящего сынишку на руки, а Мин Юйчжу заботливо укутала малыша тёплым покрывалом.

Вскоре за окнами послышались первые редкие хлопки праздничных петард.

Гу Кэцзюэ осторожно прикрыл ладонью ухо уснувшего у него на плече Ашэна, когда и во дворе резиденции Гу с оглушительным треском вспыхнули новогодние фейерверки.

Касаясь щекой тёплого лба юного господина, Гу Кэцзюэ улыбнулся — мягко, исполненный глубокого умиротворения.

Наступил Новый год.

— М-м-м... — пробормотал во сне Ашэн, пошмыгав носом от грохота.

Гу Кэцзюэ бережно прижал его к себе, подтянув одеяло. Ашэн уткнулся носом в его шею и, почувствовав знакомый спокойный аромат, снова погрузился в глубокий, безмятежный сон. За долгое время он и сам не заметил, как привык к дыханию и теплу Гу Кэцзюэ — ненавязчивому, дарующему отраду и покой.

Первый день нового года. Большой императорский прием — сотни сановников предстали перед государем.

***

Вотящие тени еще кутали Двор Облачной Задушевности.

Гу Кэцзюэ спал под одним одеялом с Юань Ашэном. Наклонившись, он мимоходом коснулся губами лба юноши. Одной рукой придерживая его за спину, а другой обнимая за талию, он осторожно сдвинул Ашэна с себя.

Под одеялом было тепло и уютно, и Ашэн сладко спал. Чувствуя беспокойство от движения, он недовольно поморщился и, едва Гу Кэцзюэ собрался подняться, снова уткнулся ему в грудь, не желая отпускать.

За дверью изнывал от беспокойства Гу Дун: время поджимало, и если господин сейчас же не встанет, то с гарантией опоздает во дворец.

В полумраке спальни Гу Кэцзюэ тихо смотрел на юношу, нежившегося в его объятиях. Губы министра тронула едва заметная улыбка. Повернувшись на бок вместе с Ашэном, он дал тому плавно соскользнуть на подушку.

Поднявшись с постели, Гу Кэцзюэ оделся у кровати. Ашэн сонно приоткрыл один глаз. В сумерках комнаты он плотнее завернулся в одеяло и зарылся носом в перину.

— Опять пользуешься случаем... — пробормотал он едва слышно.

Гу Кэцзюэ тихо усмехнулся, наклонился ближе к ложу и мимолетно прикоснулся губами к его веку. Ашэн смежил глаза; длинные ресницы дрогнули, и под мерные, успокаивающие похлопывания по спине он снова погрузился в глубокий сон.

***

И снова Гу Кэцзюэ оказался последним, кто прибыл к дворцовым воротам. Не погоняй Гу Дун лошадей во весь опор, Его Превосходительству Старшему министру прямо в первый день Нового года пришлось бы поплатиться частью жалования.

В главном зале на трон с золотыми драконами восседал юный император Янь Линь, давно не появлявшийся перед подданными. Сквозь ниспадающие нити драгоценного венца — мяньлю — чиновники разглядели, что государь вовсе не выглядит столь немощным, как поутру ходили слухи, и со вздохом облегчения успокоились.

Новогодний прием при дворе призван был явить миру несокрушимое величие Сына Неба, оттого сановников собралось вчетверо больше обычного. Едва соприкоснулись и распахнулись створки дворцовых ворот, Гу Кэцзюэ как глава правительства повел за собой чиновников Великой Янь и иноземных послов.

Облаченный в пурпурное одеяние высшего ранга, Гу Кэцзюэ шел во главе чиновного люда. Когда поздравительные оды были зачитаны, сотенный строй вельмож единым порывом подобрал полы одежд и пал ниц:

— Да живет наш государь десять тысяч лет, десять тысяч лет, десять тысяч раз по десять тысяч лет!

Торжество завершилось лишь два часа спустя.

— Ваше Превосходительство Старший министр, с праздником Нового года.

— И вас с праздником, Великий князь Инь.

Князь Инь поглаживал холеную бороду. На его благообразном лице сияла до того добродушная улыбка, что даже Гу Кэцзюэ отдавал ей должное.

— Старший министр молод, преисполнен сил и неустанно трудится на благо Великой Янь. Каждодневные ваши хлопоты и заботы о государстве — великий, изнурительный труд. И вот пролетел еще один год...

— Занимающий пост обязан исполнять долг. Это лишь моя обязанность, и похвалы Вашего Высочества чрезмерны.

— Полноте! Кому же еще адресовать подобные слова, как не лучшему мужу нашей эпохи? Я-то весь век провёл в праздности, да и сынок мой, увы, пошел в отца — ни к чему не пригоден. Будь он хоть наполовину так же толковист, как вы, я мог бы со спокойной душой уйти на покой да отправиться странствовать по Поднебесной вслед за Высшим императором.

— До того дня еще далеко, так что Ваше Высочество может пока немного отдохнуть, — сдержанно заметил Гу Кэцзюэ. — Впрочем, государственные дела не обойдутся без вашего мудрого совета. Мудрому мужу достается больше трудов — вам стоит послужить двору еще пару-тройку лет.

— Ха-ха-ха! Экая у вас, господин Гу, отговорка — «мудрому мужу больше трудов»! Совсем засрамили старика, — князь Инь рассмеялся, отчего вокруг его глаз собрались лучики морщин. — Будет у вас свободный часок, Старший министр...

— Господин Гу, покорнейше прошу задержитесь! — к ним подбежал запыхавшийся евнух. — Старший министр, Ваше Высочество...

Взгляд князя Инь скользнул по служке легко, будто опавший лист, после чего он сокрушенно согнул руки в приветствии:

— Что ж, раз у Старшего министра неотложные дела, не смею задерживать. Прощайте.

— Счастливого пути, — выпрямился Гу Кэцзюэ, и взгляд его вновь стал непроницаемо-холодным.

