Маленькому крольчонку впервые в жизни приходилось спать одному.

Семья у них была огромная, шумная и разросшаяся. Зайчата, точно воспитанники в интернате (хотя в школу он ни разу в жизни не ходил), ночевали строго по «гнездам», сгруппированные по возрасту.

Пока крольчата еще не научились принимать человеческий облик, они походили на разноцветные пушистые комочки. Вся эта мелюзга толкалась, пихалась и сбивалась в кучу в огромной корзине, доверху набитой мягким сухим сеном.

Когда же дети подрастали и обретали человеческое тело, мало что менялось: все так же сбивались в шумную ватагу под одним длинным-предлинным одеялом.

Сяо Ю был семнадцатым по счету — пусть и не самым младшим в помете, но близко к тому.

Перед сном малышей укладывали строго по старшинству. Чета Вислоухих Кроликов вечер за вечером пересчитывала свое шумное потомство по спискам — мало ли кто из непосед решит сбежать или спрятаться.

Едва заканчивалась перекличка, свет гасили. Отец с матерью забирали с собой лишь самых крошечных новорожденных да своего любимчика — чаще всего им оказывался Пятый брат — и уходили в отдельную спальню.

В темноте тут же начинался мышиный шорох и возильня: крольчата торопливо менялись местами, чтобы устроиться поближе к лучшим друзьям.

Вот только с Сяо Ю никто дружить не хотел. Братья и сестры воротили от него нос: слишком тощий, слишком слабый, да еще и плакса.

Беднягу вечно задвигали в самый дальний угол, где ему зачастую даже края одеяла не доставалось.

Слушая чужой веселый шепот и возню, крольчонок тихонько шмыгал носом и зажмуривался, представляя, будто и его приняли в общую игру.

Со временем малышам надоедало баловаться. Со всех сторон доносилось сопение, сонный скрип зубов и бормотание — в спальне становилось даже шумнее, чем днем.

— Салат... салат... — пробормотал кто-то во сне. — Какой завтра будет салат?..

— Тыква с тимофеевкой... — вдруг совершенно невпопад ответил другой соня.

И после этого каждого крольчонка настиг один и тот же сладкий, аппетитный сон.

Дремавшего Сяо Ю внезапно ощутимо пихнула ногой лежавшая слева Девятнадцатая сестра. Малыш чуть не свалился на пол.

Он осторожно вжался в стену — дальше отступать было уже некуда, разве что насквозь ее пройти, — стараясь случайно не задеть сестренку.

И старшие, и младшие — никто его не любил.

Впрочем, к этому он давно привык.

Малыш широко открытыми глазами всматривался в темные силуэты спящих братьев и сестер. Слушая их мерное, похожее на шелест морского прибоя дыхание, он тихонько прошептал, глядя на луну:

«Вот бы... вот бы у меня появился родственник, который меня очень-очень полюбит...»

Услышала ли его луна? Сяо Ю не знал.

Очнувшись на втором этаже дома Цэнь Сюньчжи, он увидел за окном ровно тот же серебряный свет, какой освещал когда-то планету Пушистый Шарик.

Может быть, именно эта луна подарила ему новую мамочку?

Комната казалась слишком огромной и нерадостно тихой. Эта гулкая пустота воскрешала в памяти жуткие воспоминания о темном корабельном трюме.

На глаза навернулись слезы. Сбросив теплое одеяло, крольчонок соскользнул с кровати. Ему хотелось немедленно найти мамочку — сбежать из этого страшного мрака.

Дом семьи Вислоухих Кроликов был до удивления приземистым, одноэтажным. И хотя под ним имелся погреб, послушный Сяо Ю, в отличие от отчаянных сестер и братьев, никогда не лазил туда в поисках приключений.

Отсюда вытекала серьезная проблема: малыш совершенно не умел ходить по лестницам.

Наверх его принес на руках Дедушка-осьминог.

А как же спуститься обратно?..

Крольчонок обнял руками перила и бросил быстрый взгляд вниз. Второго взгляда сделать он не решился.

Ступеней было та-а-ак много! Острые, частые, да еще и поворачивающие куда-то в темноту — у бедного зайчонка аж голова закружилась.

Малыш оглянулся. Дверь комнаты, из которой он только что сбежал, оставалась полуоткрытой, напоминая огромную пасть. Там, внутри, затаился абсолютный мрак, похожий на чудовище.

Комнатный монстр и Лестничный монстр... Какой же из них страшнее?

У крольчонка темнело в глазах, а ладошки стали мокрыми от страха.

Мамочка... Наверное, мамочка ничего на свете не боится. Она самая сильная и обязательно прогонит любых чудовищ!

Значит, нужно обязательно пробраться к ней.

Внутри Комнатного монстра мамочки точно нет. Зато если одолеть Лестничного монстра, можно оказаться на первом этаже — прямо возле нее!

Отсюда, со второго этажа, смутно виднелась узкая полоска света, пробивавшаяся из-под двери хозяйской спальни, и доносился тихий, размеренный говор.

Этот свет казался настоящим маяком, указывающим дорогу заблудшему в ночи страннику.

Сяо Ю прикусил губу. После недолгих, но болезненных колебаний он все-таки решился спуститься.

Он ведь теперь мамочкин сынок! А значит, обязан быть самым храбрым зайчонком на свете.

И для инвалидного кресла Цэнь Сюньчжи, и для колесиков КФС требовалось мягкое покрытие, поэтому весь дом ради тишины и удобства выстилали плотные, дорогостоящие ковры.

Шагать вперед лицом Сяо Ю не рисковал: казалось, стоит хоть немного оступиться — и ты с грохотом полетишь в бездонную пропасть.

Поразмыслив, он развернулся задом наперед и решил сползать вниз потихоньку, ступенька за ступенькой.

Мальчику исполнилось уже больше трех лет, так что длины ножек вполне хватало.

Опустившись на четвереньки на самом краю площадки второго этажа и мелко дрожащими руками вцепившись в основание балясины, крольчонок осторожно-осторожно подогнул одну ногу и потянулся стопой вниз.

Пятка куда быстрее, чем он ожидал, уперлась во что-то твердое.

Все земные существа устроены одинаково: стоит почувствовать под ногами опору, как страх тут же отступает, уступая место чувству безопасности.

Первая удача придала малышу смелости. Все еще судорожно держась за стойку перил, он осторожно — опасливо, но уже с некоторой долей азарта — спустил и вторую ногу.

И снова все прошло безупречно.

Сяо Ю даже замер на мгновение, прежде чем до него дошло: теперь он обоими ногами уверенно стоял на следующей ступеньке.

Чуть ослабив хватку и убедившись, что удерживает равновесие, мальчик выпрямился во весь рост. Огляделся по сторонам — и широко распахнул от изумления глаза.

Он... он смог! Спустился по лестнице — пусть пока всего лишь на одну ступеньку!

Но для маленького крольчонка это был невероятный, грандиозный подвиг!

Дети быстро усваивают новое. Имея за плечами столь успешный опыт, крольчонок продолжил действовать по той же схеме: оттопырив пухлую попку, он сантиметр за сантиметром сползал вниз спиной вперед.

Это заняло целую вечность. Каждый шаг давался с огромным трудом и предельной осторожностью, пока в какой-то момент, вытянув ножку, малыш не обнаружил, что опускаться больше некуда.