— Господин Гу, прошу за мной.

***

Императорский кабинет.

В покое струился благовонный дым амбры. Служанки и евнухи застыли по обе стороны, смиренно опустив взоры.

Стоило Гу Кэцзюэ переступить порог, голоса внутри на мгновение затихли, а затем один раздался еще громче:

— Гу Юньцзи! Наконец-то явился! А ну подай сюда ответ: что за диковина такая — «батат», да еще с урожайностью в шесть тысяч цзиней с му?! Скажи на милость, неужто придумал эту байку, лишь бы заманить меня обратно в столицу?!

Увидев Высшего императора, Гу Кэцзюэ ничуть не удивился. Напротив, в его взоре проскользнуло спокойствие, какое бывает лишь при встрече со старым близким другом.

— Даже если бы я соврал, вы ведь всё равно поверили?

— Ах ты хитрая душа! Так и знал, что замышляешь недоброе!

По этому запальчивому тону можно было принять его за пышущего здоровьем воина. Однако моложавый мужчина, меривший шагами покой, был хрупок и тонок, словно ива, а бледность его лица сгладилась лишь от недавней вспышки чувств. Высок ростом, но до того истощен, что, казалось, порыв зимнего ветра свалит его с ног.

— С вашим-то здоровьем... Неужели, вырвавшись из столицы, вы так и не смогли отдохнуть?

— Вдали от этого дворца для меня любой день — отдых!

Гу Кэцзюэ лишь качнул головой.

— Идем к тебе в поместье.

— Только вернулись — и даже не уделите немного времени А-Линю?

— И надо же тебе так стравливать отца с сыном! Разумеется, он поедет со мной, — выпалил Янь Ханьчжоу и уставился на министра умоляющим взглядом.

Гу Кэцзюэ не удержался от смешка:

— Вы бы сперва дыхание перевели.

— Скажешь тоже... Будто я совсем немощный, — хоть он и ворчал, все же опустился в кресло.

Гу Кэцзюэ опустил ресницы, спрятав мимолетную тревогу:

— Вам с таким здоровьем нельзя изнурять себя трудами.

— Если я не взялся бы за дело сейчас, то после моей смерти сыну пришлось бы, как и мне, большую часть жизни положить на алтарь владычества дома Янь, — в глазах Янь Ханьчжоу мелькнула глубокая усталость. — Он еще не окреп. Тебе, Гу Юньцзи, придется и впредь беречь его.

— Я знаю.

— Хм! «Знаю» он...

— Лучше бы вам самому позаботиться о здоровье и защищать его лично.

Этот его старый друг отличался своенравным и вольным характером. Гу Кэцзюэ сблизился с ним еще в те времена, когда тот был обычным принцем, и с тех пор они хранили преданную дружбу. В юности Янь Ханьчжоу не питал великих амбиций; вот только, когда Гу Кэцзюэ поступил в Ведомство наказаний, принц увлекся поездками на конфискации и обыски. В делах государственных он разбирался с поразительной легкостью, можно сказать, страстно увлекался политикой, однако никогда не выпячивал своих талантов и уж подавно не горел желанием становиться монархом, связанным по рукам и ногам правилами.

Увы, среди прочих сыновей покойного государя не нашлось никого достойного. Слово за слово — и он стал наследным принцем. А затем — императором.

Он взошел на престол совсем юным и более десяти лет правил Великой Янь. Под его рукой держава процветала, однако процветание это было куплено ценой его собственного здоровья. Вскоре после рождения маленького принца жизненные силы государя истощились до предела. Государыне-императрице не оставалось ничего иного, кроме как доверить младенца Гу Кэцзюэ и увезти угасающего супруга прочь от столицы.

Раньше он заходился кашлем с кровью на каждом шагу, а теперь хотя бы мог говорить во весь голос — стало быть, лечение пошло на пользу. Что же до сладкого картофеля... Гу Кэцзюэ понимал: не дай он ему этой работы, тот все равно найдет, чем себя изнурить.

— Ладно, — со вздохом уступил министр. — Хотите ехать — едем.

— То-то же, живо! — усталость Янь Ханьчжоу как рукой сняло, глаза его вспыхнули.

Так, отправившись во дворец, Гу Кэцзюэ вывез оттуда целое семейство из трех человек. В экипаже маленький Янь Линь сидел между отцом и матерью; хотя мальчик и старался сохранить серьезную мину, в уголках его глаз таилась искренняя радость.

***

Поместье Гу.

— Идем в кабинет! — едва сойдя с экипажа, Янь Ханьчжоу потянул Гу Кэцзюэ за рукав, намереваясь сразу же засесть за дела.

Шедшая рядом императрица Хэ Цзыцзин мягко остановила супруга:

— Супруг мой, отдохни с дороги, господин Гу еще даже не сменил парадное облачение.

— Переодевайся же скорее! — поторопил его бывший государь.

Гу Кэцзюэ согнул руки в прощальном знаке и, повернувшись, велел:

— Гу Дун, позови Второго молодого господина в кабинет.

Идея со сладким картофелем принадлежала самому Гу Кэцзюэ, и все подробности они уже успели обсудить с братом. Так что раз Янь Ханьчжоу не терпелось узнать детали, пусть расспрашивает Гу Синшу.

***

Двор Облачной Задушевности.

Юань Ашэн бережно держал на ладонях едва дышавшего гусенка:

— Доуэр, принеси снадобье, что дал старик Го!

— Сейчас!

Ашэн сидел на корточках в курятнике. Вокруг было темно и промозгло, снаружи свистел ледяной ветер, не щадивший крошечные живые души.

— У Гу Кэцзюэ точно какого-то винтика в голове не хватает! На кой черт держать их на холоде, а не в теплице? Разве выживут они в такой стуже?

Гу Кэцзюэ стоял прямо у входа в курятник и отчетливо слышал каждое слово. Что правда, то правда: покупая птицу, он думал лишь о том, как порадовать Ашэна, и совсем не учёл житейских мелочей.

— Молодой господин, принес! Ой... Дядечка, а вы чего тут стоите?

— Ашэн, — негромко позвал Гу Кэцзюэ.

Юань Ашэн приподнял полы халата, чтобы не измазать их в соломе, и отозвался с напускной прохладой:

— Гу Юньцзи, опять ты?

— Я, — старший министр так и стоял у порога.

— Раз пришел, иди помогай.

— Хорошо.

Гу Кэцзюэ протянул руку. Доуэр с понятливой ухмылкой ловко вложил ему в ладонь мешочек с целебным порошком:

— Тогда я побежал помогать брату Бину на кухне!

Служка испарился, и в курятнике остались только они вдвоем.

В птичнике убирали ежедневно, да и зимняя стужа скрадывала запахи. Ашэн, сидевший на корточках в соломенном гнезде, поторопил:

— Поживее.

— Иду.

Курятник был низким, и Гу Кэцзюэ пришлось сильно согнуться. Подобрав полы своего роскошного чиновничьего платья, он с трудом подогнул длинные ноги и с грехом пополам опустился рядом с юношей.

— Ашэн.

Волосы Ашэна, сколотые нефритовой шпилькой, спускались на одно плечо. Гу Кэцзюэ бережно подхватил концы прядей, касавшиеся соломы, и, немного подумав, уложил их себе на колено. Затем развернул мешочек со снадобьем:

— Как его давать?

Ашэн поддел бамбуковой палочкой щепотку порошка, аккуратно раскрыл клювик птенца и высыпал лекарство, а затем припоил его теплой водой из пиалы. Повторив процедуру трижды, он бережно вернул гусенка под крыло наседки.

— Гу Юньцзи.

— Слушаю.

Заметив, что министр поглаживает его прядь, Ашэн молча высвободил волосы из его пальцев.

— Бог с ними, с утятами, которых ты приволок прошлый раз... Зачем еще и гусей пригнал? Неужто не знаешь, что зимой домашняя птица дохнет чаще всего?

Взгляд юноши был до того въедливым, будто он пытался прожечь дыру в черепе министра и посмотреть, что там за каша вместо мозгов.

Гу Кэцзюэ замешкался:

—... Отправить их назад?

— Господин мой Старший барчук...

— Да? — Гу Кэцзюэ опустил взор и снова незаметно подцепил пальцами край его пряди.

Ашэн с абсолютно непроницаемым лицом опять отобрал свои волосы:

— Ты совершенно отторгнут от реальной жизни.

Гу Кэцзюэ сжал пустую ладонь:

— Ашэн, я лишь думал о том, что порадует тебя. Мечтал выманить тебя обратно.

— Не стоило так мудрить, — Ашэн поднялся и направился к выходу.

— Поделись же со мной, как надо было.

— Да проще простого: подарил бы мне надел земли, и дело с концом!

— В Восточном дворце земли достаточно — перекапывай хоть всю, — мягко отозвался Гу Кэцзюэ, не отставая ни на шаг.

— За язык тебя никто не тянул! Сам сказал!

— Сам, — кивнул министр, останавливаясь. — В нашей усадьбе дворов хватает.

Ашэн просиял и тут же ухватился за поводок:

— Стало быть, где хочу, там и живу?

Гу Кэцзюэ щелкнул его по лбу:

— А вот это нет. Лучше всего Ашэну перебраться в Двор Покоя и Уединения — ко мне.

Ашэн недовольно фыркнул, без лишних слов задел его плечом и прибавил шагу.

— Ну так что, Ашэн?

— Раскатал губу!

— Но ведь так и должно быть. Впрочем... если нет, не позволишь ли ты мне поселиться во Дворе Облачной Задушевности?

При этих словах Ашэн медленно прищурился:

— А ну признавайся: ты вчера залезал ко мне под одеяло?

Гу Кэцзюэ наклонился ниже, ничуть не смутившись его строгого взора, и игриво переспросил:

— Неужто Ашэн совсем ничего не помнит?

— А что я должен помнить?! — под этим взглядом мочки ушей юноши вспыхнули алым, и он стремительно шмыгнул в дом.

Если поразмыслить, то сегодня утром он сам бесстыдно цеплялся за него, словно банный лист... Ну и что с того! Это Гу Кэцзюэ воспользовался его беспомощным сонным состоянием, так что виноват все равно он!

***

Дверь в главные покои оказалась незаперта. Гу Кэцзюэ слегка подтолкнул створку и вошел.

— Ты чего за мной увязался? — Ашэн уже скинул верхнее платье и держал в руках красно-белое нарядное одеяние.

Взгляд Гу Кэцзюэ скользнул по его тонкой, изящной талии. Присев за стол, он ровным тоном произнес:

— Ты ведь хотел упражняться в каллиграфии. У меня как раз есть немного свободного времени.

— Прямо сейчас? — пальцы Ашэна, завязывавшие тесемки, замерли.

— Именно.

Гу Кэцзюэ поднялся и неторопливо подошел вплотную. Опустив взор, своими точеными, будто из белого нефрита, пальцами он аккуратно перехватил тесемки на одежде юноши и завязал их ровным узлом. Затем взял приготовленный пояс.

Ашэн, не мигая, смотрел на его руки:

— Гу Юньцзи... Ты хоть соображаешь, чем занимаешься?

Гу Юньцзи подался вперед и, аккуратно обняв юного господина за талию поясом, бережно застегнул его. Затем прикрепил нефритовую подвеску и ароматный мешочек, а напоследок накинул ему на плечи подбитую мягким мехом накидку.

Уголки его губ тронула улыбка:

— Одеваю своего Ашэна. Разве делаю что-то предосудительное?

Движения его были плавными и выверенными — он заботливо расправил воротничок юноши. Пальцы старшего министра случайно задели кадык Ашэна. Ощутив, как к горлу подступил жар, Ашэн нервно сглотнул и моментально отпрянул.