Он очутился на первом этаже!

Глазки малыша снова наполнились слезами, но на этот раз — от чистой, неописуемой радости.

Он сумел! Он способен справиться со сложной задачей совершенно самостоятельно, без чьей-либо помощи — пусть даже речь шла об обычной лестнице.

Значит, он вовсе не бесполезный глупенький зайчонок!

Этой ночью в маленьком сердце зародилось совершенно новое желание, совсем не похожее на прежнее — «найти родственника, который бы его любил».

Теперь крольчонок страстно захотел вырасти самым храбрым ребенком на свете. Настолько храбрым, чтобы каждый, глядя на него, восхищенно говорил: «Ну надо же, сразу видно — мамочкин сынок!»

С пылающими от восторга щечками Сяо Ю шлепал босыми ноженками по ковру, спеша к спальне Цэнь Сюньчжи. Ему не терпелось прямо сейчас, сию же секунду похвастаться мамочке, что он научился ходить по лестнице!

Однако у самой двери, занеся ручонку для стука, он вдруг вспомнил строгое наставление Дедушки-осьминога: нельзя без разрешения входить к мамочке, особенно когда наступило время сна.

Ушки и голова крольчонка печально опустились. На душу лег тенью привычный укол разочарования.

Впрочем, к подобным обидам ему было не привыкать.

Одетый лишь в легкую пижамку, босоногий малыш выбрался через задний ход в сад.

Прежде, когда становилось совсем тяжело, он всегда уходил на зеленый холм — поговорить с травами и цветами. Покрывающие склон заросли пурпурной люцерны внимательно слушали его рассказы. Они ждали его, утешали и любили.

Но здесь был совсем иной мир, чужая далекая планета. Здешние бутоны и стебли не понимали его языка.

У него не было права переступить порог спальни новой мамочки, как не было права стать частью этого чужого сада.

Цветы точно так же клонили головки к земле, безмолвно разделяя печаль одинокого ребенка.

Ночная роса обжигала холодом, а лунный свет казался равнодушным и ледяным. Впитывая эту сырость, крольчонок поежился и плотнее обнял себя руками.

***

Проснулся он от кошмара. Трава, служившая ему ложем, вымокла насквозь — то были слезы, пролитые крольчонком во сне.

Сначала ему снилась родная планета Пушистый Шарик и огромная шумная семья.

В том сне мама испекла чудесное морковно-овсяное печенье. Аромат стоял просто упоительный!

Он вместе с братьями и сестрами толпился у стола в ожидании угощения. Совсем крошечные малыши сновали под ногами, едва не сбивая Сяо Ю с ног.

Едва он удержал равновесие, как мама вытащила из печи противень, и вся орава разом кинулась вперед — каждый норовил выхватить самый большой и красивый лакомый кусочек.

Сяо Ю был щуплым и мал ростом, поэтому пробиться сквозь толпу не смог.

Когда череда дошла до него, целых печенюшек уже не осталось — лишь крошки да обломки.

Но Сяо Ю был послушным мальчиком. Он не стал плакать или капризничать: осторожно собрал крошки в ладошку и с удовольствием облизал пальчики.

Пусть печенье и разломалось, зато до чего же вкусное!

Отец, наблюдавший за этой картиной, потрепал его по макушке:

— Сынок, если тебе что-то нужно, ты должен говорить об этом громко. Будешь молчать — никто и не догадается.

Крольчонок тогда только растерянно хлопал глазками.

Чего же он хочет?..

Хотел печенья — и ведь получил его, пусть даже совсем чуточку.

Хотел родительской любви — и ее тоже урвал, хоть и крохотную капельку.

А больше ему ничего и не требовалось. Он ведь всего лишь маленький кролик.

И в этот самый миг лицо отца исказилось жуткой гримасой, превращаясь в физиономию торговца кроликами — того самого злодея, что силой увез его из родного дома! Выставив вперед кандалы, гигантская тень с диким хохотом бросилась на него...

От этого ужаса малыш и очнулся.

Уткнувшись лицом в сгиб локтя, крольчонок отчаянно пытался унять бешено колотящееся сердечко. Он крепко зажал зубами рукав пижамы, чтобы не зарыдать во весь голос, пока горячие слезы молча впитывались в ткань.

Страшно. До чего же страшно...

Как хочется домой! К маме...

Но где же мама?..

Малыш вспомнил слова отца из сна — еще до того, как тот превратился в чудовище: «Если тебе что-то нужно, ты должен сказать сам, а не ждать, пока другие догадаются».

Он поджал ручки и ножки, свернувшись калачиком, точно эмбрион в материнском чреве — лишь бы подарить самому себе хоть капельку тепла.

Чего же он хочет?..

Ему очень хотелось ту большую плюшевую медведицу из гостиной. Она такая огромная и мягкая! Когда медведица обнимала его своими лапами, казалось, будто его держит на руках кто-то из взрослых.

А еще он мечтал о куртке новой мамочки — той самой, которой его укрыли, когда он спал в обнимку с медведем. От нее так замечательно пахло! Даже во сне этот аромат дарил покой, словно новая мамочка непрерывно держала его за ручку.

Вот бы узнать, что это за духи... Тогда можно было бы брызнуть немного на свою одежду — и чувствовать, будто мамочка всегда рядом.

Но больше всего на свете малыш жаждал обрести настоящих родителей.

Вот только... где же они, эти настоящие родители?

Кто его родные люди — мама с папой с планеты Пушистый Шарик или новая мамочка в инвалидном кресле на первом этаже?

Едва успокоившиеся слезы снова застлали взор.

Родные отец с матерью отказались от него и продали работорговцам. Но и новая мамочка тоже не желает его видеть.

Она ни разу ему не улыбнулась, ни разу не обняла и даже собиралась отдать какому-то чужому дяде! А тот дядя тоже не намеревался оставлять малыша у себя — хотел перепоручить кому-то еще.

Взрослые разговаривали, думая, будто ребенок крепко спит. Но он все слышал. Каждое слово.

Он никому не нужен. Ненужный, выброшенный крольчонок.

Может, все дело в том, что он плохой? Или слишком часто плачет?

Отец ведь не раз твердил: никому не сдался плаксивый зайчонок.

Вспомнив эти слова, Сяо Ю торопливо утер слезы кулачками.

Ну конечно! Новая мамочка отворачивается от него только потому, что он вечно распускает нюни!

Нужно сейчас же побежать и сказать ей: Сяо Ю больше никогда-никогда не будет плакать! Сяо Ю станет самым храбрым малышом на свете...

Только бы мамочка... только бы она его не прогоняла!

Перед сном Цэнь Сюньчжи волей-неволей вновь вспомнил вечерний выпуск новостей.

Операторы сняли сюжет с десятка ракурсов — крупным планом, с обзором на триста шестьдесят градусов, без единой слепой зоны. Журналисты словно вознамерились сосчитать каждый волосок на голове самого молодого и легендарного председателя в истории Федерации, лишь бы во всех деталях преподнести его образ миллионной аудитории.

Тогда, мельком глянув на светящийся экран, Сюньчжи увидел безупречно сложенного юношу в строгом костюме. Тот выглядел ослепительно и мужественно, приветствуя толпу с безукоризненно доброжелательной улыбкой.