Встретившись с этим темным, глубоким взором, Ашэн поспешно выпалил:

— Ты же вроде собирался учить меня каллиграфии? Пошли!

— Пошли, — брови Гу Кэцзюэ чуть приподнялись.

Заметив уходящие за ворота двора фигуры, Доуэр застыл с глуповатым видом, а потом с досадой повернулся:

— Господин опять увязался за господином Гу!

— Чего это ты перестал звать его «дядечкой»?

— Хм! Я просто вспомнил, как прошлый раз господин выбежал на улицу и подхватил простуду!

***

Беседка у озера.

Гу Кэцзюэ заранее велел слугам приготовить кисти и бумагу. К приходу Ашэна жаровни с углями уже наполняли беседочный покой благодатным теплом.

— Присаживайся, Ашэн.

Юноша устроился на кушетке и взялся за кисть. Но не успел он расстелить лист тутовой бумаги, как к его спине прижалась широкая, теплая грудь, а пальцы Гу Кэцзюэ накрыли его ладонь.

Ашэн повернул голову и в упор уставился на него.

— Ашэн неправильно держит кисть, — мягко пояснил министр.

Ашэн кашлянул и постарался отодвинуться чуточку вперед:

— Так показал бы со стороны, да и дело с концом!

Гу Кэцзюэ не разомкнул объятий. И как раз в тот миг, когда Ашэн собрался предпринять еще одну попытку отстраниться, старший министр тихо выдохнул:

— Не хочу.

Ашэн замер. Горячая волна с самых пят взметнулась к голове, отчего мысли мгновенно смешались. Густые ресницы судорожно затрепетали; юноша закусил щеку и молча отвернулся.

«Надо же... Старый сухарь оказался вовсе не сухарем».

Заметив это, Гу Кэцзюэ едва заметно улыбнулся. Ашэн не терпел нажима, но легко поддавался ласке.

Выводить иероглифы — труд утомительный, и вскоре мысли Ашэна унеслись вдаль. Сначала он уловил тонкий благоуханный аромат, окутавший его со всех сторон, затем почувствовал жесткие мозоли, касавшиеся его руки, и ровный жар груди, прижатой к спине...

— Ашэн, сосредоточься.

Ашэн вяло кивнул и вновь сонно уставился на белоснежный лист. Рука его быстро устала, нажимы получались то слишком слабыми, то чрезмерно жирными, отчего на бумаге расплывались некрасивые черные кляксы. И лишь те иероглифы, что Гу Кэцзюэ выводил, направляя его руку, выходили идеальными.

Один за другим — будто гадкий утенок и прекрасный лебедь. Разница бросалась в глаза.

— Гав-ав!

— А? Откуда тут собака? — Ашэн сонно зажмурился и лишь мгновение спустя перевел взгляд на шевелившуюся бамбуковую штору.

— Гу Юньцзи...

— М-м?

— Там собака...

Из-за завесы высунулась задорная морда волчьей гончей — Цинцин. На ее лохматой голове белели хлопья снега. Ашэн аж дух перевел от неожиданности.

— Не бойся, — шепнул министр.

— Тебе легко говорить! — вскрикнул Ашэн и, судорожно барахтаясь, с испугу полез по нему наверх, точно по стволу дерева.

Гу Кэцзюэ отложил кисть и, подхватив юношу под бедра, легко поднял его на руки.

Гончая мотнула хвостом, полностью забралась в беседку и развалилась прямо у ног хозяина, подставив кверху мохнатое брюхо:

— Гав-у-у!

У Ашэна от страха подкосились икры, и он крепко обвил ногами талию Гу Кэцзюэ. Не держи его министр под спину, юноша вкарабкался бы ему на самую шею.

— Гу Юньцзи! Все, я больше не учусь!

Пометавшись, Гу Кэцзюэ рассудил, что с полчаса они уже прозанимались. Надежно удерживая юношу на весу, он согласился:

— Хорошо, на сегодня хватит.

Затем качнул сапогом:

— Пошла прочь.

Псина лишь жалобно заскулила. Собака свернулась калачиком, еще плотнее обняв лапами голень хозяина.

— Пошла вон! — строгим тоном повторил Гу Кэцзюэ.

Гончая опустила хвост и виновато понурилась.

Ашэн осторожно выглянул из-за плеча Гу Кэцзюэ. Огромный пес казался внушительным: густая шерсть, острые клыки. Сердце юноши ухнуло, и он снова спрятал лицо на шее министра.

— Мяу-у~

Следом за собакой в беседку проскользнули еще и две кошки.

Ашэн вдруг подумал, что от природы притягивает к себе всякое зверье.

— Гу Кэцзюэ, вели своей собаке отойти!

— Отчего Ашэн так боится? — Гу Кэцзюэ попытался спихнуть пса, намертво вцепившегося лапами в его ногу.

— А ты попробуй, чтоб тебя хоть раз цапнули, тогда узнаешь!

Гу Кэцзюэ качнул головой и, с трудом высвободив сапог, направился к выходу из беседки.

— Тяф-тяф!

— Какой вредный пес.

— Она просто полюбила Ашэна.

— С чего бы это? Я с ней даже не знаком!

Впрочем, Ашэн был только рад, что его несут на руках. Удобно расположившись на груди Гу Кэцзюэ, он время от времени поглядывал из-за его плеча на пса.

Собака и впрямь была хороша: крупная, сбитая, статная. Статная-то статная, да только вид у неё какой-то глуповатый.

Мимо проплывали заснеженные садовые пейзажи. Прижавшись к Гу Кэцзюэ, Ашэн ощущал исходящее от него приятное тепло. «Немудрено, что прошлые ночи я спал так сладко», — подумалось ему.

Повернув голову, юноша посмелел настолько, что стал открыто рассматривать бежавшую вслед за ними гончую.

Гу Кэцзюэ, точно вспомнив что-то забавное, вдруг хмыкнул:

— Она Ашэна никогда не кусала, а вот Ашэн чуть было не укусил её сам.

— Вранье! — у него при виде собак поджимались поджилки, откуда бы взяться такой дури?

— Помнишь ли ты тот вечер, когда опьянел у меня в кабинете?

— В кабинете? На твой день рождения?!

— Именно, — в глазах министра плясали веселые искорки. — Не удержи я тебя тогда, пришлось бы тебе сплевывать собачью шерсть.

Ашэн обхватил его руками за шею и мерно покачивался в такт его шагам. Ответ его прозвучал до того безапелляционно и упрямо:

— Ничего про пьянку не знаю, так что наговаривай сколько влезет! Всё равно не поверю.

— У-у-у... — видя, что на нее не обращают внимания, Цинцин принялась подпрыгивать на ходу, развлекая юношу.

— А собака и правда хороша, — Ашэн положил подбородок на плечо Гу Кэцзюэ. — И шерсть такая густая, блестящая.

Гу Кэцзюэ улыбнулся:

— Хочешь погладить?

— А если цапнет? — тут тебе не современность, уколов от бешенства делать некому.

— Не посмеет.

Ашэн выдохнул облачко белого пара и лениво пробормотал:

— А я трушу. Не стану гладить.

От беседки до самого Двора Облачной Задушевности Гу Кэцзюэ нес Юань Ашэня на руках.

— Ого, вы только гляньте, кто это!

Юань Ашэн нахмурился.

— Кто там? — прошептал он на ухо Гу Кэцзюэ, не смея шелохнуться и гипнотизируя взглядом увязавшуюся сзади собаку.

Гу Кэцзюэ бережно опустил его на землю.

Юань Ашэн на мгновение замешкался, подогнув ноги, а едва ступив на землю, мгновенно вытянулся в струнку, не сводя глаз с пса.

— Не бойся, — Гу Кэцзюэ взял его за руку.

— И откуда у тебя только время взялось на подобные прогулки?

Юань Ашэн проследил за взглядом спутника. Заговоривший был ему незнаком, но лицом разительно походил на А-Линя — процентов на шестьдесят, не меньше. Должно быть, отец мальчика.

В знак приветствия Ашэн слегка кивнул и тихонько высвободил ладонь из хватки Гу Кэцзюэ.

— Вы беседуйте, а я пойду помогу.

Проходя мимо комнаты, забитой людьми, Юань Ашэн недоумевал, с каких пор его собственная кухня превратилась в приемную для гостей.

Во Дворе Покоя и Уединения и просторнее, и светлее — чем им там не сиделось?

— А батат-то откуда? — спросил Ашэн, заметив на кухонном столе нашинкованный соломкой клубень.

— Второй молодой господин прислал.

Юань Ашэн бросил быстрый взгляд на Гу Кэцзюэ, беседовавшего с отцом А-Линя, и мысленно заворчал: «Запасы и так тают, а он гостей угощает. Щедрость прямо-таки зашкаливает».

Впрочем, если уж сам Янь Ханьчжоу попробует этот батат, намерение Великой Янь заняться его выращиванием станет лишь крепче.

***

Второй месяц весны.

Мерзлая земля наконец принялась оттаивать.

Юань Ашэн стоял в соседнем дворе и распоряжался слугами из поместья, заносившими поросят.

Свинарник срубили еще несколько дней назад. Изначально Ашэн планировал обустроить его у себя, но Гу Кэцзюэ заявил, что если свиньи поселятся во Дворе Облачной Задушевности, то самому Ашэню придется перебраться к нему во Двор Покоя и Уединения.

Юань Ашэн отверг предложение без колебаний. Так и решилось дело с обустройством соседнего участка.

Без свиней не видать хорошего навоза для грядок, а вечно возиться с компостом вручную — радости мало. Поставить дело на поток — выгода во всем: и удобрения под рукой, и к Новому году заколоть можно, да колбас понаделать.

Сейчас эти поросята весом в пару десятков цзиней казались ему настоящим сокровищем.

Соседский двор пустовал, земли гуляло премножество. В этом году участок перед Двором Облачной Задушевности снова уйдет под овощи, а соседский засеют бататом — и поросятам сытость будет.

К полудню А-Бин и А-Туань притащили по поросенку и опустили их в загон. Юань Ашэн удовлетворенно кивнул и отправился за бататом, убранным еще с осени в погреб.

— Молодой господин, уже пора сажать? — поинтересовался Гу Лю.

Ашэн кивнул.

Гу Кэцзюэ в последние дни не появлялся как раз потому, что ушел в эти хлопоты с головой.

Юань Ашэн выкапывал лунку, а Доуэр, шедший следом, бросал туда клубень. Засыпать землей, прикрыть соломой — первый этап завершен.

Заодно можно рассаживать и овощную рассаду во Дворе Облачной Задушевности.

***

У ворот Двора Облачной Задушевности две младшие служанки выталкивали вперед Цзыпу.

— Говорить? — колебалась Цзыпу.

— Обязательно! — настаивала Фэньтао, надув щеки. — Хозяин вон другую женщину берет, изменщиком стал! Скажем нашему молодому господину Юаню — пусть и он бросает его!

— Оно-то так, — подала голос Хуансин, — да только если скажем, хозяин наш на всю жизнь бобылем останется.

Фэньтао аж ногой топнула от досады:

— Да эта девица уже в дом приперлась!

Цзыпу закусила губу и решилась:

— Ладно, говорим.

— Ага!

Обе девчушки встали за спиной Цзыпу и заголосили во весь голос:

— Молодой господин! Беда, беда-а-а!

Юань Ашэн опустил мотыгу, с любопытством разглядывая гостей.

— Цзыпу?

— И Хуансин!

— И Фэньтао! — с глуповатой улыбкой добавила последняя.

— Вы чего прибежали?

Давно не появлялись — неужто снова сорняков принесли?

— Мы с вестями к вам, молодой господин!