Каждый, кому выпадала честь встретить его, готов был возвести председателя в ранг божества. У некоторых на глаза наворачивались слёзы — одно лишь рукопожатие господина председателя казалось им высшим благословением, способным мгновенно исцелить от всех болезней, продлить жизнь и принести несметные богатства.

Председатель держался со всеми подчёркнуто тепло. В нём не было надменности, присущей правителям Федерации, — скорее он походил на старшего брата по соседству, вернувшегося домой на праздники.

Глядя на эту идеальную личину, Цэнь Сюньчжи мысленно вынес вердикт из двух слов: «Святоша и лицемер».

Едва ли на свете существовали выражения, точнее описывающие этого мерзавца.

КФС, увидав на экране знакомое лицо, тоже обомлел. Робот никак не ожидал, что, наугад переключив канал, сразу наткнётся на новости, и торопливо выключил панель. Поглядывая на хозяина с нескрываемым трепетом и убедившись, что тот остаётся внешне равнодушным, будто услышал о совершенно чужом человеке, дворецкий немного перевёл дух.

Будучи образцовым и ответственным слугой, КФС обработал внешние раны Сюньчжи, отсчитал вечернюю дозу таблеток, налил стакан воды идеальной температуры и строго проследил за тем, чтобы тот, кто так упорно сопротивлялся лечению, проглотил всё до последнего лекарства.

Да-да, Сюньчжи пытался прятать таблетки.

И если не стоять над ним от начала и до конца, этот вполне «взрослый и разумный» хозяин был способен на всё.

Пока они были заняты этой нешуточной борьбой — между «Да со мной всё в порядке, мне незачем это пить!» и «Нет, господин, вы обязаны, не смейте отказываться от лечения!» — ни тот, ни другой не заметили хрупкую, щуплую фигурку, долго простоявшую за дверью.

***

Уснуть Цэнь Сюньчжи так и не смог.

Возможно, дело было в том, что онемевшая нижняя часть тела делала верхнюю половину вдвое чувствительнее к любым прикосновениям и боли.

В прежние времена он бы даже не заметил таких пустяков, как синяки да ссадины.

Но сейчас мелкие раны изводили его, выматывали, не давая сомкнуть глаз. Он беспокойно ворочался, постанывая и опасаясь задеть ушибленные места.

Всё тело пронизывала боль.

Но где именно болело — он и сам не мог понять.

Нащупав на ночном столике обезболивающее со снотворным эффектом, Сюньчжи проглотил максимальную дозу, точно сладкую конфету.

Из-за длительного приёма лекарств его организм выработал к ним стойкое привыкание: доза, способная свалить с ног крепкого взрослого мужчину, погрузила его лишь в зыбкую, тревожную полудрёму.

И то ненадолго.

Годы, проведённые в армии и на полях сражений, приучили его всегда оставаться начеку. Даже во сне его нервы оставались натянуты, словно струна, готовые отозваться на любой подозрительный шорох.

Тело уже очнулось, но разум ещё блуждал в полусне.

Подсознание Сюньчжи, привыкшего к многолетнему одиночеству, твердило: в этом доме нет и не может быть никаких посторонних шагов. Бесшумный робот-дворецкий никогда не стал бы тревожить его в часы отдыха.

А значит, в дом проник чужак.

Распахнув глаза, Цэнь Сюньчжи увидал у изголовья кровати тёмную, неподвижную тень.

Она отбрасывала на стену силуэт, напоминающий рогатое чудовище.

Многолетняя привычка заставляла его каждую ночь держать под подушкой пистолет. Встрепенувшийся инстинкт заставил Сюньчжи мгновенно вскинуть оружие, наводя ствол на цель...

Лишь выпрямившись на постели, он осознал: тёмный силуэт... как-то слишком мал.

Прижавший к груди подушку крольчонок оцепенел от ужаса, глядя прямо в чёрное жерло ствола.

***

Всего несколькими минутами ранее маленький кролик, плакавший в одиночестве в садике, внезапно уловил... ментальный всплеск.

Для Сяо Ю это было совершенно незнакомое чувство.

По природе своей вислоухие кролики могли налаживать связь лишь с растениями. Ни о каком контакте с высшими разумными существами не могло быть и речи — по крайней мере, за первые три года жизни малыш ни с чем подобным не сталкивался.

Однако прямо сейчас Сяо Ю чётко ощущал чьи-то мысли, эмоции, тонущее в тумане сознание, из которого пробивались бесконечные нити боли.

Ушастый малыш настороженно приподнял ушки. В воздухе, невидимо для глаза, навострился каждый пушистый волосок, пытаясь поймать этот слабый, угасающий сигнал.

Наконец он определил источник.

Импульс исходил из хозяйской спальни на первом этаже.

Крольчонок твёрдо решил быть храбрым. Если мамочке плохо, он просто обязан прийти на помощь!

И всё же душевная робость давала о себе знать. Сяо Ю взобрался на диван в гостиной и крепко обнял ту самую подушку, о которой КФС говорил, что она больше всего нравится Цэнь Сюньчжи.

Так он хотел придать себе храбрости, а заодно подарить её мамочке, когда придёт.

Сам малыш, лишённый чувства безопасности, давно мечтал о собственной мягкой игрушке или подушке, но у него никогда ничего подобного не было.

Судя по себе, крольчонок был свято уверен, что мамочке она тоже очень нужна.

И вот теперь кроха стоял на пороге спальни, судорожно сжимая диванный валик, и испуганно хлопал глазами.

Он никогда прежде не видел оружия и понятия не имел, для чего нужна эта чёрная железка.

Но кроличье чутьё подсказывало: перед ним смертельная опасность.

Куда страшнее пистолета был взгляд взрослого.

Взгляд настоящего воина, сошедшегося с врагом: твёрдый, хладнокровный и... беспощадный.

Малыш вырос на планете Пушистый Шарик, где все жители, как и сама планета, были кроткими, мягкими и не ведали злобы.

Даже когда сёстры недолюбливали его, никто и никогда не смотрел на него с такой лютой ненавистью.

Сложилось впечатление, будто он — вредитель на люцерновом поле, которого нужно немедленно уничтожить.

Мамочка хочет его съесть?

Его... сейчас съедят?

Если это мамочка...

Малыш замер как вкопанный, даже не сообразив, что нужно бежать. Он окончательно потерял дар речи.

Первым опомнился Цэнь Сюньчжи. К счастью, он не успел спустить курок — иначе случилось бы непоправимое.

Тяжёлый вздох вырвался из его груди. Он опустил оружие, но от резкого перехода от смертельного напряжения к разрядке в голове отозвалась дикая боль.

Превозмогая её, Сюньчжи постарался не показать виду, хотя смотреть в блестящие от слёз глаза ребёнка у него не было сил.

Кажется, он до смерти напугал этот крохотный комок.

Любой нормальный человек в такой ситуации попросил бы прощения: дескать, извини, я не хотел, не бойся; а лучше прижал бы к себе и успокоил.

Но «прощение» в исполнении генерала Цэня звучало как хриплое, холодное предостережение:

— Впредь не заходи ко мне в комнату по ночам.

Ещё мгновение назад чары страха сковывали Сяо Ю, а теперь он словно ожил, медленно и удивлённо моргнув.

Впредь...

Глазки малыша вдруг вспыхнули радостным светом.

Значит, будет это самое «впредь»?