— Молодой господин, беда! — На территорию двора, запыхавшись, ворвался еще один визитер.

Ашэн лишь бровью повел. Жив-здоров, а тут один за другим прибегают с криками про «беду».

— Гу Дун? Ты почему не при хозяине?

Слуга опередил троицу служанок и подскочил к нему:

— Молодой господин, скорей, идемте к главным воротам!

— Я занят, — нахмурился Ашэн.

— Господин мой хороший, да если вы прямо сейчас не пойдете, у вас мужа умыкнут!

— Это кто еще умудрится увести Гу Кэцзюэ? — хмыкнул Юань Ашэн, но руки его ненароком замерли.

Мысль пронеслась и угасла. Ашэн отодвинул Гу Дуна с дороги и снова взялся рыхлить землю.

Во всей Великой Янь найдется от силы пара человек, способных заставить Гу Кэцзюэ жениться против воли. И уж тем более Ашэн не верил, будто его господином так легко помыкать. Будь это так, тот бы не дослужился до старшего министра.

Видя, что Ашэн стоит нерушимо, точно скала, Гу Дун принялся мерить двор шагами:

— Пойдемте, посмотрите сами! Нынче на утреннем приеме посланники племени Хэлянь заявили, что желают скрепить союз браком. А их принцесса с первого взгляда положила глаз на нашего хозяина и увязалась за ним до самого Поместья Гу!

У Юань Ашэня внутри все сжалось, взгляд мгновенно потяжелел:

— И Гу Кэцзюэ согласился?

— Небо свидетель, у господина в сердце только вы один!

Юань Ашэн выдержал паузу, а затем с резким стуком вогнал мотыгу в землю.

— Идем.

— Есть! — Гу Дун, покорно плетясь следом, на ходу расплылся в довольной ухмылке.

Госпожа сама велела: раз уж у молодых за столько времени дело не продвинулось ни на шаг, надо поддать жару. О внуках пока речи нет, так хотя бы уложить их в одну постель! Если бы госпожа случайно не столкнулась с этой гостьей у ворот, до молодого господина Юаня вести добрались бы не скоро. Впрочем, учитывая его расположение среди слуг, кто-нибудь обязательно донес бы. Вопрос лишь времени. Но тогда молва разнесла бы черт знает что.

Сделав десяток быстрых шагов, Юань Ашэн резко остановился:

— Где они?

— Возле Двора Покоя и Уединения.

Принцесса раскаркалась, что желает поселиться прямо в покоях хозяина. Сам молодой господин туда еще не въехал, а эта иноземка ишь чего удумала!

Юань Ашэн изменил маршрут и устремился к Двору Покоя и Уединения.

Женитьба старого Гу... Бред какой-то. Разве что император издаст указ.

Лицо Ашэня помрачнело.

У Двора Покоя и Уединения Гу Кэцзюэ со вздохом наблюдал, как его собственная матушка распорядилась принести табурет и уселась в сторонке. Родная мать — и вместо помощи с удовольствием устроилась смотреть представление!

Впрочем, Цзян Минь ведала крайностям меру. Стоило принцессе из рода Хэлянь переступить порог поместья Гу, как госпожа тут же столкнулась с ней нос к носу. Девчонка прямолинейная, своенравная — идеальный предлог подтолкнуть сына и зятя.

Степные девы и впрямь отличались от девушек Великой Янь: дерзкие, нахрапистые, без стеснения хватают мужчин за руки.

Да еще и заявляет с ходу:

— Ты мне приглянулся! Будешь рожать со мной детей!

Цзян Минь сложила руки на груди и покачала головой, с трудом сдерживая смех при виде Гу Кэцзюэ, стоящего каменно-мрачным истуканом у ворот. Неужто боится, что Ашэн застанет?

Подойдя ближе, Юань Ашэн как раз успел уловить эту резкую тираду.

Его взгляд упал на девушку в алом наряде. Смуглая, статная, точно степная кобылица, с длинными руками и ногами, а на поясе — кнут. Настоящая лихая наездница.

Ашэн молча сделал пару шагов и, ровно в тот момент, когда принцесса Хэлянь вознамерилась сграбастать Гу Кэцзюэ за руку, встал между ними.

— Ты кто еще такой? — нахмурилась та.

Юань Ашэн скрестил руки и изогнул губы в усмешке:

— А ты кто?

Принцесса Хэлянь уставилась на него, не мигая:

— А ты красивый.

Гу Кэцзюэ мгновенно изменился в лице и тут же задвинул Ашэня себе за спину.

— Ты!..

— Кхм-кхм! — отчаянно закашлялся слуга принцессы.

Девушка поджала губы и тут же вновь воззрилась на Гу Кэцзюэ, возобновив прежний капризный тон:

— Не волнует! Я желаю жить в этом дворе! И буду хозяйкой резиденции Гу!

— Принцесса Хэлянь, — раздался холодный голос, — у Поместья Гу уже есть хозяин. Вам не стоит так унижаться.

Юань Ашэн подал голос из-за плеча Гу Кэцзюэ:

— В Великой Янь полно достойных мужей, с чего вдруг прилипла к женатому?

— Ты женат?! — округлила глаза принцесса. В ее зрачках блеснула чистая, лазурная синева.

— Я еще во дворце говорил вам, что у меня есть супруг.

— Ладно...

— Кхм-кхм!

— Ничего не ладно! — Сбросив очарование красивым лицом Юань Ашэня, принцесса Хэлянь увидела их стоящими бок о бок и мгновенно вспыхнула. — Я не согласна! Пусть сойдется со мной в состязании, я хочу с ним мериться!

Юань Ашэн нахмурился. Стоя ступенькой выше Гу Кэцзюэ, он склонился к самому его уху:

— Она что, немного того?

— Похоже на то, — тихим шепотом откликнулся Гу Кэцзюэ, повернув голову.

— Вы чего там шепчетесь?! Вы меня вообще слышите?!