Значит, он останется жить здесь?

Мамочка... хочет, чтобы он был рядом?!

Стоило Сюньчжи подняться с кровати, как у плинтуса автоматически зажглась светодиодная лента, заливая комнату мягким, тёплым светом.

Благодаря этому генералу открылась вся гамма сменявшихся на мордашке крольчонка чувств.

Замешкавшись, Сюньчжи лишь через секунду понял, что его фраза прозвучала двояко.

Следовало взять свои слова обратно. Или объяснить.

Но, встретившись взглядом с фиолетовыми глазами, он почувствовал, как горло перехватило спазмом.

За всю жизнь Цэнь Сюньчжи не ведал страха. Даже когда он сталкивался лицом к лицу с гигантскими инопланетными монстрами, когда падали сражённые товарищи, а за спиной не оставалось подкрепления, он ни на шаг не отступал.

Но сейчас он испугался этого чистого, доверчивого взгляда.

Испугался, что этот взгляд вновь и вновь будет оживлять в памяти призраков прошлого.

Испугался, что его собственная трусость вылезет наружу.

Сяо Ю, обнимавший подушку ростом с пол себя, робко сделал шаг через порог. В его тоненьком, детском голоске звучали нескрываемый восторг и надежда:

— Мамочка...

Опять.

Цэнь Сюньчжи инстинктивно нахмурился:

— Не называй меня так.

Это обращение было ему противно — и дело вовсе не в путанице полов, а в том, что за ним кроилась безусловная привязанность.

У этого ребёнка явно развился синдром утёнка, а Сюньчжи панически боялся пускать кого-либо себе в душу.

— М...

Малыш приоткрыл рот, издал короткий, растерянный звук и тут же умолк, вспомнив строгий тон взрослого. Он лишь хлопал огромными глазами, глядя на него снизу вверх.

Страх улетучился, а надежда засияла с новой силой.

Вот только смысл этой надежды слегка изменился.

Сюньчжи тоже понял: он так и не сказал крольчонку, как к нему обращаться.

Обычно к нему обращались по воинскому званию — во флоте, по должности — в пограничной инспекции, а некоторые попросту звали сэром Цэнем.

Поскольку ближнего круга у него давно не осталось, никто не называл его просто по имени.

Тем временем малыш искренне пытался решить сложную задачу.

Если мамочка запрещает называть его мамочкой, то как тогда?

Папочка?

Или дядя?

В представлениях крохи папочка был лишь приложением к мамочке: нет мамочки — нет и папочки.

А дядя...

Хоть дядя Баран и велел называться так, но новая мамочка выглядела такой молодой и красивой, что «дядя» звучало как-то слишком старо.

(Пусть называть «мамочкой» запретили, статус его в сердце Сяо Ю оставался незыблемым!)

Если ни один вариант не подходит, то как же...

О!

Крольчонок решил, что нашёл идеальный вариант. Сжав кулачками подушку, он снизу вверх посмотрел на Сюньчжи лучистыми глазами и едва слышно пролепетал:

— Братик?

Слово прозвучало совсем тихо. В ночной тишине оно пролилось нежным, мягким звуком, точно шаг по пушистому хлопку.

Но для Цэнь Сюньчжи оно отозвалось больнее, чем удар пули.

Он застыл.

Кровь в жилах точно застыла, перед глазами потемнело, а из груди будто вырвали душу.

Увидев, как взрослый внезапно поник и ослабел, малыш испугался. Сяо Ю и думать забыл о прежнем страхе — выронив подушку, он бросился к Сюньчжи, вглядываясь в его лицо с глубокой тревогой:

— Бр... братик, ты...

Договорить он не успел. Взрослая ладонь мёртвой хваткой сжала его худенькое запястье, словно стальные тиски, не давая шевельнуться.

Подняв взгляд, крольчонок встретил тёмный, захлёстнутый бурей эмоций взор:

—... Не надо. Никогда... больше не называй меня так.

Эта фраза походила на недавнее «Не заходи ко мне в комнату по ночам», но интонация была совершенно иной.

Первое было приказом. Предостережением.

А второе...

Трёхлетний малыш, пусть ещё неразумный, обладал чуткой душой. В этих словах, прерывавшихся трижды, он явственно услышал мольбу.

Сюньчжи сжимал его ручонку вовсе не от ненависти или отвращения.

Ему было больно.

Сяо Ю уже видел подобное — сегодня раньше, когда крался у дверей хозяйской спальни и украдкой заглядывал внутрь. Он видел Цэнь Сюньчжи в состоянии глубочайшего упадка, гораздо более страшного, чем обычное уныние или печаль. А потом, в саду, от него исходили точно такие же колебания.

Мамочке очень больно.

Так подумал малыш.

«То, что я почувствовал... это ведь мамина печаль?»

Новая мамочка редко касалась его сама. И хотя они лежали под тёплым одеялом, рука её была ледяной.

Через соприкосновение кожи малыш ещё отчётливее ощутил волны ментальной энергии Цэнь Сюньчжи, считав эмоции, присущие взрослым. A затем испугался до слёз, захлебнувшись кипящей, клокочущей злобой — всепоглощающей ненавистью человека к самому себе.

«Ой, нельзя плакать!»

Если всё время реветь, новая мамочка прогонит его.

Зайчонок торопливо вытер глаза свободной ручонкой.

Но усилия оказались напрасными. Слёзы текли и текли беспрерывным тёплым ручьём.

Он замер в замешательстве, и лишь мгновение спустя до него дошла причина. Он плакал не от страха и не от боли. Просто Цэнь Сюньчжи через их прижатые ладони непрерывным потоком передавал ему весь негатив, что годами прятал в самых тёмных глубинах души.

Иными словами, плакать на самом деле хотел не ребёнок, а взрослый.

Предки сайсеналинцев происходили из того же корня, что и человечество, однако их ментальная энергия не достигла столь высокого уровня развития. В Федерации отсутствовала развитая система духовных питомцев и целителей. Большинству при травмах или разрушении ментального поля приходилось лишь терпеть, надеясь на силы собственного организма.

Цэнь Сюньчжи обладал редким среди сайсеналинцев высоким уровнем ментальной энергии. Во время битвы с инопланетными монстрами его психика пострадала не меньше, чем тело. Эффективного лечения так и не нашли, поэтому ему приходилось глушить симптомы анксиолитиками и антидепрессантами, от которых было мало толку.

Эти препараты предназначались для борьбы с психологическими расстройствами, однако проблемы с психикой и повреждения ментального поля — вещи не тождественные. Впрочем, в Федерации, где не существовало профессиональных психотерапевтов и профильных ведомств ментального здоровья, эти понятия постоянно путали.

Цэнь Сюньчжи не слишком заботили подобные тонкости. Его душевное состояние было столь же разрушенным и паршивым, как и ментальное поле. Психиатр однажды предупредил его: нельзя постоянно подавлять эмоции. Вспышкам аффекта нужен разумный выход, иначе они, как нарыв, будут разрастаться, пока всё не закончится катастрофой — уничтожить других или сгубить себя, грань здесь крайне зыбка.

Сюньчжи лишь равнодушно усмехался. Выплеснуть? Чем? Ему, калеке и никчёмному обрубку, с кем-то подраться? Заняться обжорством? Или спустить состояние на сплошные покупки?