Глядя на беснующуюся девицу, Юань Ашэн оперся подбородком о плечо Гу Кэцзюэ:

— Император вынес указ о вашем браке?

— Нет, — тихо ответил тот. Теплое дыхание Ашэня щекотало мочку уха, но Гу Кэцзюэ и не думал отстраняться.

После Нового года Ашэн почти не разговаривал с ним. Даже когда весной зашла речь о поросятах, он лишь перебрасывался с ним парой фраз под настроение, а в остальное время уходил в себя, часами сидел молча, уставившись в одну точку. В такие минуты Гу Кэцзюэ казалось, будто между ними пролегла неодолимая пропасть.

— Э-э? — Принцесса Хэлянь уставилась на их ласковые перешептывания и вдруг сменила гнев на милость, глуповато улыбнувшись.

— Принцесса, вы чего замерли! — Слуга рядом уже был готов сам кинуться в бой.

Цзян Минь кивнула Гу Дуну. Тот мгновенно сгреб назойливого слугу, зажал ему рот и уволок прочь.

Цзян Минь щелкнула ноготками. Никакого такта — мешать сыну и зятю! Она неспешно поднялась, манула служанку и с величественным видом удалилась.

— Всё, мне не нужен твой старший министр! Я хочу тебя! — вдруг закричала принцесса Хэлянь, уставившись на Юань Ашэня. — Как тебя зовут?! Ты ж красивее первой красавицы наших степей!

Юань Ашэн поднял голову, улыбнулся девице и выпрямился, отступив от Гу Кэцзюэ. Но едва собрался уйти, как тот снова ухватил его за запястье.

— Ашэн.

— Господин Гу, у меня дела.

Сорняки не полоты, грядки не вскопаны, семена перца не посеяны — некогда ему тут лясы точить.

Гу Кэцзюэ оставалось лишь провожать взглядом удаляющегося Ашэня, а затем он устремил ледяной взор на принцессу.

— Гу Дун, устроишь принцессу со всеми почестями. — Заметив, как иноземка проводила юношу горящим взглядом и чуть не кинулась вслед, он добавил сухим, жестким тоном: — И не советую цеплять тех, кого цеплять не следует.

Принцесса Хэлянь опустила голову, вертя в пальцах рукоять плети.

Кабы не важное дело, она б накинула аркан, вскочила на коня да умчала красавчика в степь! К чему все эти китайские хитросплетения?

***

Двор Облачной Задушевности.

— Молодой господин, а зятю и впрямь пожаловали невесту? — допытывался Доуэр.

Юань Ашэн поднял выроненную мотыгу:

— Нет. Пустые слухи.

— О-о, — разочарованно протянул Доуэр. Но ведь сказывают, принцесса за ним до самого Поместья Гу примчалась, а господин Гу ее еще и приютил!

Посмотрев на хозяина с сочувствием, Доуэр сжал кулачки: если молодой господин решит уйти, он пойдет за ним хоть на край света!

Впрочем, жизнь в уединенном дворике текла размеренно, словно в клетке. Слишком даже затишно. Экая встряска развлекла бы скуку. В душе Ашэня не было и тени досады — напротив, ему даже любопытно стало, что принцесса выкинет дальше.

Склонившись над духмяной землей, Юань Ашэн расчистил участок перед двором. Снова засеял грядки и укрыл соломой — мартовские заморозки не дремлют.

Управившись с передним двором, переместился на задний.

Петуха, одолженного Цюй Я, до сих пор не вернули — надо бы навестить хозяина при случае. Зато собственные гуси вымахали, во дворе стало веселее.

Правда, в прежнем курятнике разросшейся птичьей ораве стало тесновато.

— Доуэр, соседний двор огородили?

— Огородили!

— Тогда иди сюда, помоги уток с гусями переловить.

Там пруд побольше, птице самое раздолье. Раз уж Гу Кэцзюэ разрешил распоряжаться соседским участком как душе угодно, стесняться незачем.

Из курятника понеслось неистовое гоготанье и кряканье — со стороны подумали бы, не иначе воры забрались. Спустя добрых полчаса беготни и переполоха Юань Ашэн с торчащим из шевелюры гусиным пером переправил всю братию на новое место.

Соседний двор оказался невеликом — по планировке точь-в-точь как Двор Облачной Задушевности, с палисадником спереди и внутренним двориком сзади. Только за домом устроили свинарник, а оставшуюся просторную лужайку выделили под выгул гусей и уток.

Поросята, присланные из поместья, были еще совсем малыми. Ашэн мешал им отруби с обрезками овощей, а если корма не хватало, выпрашивал на главной кухне остатки каши.

Ашэн с довольной улыбкой наблюдал за похрюкивающими хрюшками.

«Пусть освоятся пару дней — и можно кастрировать».

***

Спустя пару дней обитатели Двора Облачной Задушевности снова собрались вместе.

На сей раз — у свинарника.

Гу Лю неуверенно вертел в пальцах ножик и сглатывал слюну:

— Молодой господин, неужто и впрямь надо?

— Я заварил дурманный порошок — поросята и боли не почувствуют, — с убежденной улыбкой успокоил его Ашэн.

— Э-э... Пожалуй, пусть лучше А-Ци за дело берется, — Гу Лю поспешно впихнул кинжал в руки Гу Ци. — У него рука повернее моей будет.

Гу Ци смерил его презрительным взглядом:

— Трусишь.

А-Бин и А-Туань, сгребши Доуэра за плечи, пятились назад, опасаясь встретиться взглядом с хозяином. Охолащивание свиней в Великой Янь было делом невиданным и неслыханным!

Молодой господин уверял, будто после этого мясо станет мягче да вкуснее, но слуги не верили ни единому слову.

А-Туань и вовсе подозревал грешным делом, что хозяин завел другую, а молодой господин от обиды вымещает злость на бедных поросятах.

Или... тренируется?!

А-Бин и А-Туань обменялись взглядами, полными животного ужаса.

«Может, доложить хозяину?» — выразительно мигнул А-Бин.

«Хозяин сам всё ведает, — потер озябшие плечи А-Туань. — Гу Дун велел нам в их дела не лезть!»

А-Бин кивнул, и оба слуги тихонько оттащили Доуэра еще дальше от ослепительно улыбающегося Юань Ашэня.

Пререкания закончились тем, что лезвие осталось у Гу Ци.

Юань Ашэн коротко объяснил суть операции и похлопал парня по плечу:

— Получится — станешь главным благодетелем!

Дело-то прибыльное, золотая жила!

Сказав это, Ашэн деликатно отвернулся.

— Хи-хи, А-Ци, верю в тебя! — донесся с забора глумливый голос Гу Лю.

Гу Ци процедил:

— Посмейся у меня еще.

Надо признать, выучка у Гу Ци была безупречной: взмах ножа — и не успел Ашэн глазом моргнуть, как парень уже омывал руки в тазу.

Юань Ашэн просиял:

— А-Бин, присмотри за хрюшками.

А-Бин смахнул холодный пот со лба:

— Будет сделано!

А-Туань про себя ужаснулся: «У молодого господина такая страшная улыбка...»

***

Императорский дворец.

Вести о батате держали в строжайшей тайне. Что же до картофеля, о котором Юань Ашэн обмолвился лишь вскользь, то о нем ведал один Гу Кэцзюэ, уже отдавший приказ разводить его на землях Поместья Гу.

В этот час Янь Линь восседал на драконьем троне, занимаясь государственными делами. А его отца, Янь Ханьчжоу, Высшего императора, собственная супруга — женщина, привыкшая действовать, а не разглагольствовать, — силой заставляла пить целебный отвар.

— А-Цзин, можно я допью позже? — канючил тот.

Императрица Хэ Цзыцзин одной рукой придерживала его за подбородок, а второй подносила к его губам пиалу:

— Муженек, не упрямься. Выпьешь — хвороба отступит.

Янь Ханьчжоу изобразил на лице кротость и беспомощность:

— А-Цзин...

Хэ Цзыцзин наклонилась и прошептала ему прямо в ухо:

— Неужто хочешь ронять отцовский авторитет на глазах у сына?

Янь Ханьчжоу косо взглянул на супругу, бесцеремонно закинувшую на него ногу, и со вздохом ухмыльнулся:

— Да какой уж тут авторитет...

— Отец, не увиливайте, — раздался с трона голосок Янь Линя. — Матушка, он просто ждет, пока отвар остынет, чтобы потом вылить.

Янь Ханьчжоу замер.

Сын мало того что не заступился, так еще и сдал с потрохами!

— Янь Ханьчжоу, а ну рот раскрой! — рябкнула Хэ Цзыцзин. — Даже ребенок лекарства не боится, а ты тянешь резину!

Хэ Цзыцзин происходила из семьи потомственных военных и приходилась родной сестрой юному генералу Хэ Цзыюю. В свое время она ходила в походы со старым генералом Хэ, обладала крутым нравом и ни капли не походила на кисейных барышень столицы.

Кабы на пиру в честь победы Янь Ханьчжоу не влюбился в нее без памяти и не сделал императрицей, она бы до сих пор охраняла рубежи родины.

Впрочем, став супругой государя, она направила всю свою неукротимую энергию на то, чтобы не овдоветь раньше времени. Сохранить жизнь мужу означало уберечь Великую Янь от смуты. А что делать, если правитель привык изводить себя трудами, совершенно не жалея здоровья?

В присутствии родителей на губах А-Линя заиграла едва заметная улыбка.

Только когда отец и мать находились рядом, он вспоминал, что сам — еще ребенок. Прежде он лишь соперничал с отцом за внимание матери, а теперь вот учился вместе с ней опекать непослушного государя.

«Надо скорее вырасти и снять с отца бремя власти», — с этой мыслью Янь Линь с большим усердием вернулся к поручениям, составленным Гу Кэцзюэ.

Двери кабинета бесшумно раздвинулись.

Молоденький евнух внес свежий чай.

Сквозь приоткрытую створку А-Линь уловил весеннюю свежесть и зелень почек.

Он поднял пиалу и сделал глоток.

Но в ту же секунду сгустившаяся в углу тень пришла в движение: сидевший дотоле в сторонке старец точно перышко подлетел к трону и ухватил мальчика за запястье.

Все замерли.

Хэ Цзыцзин мгновенно пригнулась, цепким взглядом обводя покои, а Янь Ханьчжоу отдавал приказ чеканным тоном:

— Схватить евнуха, что подносил чай. Живым. Без шума.

— Есть, — метнулась за дверь верная тень.

— Старик Го? — Хэ Цзыцзин закрыла собой сына и мужа.

— Не тревожьтесь, — с сухим смешком Старик Го вложил в ладошку А-Линя круглую пилюлю. — Носи при себе и не снимай.

— В чае яд? — нахмурился мальчик.

Старик Го погладил бороду:

— Не яд. Приманка.

Приманка для ядовитых насекомых гу.

Глубокая ночь.

Упитанный белесый червячок попал во дворцовые покои вместе с дежурным евнухом, несшим светильник. Едва слуга удалился, червяк, влекомый сладостным ароматом, неуклюже пополз по ковру.

У порога Старик Го протянул ладонь.

Шелковистая личинка покрутила слепой головой и доверчиво устремилась к нему.

Старик выдернул пробку из тыквы-горлянки. Червячок ткнулся носом, закружился, точно опьяненный, и послушно вполз внутрь сосуда.

Старик Го со вздохом прислонился к косяку и присел:

— Уж попадись мне только, паршивец...

Второй раз подряд!

Он готов был заклад дать: столь топорная работа принадлежала одному и тому же недоучке. Какому идиоту придет в голову травить человека Гу Белого Нефрита — тварью, что выводит яды да продлевает жизнь?!

Дурачина, право слово!