В его холодном, рациональном до жестокости разуме никогда не существовало понятия «выплеск».

Поэтому он не умел плакать.

Душа Сюньчжи словно раскололась надвое: одна половина корчилась в муках очередного приступа, а вторая отстранённо наблюдала со стороны. Это происходило не впервые. Каждый раз он уподоблялся врачу за защитным стеклом, который с меланхоличной жалостью и иронией смотрит на беснующегося в палате безумца — самого себя.

... Но в этот раз всё пошло иначе.

В безбрежном, густом и смолянистом море страдания, у самого берега, сжался крошечный силуэт. Малыш из всех сил цеплялся маленькими ручонками, пытаясь вытащить тонущего.

Какая нелепая попытка. Спасти его!

Сколько в этом зайчонке веса? Поднимешь одной рукой, лёгкий, точно плюшевая игрушка. И ладошки крошечные — взрослый легко скроет обе его ручки в кулаке. Хрупкий травоядный зверёк, который за ужином едва мог поднять поднос с тарелкой. И эта кроха, это нежное, беспомощное создание действительно возомнило, будто способно вытащить из трясины взрослого человека, давно потерявшего всякую волю к жизни?

Глупые мечты.

ПТСР — это медленное удушье, погружение на дно.

Сюньчжи непрерывно бил озноб. Взгляд утратил фокус, а в некогда чистых глазах набухли жуткие багровые прожилки. Он уходил всё глубже, вода смыкалась над головой, перекрывая последний глоток воздуха.

Зайчонок совсем растерялся перед внезапным приступом взрослого. Он пролил за него море слёз, но вытирать их было бесполезно — они текли, словно из сломанного крана. Ребёнок инстинктивно позвал, пытаясь вернуть его обратно, выманить из замкнутого лабиринта боли.

— Мамочка...

Малыш дрожал, всхлипывая. Глотая слёзы, он подполз к самому краю и протянул лапки. Холодные волны захлёстывали край его одежды.

— Мамочка...

И отлив начался. Море отступило, испарившись без следа.

Этот тихий, тоненький детский голос прозвучал подобно семечку, принесённому птицей издалека, и упал на выжженную, бесплодную землю Цэнь Сюньчжи. Там, где никто из них не мог видеть, его угасающая, израненная ментальная энергия получила долгожданную, спасительную влагу. Почти засохшие, гнилые ветви психического поля с жадностью потянулись к этой чистой, сладкой целебной силе.

Сюньчжи встрепенулся. И действительно вырвался из удушающей пучины.

Он моргнул, и размытый, беспросветно-чёрный мир начал медленно обретать чёткость.

Сяо Ю вытирал слёзы, а его кроличьи глазки совсем покраснели. Малыш решил, что плач прекратился потому, что он сам проявил усердие, и не догадывался: эмоциональный фон взрослого просто пришёл в норму.

Мальчик заметил, что теперь не мамочка сжимает его ладошку, а он сам обеими руками обнимает её за руку.

Сюньчжи смотрел на него. Но в его взгляде больше не было прежней мёртвой пустоты. В нём снова пробивалось то, что так нравилось малышу: за внешней холодной оболочкой пряталась глубокая, затаённая нежность.

Сяо Ю замер. Неужели мамочка вернулась? Услышала его зов и пришла назад?

Другого объяснения не находилось, и личико зайчонка озарилось радостью. Он всё-таки полезный малыш!

Не успел кролик понаслаждаться гордостью, как его ноги оторвались от матраса:

— Ой?!

Взрослый без лишних разговоров сгреб малыша в охапку и засунул под одеяло.

Ладно. Раз уж от этого зверька столько пользы... сгодится в качестве живого успокоительного.

***

Первые лучи утреннего солнца проникли в спальню одновременно с КФС.

Робот бесшумно въехал в комнату на своих роликах, но едва взглянул на кровать, как его реалистичное искусственное лицо застыло от изумления.

Цэнь Сюньчжи, который обычно просыпался от малейшего шороха, крепко спал. Он лежал на боку в расслабленной, естественной позе, а не свернувшись тугой пружиной, готовой мгновенно распрямиться для удара.

И что самое невероятное — малыш, который, казалось бы, должен был спать в гостевой на втором этаже, лежал в его объятиях!

Да ещё и в хозяйской постели!

Молодой господин не просто не прогнал зайчонка, а прижимал его к себе изо всех сил — точно редчайшее сокровище, единственный источник жизни или последнюю соломинку, за которую цепляется утопающий. Он полностью укрывал ребёнка своим телом, изогнувшись защитным куполом. КФС не сомневался: попробуй он сейчас забрать малыша, и сработает боевой рефлекс — хозяин выхватит оружие не задумываясь.

Малыш уже проснулся. Из-под одеяла выглядывала розовая мордочка; он часто-часто моргал блестящими глазками и беззвучно шевелил губами, показывая роботу: «Доброе утро, Сиси!».

Звуки колёс робота-дворецкого были неслышны для сайсеналинцев, но попадали аккурат в диапазон слуха вислоухого кролика. Сяо Ю услышал КФС ещё у двери.

Впрочем, разбудил его не Дедушка-осьминог, а жара.

Зайчонок проснулся раньше — ему стало слишком тепло. Но это чувство ему нравилось. Раньше, когда в семье было много братьев и сестёр, об отдельной кровати никто и не мечтал. Вся кроличья орава ютилась в одном мягком гнезде. Там утыкались носиками в бока, цеплялись лапками, тёрлись ушками.

В той тесноте всегда было шумно, жарко и уютно, а воздух пропитывался парным молочным запахом маленьких крольчат. Эта близость давала малышу, оказавшемуся вдали от дома, чувство защищённости.

К тому же... его обнимала сама мамочка!

От мамочки веяло теплом и особым, чудесным ароматом.

Маленькие крольчата пахли молоком, а те, что постарше — братья, сёстры, папа и мама — пахли свежей люцерной и сухой пшеничной соломой. Вся планета Пушистый Шарик пропиталась этим чистым, солнечным духом.

Но Цэнь Сюньчжи пах иначе.

Сяо Ю не знал, что это за запах. На аромат обычных двуногих он походил мало — торговцы кроликами и дядя Лян Ши пахли совсем по-другому, не говоря уже о дедушке-роботе.

Поэтому малыш решил: так пахнет только его мамочка.

Угу, очень вкусно!

Ему так нравилось обниматься, так нравилась мамочка!

... Вот только объятия были настолько крепкими, что Сяо Ю уже едва мог дышать.

Когда дыхание зайчонка оказалось под угрозой, КФС наконец решил вмешаться. Он чинно сложил манипуляторы на груди, прокашлялся и поставленным баритоном, словно оперный певец, пропел:

— *Morning, Sir!*

Он даже использовал академическое бельканто.

Этот раскатистый возглас выхватил Цэнь Сюньчжи из глубин сна.

Слух вернулся раньше полного сознания. Распознав знакомый голос преданного слуги, Сюньчжи не стал на автомате выхватывать пистолет.

Он открыл глаза и встретил обеспокоенный взгляд КФС. Робот расплылся в широкой улыбке:

— Молодой господин, как вам спалось?

К Сюньчжи постепенно возвращалась способность рассуждать.

Спалось... невероятно хорошо.

Если не брать в расчёт вечернюю тоску и ночной инцидент, то всю вторую половину ночи его не мучили ни кошмары, ни внезапные пробуждения. Он проспал без сновидений до самого утра.

Сюньчжи уже и не помнил, когда в последний раз спал так крепко. Точно не после ранения, и уж тем более не на фронте.

Почему так вышло?

Разум соображал с трудом. Пока что-то в его объятиях не шевельнулось.

Сюньчжи опустил взгляд и обнаружил, что мальчик, которого он всю ночь использовал вместо диванной подушки, осторожно повернулся и снизу вверх смотрит на него.

Щёчки румяные, глаза сияют, а длинные кроличьи уши радостно трепещут.

... Стоп.

Неужели он всю ночь проспал в обнимку с этим зайчонком?

Для Цэнь Сюньчжи это было немыслимо.

Он, терпеть не созревавший чужих прикосновений и откровенно недолюбливавший детей, вдруг... Как такое вообще возможно?

Первым делом Сюньчжи возрился на КФС. Он отлично помнил недавний сговор робота с малышом.

Робот словно угадал его подозрения и виновато замахал металлическими клешнями:

— Молодой господин, вы же знаете, ночью я стою на подзарядке в гибернационной камере!

Это звучало убедительно. Хотя аккумуляторы КФС отличались высокой емкостью, при первой возможности он регулярно заряжался для более стабильной работы.

Если не робот, то неужто сам зайчонок?

Да ну, бред. Такую хрупкую кроху он может сцапать одной рукой...

Знакомый мысленный образ.

Цэнь Сюньчжи замер. Память хлынула буйным потоком.

Значит... это действительно он сам, своими руками притащил малыша к себе в постель?

Всплывали всё новые обрывки.

Сяо Ю, цепляющийся за его рукав.

Сяо Ю, отчаянно зовущий его раз за разом.

Сяо Ю и слёзы, блестевшие в его глазах.

***

В конце этих воспоминаний подозрительно смутное и уязвимое состояние наконец улеглось. Цэнь Сюньчжи мысленно оценил уровень своей ментальной энергии и с изумлением обнаружил: она находилась в самом стабильном состоянии за весь последний год.

До нормы было всё ещё далеко, однако для ментального поля, пережившего столь тяжелейшее ранение, подобный покой был редчайшим чудом.

И всё благодаря этому ушастому заморышу?

Насколько он знал, раса вислоухих кроликов вообще лишена ментальной энергии и непригодна на роль духовных питомцев, в отличие от человеческих особей.

Где же кроется разгадка? В голосе? В физическом контакте? Или это обычное совпадение?

Цэнь Сюньчжи погрузился в раздумья, когда до него донёсся тоненький, сонный голосок.

Заспанный крольчонок протирал кулачками глаза:

— Доброе утро, ма...

Затем вовремя опомнился, вспомнив, что «мамочкой» звать запрещено.

«Братом» тоже нельзя — вчерашняя вспышка взрослого это наглядно доказала.

Сяо Ю замер в замешательстве: как же тогда обращаться?

Цэнь Сюньчжи сделал вид, будто ничего не слышал, и сгреб ребенка за шкирку:

— Вставай.

Вчера перед приездом Лян Ши специально заскочил в детский магазин и купил несколько комплектов одежды — например, вот этот небесно-голубой домашний костюмчик с капюшоном-динозавриком.

Внезапный полет в воздухе вместе с пышным динозавровым хвостом лишил малыша всякого равновесия. Крольчонок испуганно заболтал ножками, издавая жалобные писки.

КФС погладил свою искусственную бороду:

— Мой информационный реестр подсказывает: у древних людей бытовало выражение «У самца лапки дёргаются, у самки глазки щурятся». Судя по этому правилу, наш малыш — кролик-самец. Мальчик!

Цэнь Сюньчжи смерил его тяжелым взглядом:

—... Ты что, раньше этого не видел?

КФС почесал затылок:

— Да он же миленький такой, поди разбери! К тому же я никогда не изучал, как определять пол у кроликов...

Цэнь Сюньчжи только молча зажмурился.

Пока они разговаривали, Сяо Ю всё ещё перепуганно извивался. Поняв, что терпение хозяина на исходе, КФС поспешно забрал кроху.

Он привычным движением похлопал малыша по спине:

— Ну-ну, всё хорошо, тихо-тихо, мой хороший...

Дедушка-осьминог был очень добрым. Но мальчик всё равно испуганно косился на человека, к которому привязался куда сильнее.

Тот, кто остался на кровати, уткнулся лицом в ладони, и голос его прозвучал глухо и невнятно:

— Выйдите оба.

Он не хотел поднимать головы, не хотел, чтобы кто-то видел смятение и растерянность на его лице.

А затем услышал, как уходящая парочка шепчется у самой двери.

— Мама злится на Сяо Ю?

— Вовсе нет. Молодой господин просто стесняется.

— Стесняется?

— Ага. Люди всегда стесняются, когда рядом тот, кто им нравится. Удивительно, правда? Видишь, ты очень нравишься молодому господину, раз он даже взял тебя к себе в кровать! Но теперь он проснулся и смутился, поэтому нам лучше уйти.

— Я тоже люблю маму!

— Ну вот и ладненько. Тебе стесняться не надо, пусть молодой господин постесняется в одиночестве.

— О-о...

Цэнь Сюньчжи, которого без его ведома записали в смущённые юноши:

—...

Ему определенно пора устроить чистку этим двоим заговорщикам.

***

— На самом деле, это вполне возможно.

Сидевшая напротив психотерапевт слегка подалась вперёд. Её поза выражала расслабленность, а в глазах читалась искренняя забота.

— Господин Цэнь, не могли бы вы поделиться подробностями?

Кристин была личным психотерапевтом, назначенным Цэнь Сюньчжи Флотом Федерации. До сегодняшнего дня она не видела его почти год — катастрофически недисциплинированный и трудный пациент.

С профессиональной точки зрения Цэнь Сюньчжи представлял собой редчайший случай. Исследование и лечение его состояния могли бы внести огромный вклад в работу Кристин и в психотерапию в целом.

С личной же... Во время битвы с инопланетными монстрами флот под его командованием спас её близкую подругу. И Кристин, и её подруга испытывали к нему глубочайшую благодарность и уважение.

С какой стороны ни глянь, Кристин отчаянно хотела помочь Цэнь Сюньчжи вырваться из беспросветной тьмы, хотя лучше любого другого понимала, насколько это сложно.

За последний год все остальные пациенты регулярно приходили на приёмы, и лишь Цэнь Сюньчжи не появился ни разу.

Кристин пыталась связаться с ним лично, подавала рапорты командованию, но ни её собственные просьбы, ни давление со стороны высших офицеров Флота не принесли результатов. Цэнь Сюньчжи наотрез отказывался от лечения.

Когда пациент не идёт на контакт, даже самый гениальный врач бессилен. Оставалось лишь в душе желать ему добра.

Поэтому, когда Цэнь Сюньчжи сам выставил запрос на встречу, Кристин обомлела и тут же отменила остальные записи, чтобы освободить для него время.

В кабинете царил полумрак, мягко курился успокаивающий фимиам. Смесь мирры и сандала источала давний, умиротворяющий аромат, похожий на далекий колокольный звон в древнем храме.

Военная косточка не позволяла Цэнь Сюньчжи вальяжно откинуться на спинку глубокого кресла, как это делали другие пациенты; спина его оставалась натянутой струной.

Брови были крепко сдвинуты, а игра света и тени придавала его молодому, красивому лицу следы глубокой усталости.

— В тот день у меня... случился приступ тревоги.

Этим нейтральным словом Цэнь Сюньчжи вскользь описал всю муку посттравматического шока.

— Но он позвал меня. И... коснулся моей руки.

Кристин заговорила мягко, направляя его:

— И вам не было противно его прикосновение, верно?

Цэнь Сюньчжи выглядел озадаченным:

— По идее... я должен был испытать отвращение. Но я действительно его не оттолкнул.

— И что было дальше? — В голосе и взгляде врача звучало ободрение.

— А дальше... меня отпустило. — Цэнь Сюньчжи опустил глаза, в его голосе проскользнула тень изумления. — Раньше это никогда не происходило так быстро.

Врач досконально знала его историю. Когда у него начинался приступ, самым действенным средством всегда оставалось внешнее вмешательство — например, инъекция сильных седативных.

Если же он пытался справиться сам, на это уходили долгие часы адской муки. По словам самого Цэнь Сюньчжи, это было «словно заново переживать собственную смерть».

Но в этот раз всё сложилось иначе.

Он не просто мгновенно пришёл в себя, но и практически не ощутил привычного кошмара.

Когда он уже готовился тонуть в удушающей бездне, крошечные мягкие ручки обхватили его локоть и ласково вытолкнули на поверхность.

Такое слабое существо.

Но оно сумело сделать то, что оказывалось не под силу даже взрослым — включая самого Цэнь Сюньчжи.

— Я поняла вашу мысль, господин Цэнь. Вы полагаете, что этот... кто-то способен оказывать благотворное влияние на вашу ментальную энергию и психологическое состояние?

—... Да. Не знаю, связано ли это с его расой, — ответил Цэнь Сюньчжи. — После того случая я проверил своё ментальное поле. Динамика действительно позитивная.

Строго говоря, исцеление ментальной энергии выходило за рамки специализации Кристин, но среди офицеров Федерации, направляемых к ней, у многих были повреждены и психика, и ментальная сфера, так что ей пришлось освоить смежные дисциплины.

Ментальная энергия — материя крайне сложная: одновременно субъективная и объективная, ощутимая и неуловимая.

То, что присутствие доверенного существа помогло Цэнь Сюньчжи расслабиться, было абсолютно естественно. Но вот способность трансформировать само ментальное поле... На такое мало кто способен, особенно в Федерации Сайсеналин, где квалифицированных ментальных целителей практически не осталось.

Кристин изумлённо спросила:

— Если это возможно, могу я взглянуть на этого господина?

Цэнь Сюньчжи слегка нахмурился.

Это мимолетное движение не укрылось от взгляда Кристин, и она тут же добавила:

— Разумеется, если вы считаете это неуместным...

— Нет, — пояснил Цэнь Сюньчжи. — Дело не в неуместности. Просто... это не совсем «господин».

Разговаривая, он всегда использовал местоимение мужского рода, хотя у сайсеналинцев существовали и другие гендерные формы.

Кристин терпеливо ждала продолжения.

— Это не взрослый, — Цэнь Сюньчжи глубоко вздохнул. — Это ребёнок.

Тот самый ребёнок из категории тех, кого он всю жизнь терпеть не мог, недолюбливал и обходил за три версты.

Крошечный малыш, с которым он в обнимку мирно проспал всю ночь.

И одновременно — секрет, о котором никому нельзя знать.

***

В итоге Цэнь Сюньчжи так и не согласился на просьбу Кристин.

Конечно, доктор была прекрасным человеком, но укрывательство вислоухого кролика, как и соучастие в этом, считались в Федерации тяжким преступлением.

Он не мог ни довериться малознакомому врачу, ни подставить невиновного человека под удар.

Кристин отнеслась к этому с пониманием и на прощание попросила обращаться к ней в любое время, как только он будет готов.

Переход из полумрака приемного кабинета под яркое солнце требовал времени.

Цэнь Сюньчжи прикрыл глаза, ощущая на лице ласковые лучи светлого дня. В глубине души он подумал, что этот мир всё ещё хранит к нему каплю милосердия.

Лян Ши, Кристин и даже робот, собранный по его специальному заказу...

Все они искренне желали ему помочь. Он знал это.

Вот только они были похожи на едва различимый мерцающий свет далеких звёзд за беспросветным саваном туч — как ни старайся, им не разогнать тьму, въевшуюся в душу за долгие годы.

А сам он так и оставался на том берегу реки, равнодушно взирая на бурлящий поток, готовый унести всё на своем пути. И не делал ни единой попытки узнать, можно ли перебраться на противоположный берег.

Выйдя из клиники, Цэнь Сюньчжи направился на службу.

Заслуженные военачальники в период послевоенного восстановления имели полное право посещать психотерапевта в любой момент, даже в рабочие часы, и никто не смел их удерживать или беспокоить.

Это была привилегия и дань уважения от Федерации тем, кто проливал кровь за родину.

И хотя существовали регламентированные рамки по частоте приёмов, Цэнь Сюньчжи, не бывавший у врача целый год, точно ничего не нарушил.

Начальник Инспекционного бюро Цэнь со спокойной совестью прогулял полдня, а вернувшись в Пограничную инспекцию, увидел своего секретаря, в панике метавшегося у дверей кабинета.

Молодой парень при виде начальника выдохнул с таким облегчением, словно перед ним предстал спаситель:

— Начальник Цэнь! Там... председатель Пограничного трибунала Санкс у вас в кабинете!

Цэнь Сюньчжи мрачно сдвинул брови.

Старый лис всё-таки припёрся искать неприятностей.

Председателю Пограничного трибунала Санксу исполнилось сорок. Маленькие, хитрые глазки-щелочки смотрели на мир с вечным прищуром, будто ни одно нарушение устава не могло укрыться от этого взора: один глаз прижмурит, другим смекает — во всём искал личную выгоду.

Он развалился в кресле, принадлежавшем Цэнь Сюньчжи, вольготно закинув ногу на ногу, и беззастенчиво разглядывал хозяина кабинета. Словно Инспекционное бюро было не равным по статусу ведомством, а его личной вотчиной.

Да, Цэнь Сюньчжи был прикован к инвалидной коляске и в рабочем кресле не нуждался. Но подобная дерзость всё равно переходила всякие границы.

— Ох, начальник Цэнь, наконец-то вы изволили вернуться! Еле дождался!

Санкс принялся заводить зубы: фальшивое сочувствие, еле прикрытая язвительность, плоские подколки и ядовитые намёки. Суть сводилась к одному: он подозревал, что Цэнь Сюньчжи утаил от Судебного трибунала нечто ценное.

Сюньчжи молча сидел в коляске, пропуская болтовню мимо ушей. Ни выражение его лица, ни поза не изменились — безмятежное спокойствие граничило с абсолютным равнодушием.

Санкс знал: этот человек непробиваем, спорить с ним — только горло драть.

Он наигранно вздохнул:

— Сяо Цэнь, пойми меня правильно. Я ведь знаю твою ситуацию. Если не цепляться к мелочам, всем жить станет проще, не думаешь?

Сюньчжи смерил его холодным взглядом:

— И кто же из нас цепляется к мелочам, господин председатель?

— Ну загнул! — Санкс с важным видом погладил подбородок, словно там росла пышная борода. — Это называется не «цепляться», а исполнять закон и долг. Согласен?

— Как скажете.

Внешне Сюньчжи оставался бесстрастным, но в голове уже крутились вычисления.

Тогда, во время перехвата звездолёта с контрабандными вислоухими кроликами, капитан и старпом, зачуяв неладное, бросили судно и сбежали за пределы юрисдикции Федерации. Последний раз их засекли у туманности Риф Дьявола — на ничейной земле.

Эта зона на стыке четырёх квадрантов славилась хаотичным рельефом, глухими помехами и сбродом со всей галактики. Каждая планета там принадлежала пиратам или бандам.

Срезать через туманность — самый быстрый путь между квадрантами. Для дельцов, нечистых на руку, экономия времени и топлива перевешивала любые риски. Но обычные торговцы редко возвращались оттуда: корабли тонули в «Рифе Дьявола», словно разбившись о козни дьявола.

С другой стороны туманности лежала Первая Человеческая Империя — величайшая держава в исследуемом космосе. Даже самые отчаянные пираты не смели соваться к её рубежам.

Сайсеналин поддерживал с Империей дружественные отношения, а потому действовать очертя голову было нельзя. Чтобы поймать беглецов, требовалось направить запрос в Межзвёздный союз, получить разрешение пограничной службы Империи и провести совместную операцию под контролем Союза.

Процедура тонула в бюрократии. Пока первый этап пройдёт согласование, преступники успеют сменить лица и раствориться в бездне.

Большинство государств прекращали поиски, как только подозреваемые скрывались в Рифе Дьявола.

К тому же поимка беглецов вовсе не входила в обязанности Пограничной инспекции. Сюньчжи и его люди были просто «досмотрщиками» — их дело просканировать груз да заполнить бумаги, эдакий живой рентген.

На том корабле, помимо вислоухого кролика, нашлось немало дряни. Сюньчжи велел Лян Ши зафиксировать всё, кроме ушастого малыша, и передать отчёт в Судебный трибунал.

Лян Ши сумел зубы заговорить заместителю председателя Чэн, но старого лиса Санкса провести не удалось. Впрочем, прямых улик у Санкса не было, иначе он не ограничился бы ядовитыми словечками.

Прищурившись так, что глаза превратились в узкие щелочки, Санкс поднялся и на прощание ткнул в сторону Сюньчжи пальцем, глумливо ухмыльнувшись:

— Уважаемый начальник Цэнь, доблестный генерал-майор, великий командующий... Не забывайте, благодаря кому вы уселись в это кресло. Если бы не тот человек...

Фраза оборвалась на полуслове.

Сюньчжи даже не подумал встать или ответить. Он проводил гостя молчаливым взглядом.

Когда Санкс ушёл, дверь кабинета осталась приоткрытой. Порыв сквозняка донёс из коридора шёпот подчинённых:

— Говорил же, они сцепятся!

— Ну у нашего председателя и язык... Наш начальник против него слабоват.

— Слушайте, сэру Цэню надо просто найти властную женщину, жениться и уйти на покой — сидеть дома, воспитывать детей...

— Да ладно вам, мы же обсуждали, способен ли он вообще... после ранения-то...

— Ха-ха-ха!

— А по-моему, заместительница Чэн отлично бы подошла. Да только ей Лян Ши подавай.

— Зачем за него переживать? С такой рожицей он кого угодно уложит.

— И толку с его красоты? Калека же. Я бы лучше за страшного деда пошла, чем за инвалида.

— Потише ты!

— Да брось, откуда, по-вашему, у него эта должность? Ветеранских тысяч сто, а кусок пирога достался именно ему?

— И то правда... Не иначе как...

— Ха, смотришь на него — весь из себя правильный, а на деле пробился через постель. Продался, короче...

Колебания ментальной энергии напрямую влияли на чувства. После ранения контроль над нею был подорван: сила то угасала, то вспыхивала. Вот и сейчас слух обострился сверх меры, заставляя глотать всю эту грязь.

Когда-то Сюньчжи казалось, что чужие слова больше не способны причинить ему боль. Не причинили и сегодня.

И Санкс, и эти сплетники — как бы мерзко ни звучали их речи — были отчасти правы. Его послужной список в военном флоте был безупречен, но к Пограничной инспекции он не имел никакого отношения. Почему ему досталось столь лакомое место? Сюньчжи прекрасно знал ответ.

Ему просто стало бесконечно тошно.

Зачем он вообще поплёлся на работу? Надо было после психотерапевта сразу ехать домой.

Домой...

Перед глазами вдруг возникли большие фиолетовые глазки, похожие на спелый виноград. Они смотрели на него с такой мокрой, нежной преданностью, словно Цэнь Сюньчжи был самым прекрасным существом во вселенной.

Малыш, посасывая пальчик, неотрывно следил за каждым его шагом — с трепетом, надеждой и единственным желанием: чтобы его взяли на ручки.

И лепетал всё время одни и те же слова:

«Мамочка пахнет хорошо. Люблю мамочку... Очень люблю мамочку...»

Похоже, во всём этом мире, где его считали никчёмным и павшим, лишь в глазах этого ушастого крохи он оставался совершенством.

Сюньчжи глянул на браслет: до конца смены оставалось три с половиной стандартных часа.

Ему действительно до безумия захотелось домой.

***

Тем временем в доме Цэнь Сюньчжи.

Особняк располагался у самой реки. Потрясающий вид на воду, элитный район — лучшее место на Столичной планете с точки зрения безопасности и приватности. Дворы здесь были открытыми, но защитное поле намертво скрывало происходящее от чужих глаз.

Кроме того, робот КФС оснащён сканерами: любой подозрительный прохожий или непрошеный гость фиксировался мгновенно. Двойная защита позволяла Сюньчжи спокойно оставлять ушастого найдёныша дома.

Пока не выяснилось, как именно кроха влияет на его ментальную энергию, отпускать его нельзя. А обитатели дома — робот и сам малыш — решили, что хозяин твёрдо вознамерился оставить кролика себе, и не чаяли души в новом жильце.

Во время уборки КФС неловко зацепил угол стола, и у него погнулось... нет, не осьминожье щупальце, а колесо. Теперь робот-управляющий усердно чинил сам себя.

Чтобы ребёнок не скучал, пока идёт авторемонт, КФС дал ему ответственное задание: охранять в саду гигантский одуванчик, чтобы его не унесло ветром.

Одуванчик полностью оправдывал своё название. Ростом он вымахал с трёхлетнего ребёнка, а его пушистые семена-парашюты размером напоминали кинжалы. Впрочем, держались они крепко, и просто так ветер их сдуть не мог — обычно КФС собирал их вручную.

Поэтому робот со спокойной душой отправил малыша на «пост» — просто чтобы занять чем-то полезным.

Ранее доставленную из сети ткань КФС вместе с купленной Лян Ши детской одеждой перекроил в замечательный наряд.

Кремовый комбинезончик с кофейными медвежатами, волнистым воротничком и аккуратной курткой превратил Сяо Ю в живую игрушку. А главное — у куртки был глубокий капюшон!

Длинные кроличьи ушки теперь были надёжно спрятаны. Пока капюшон на голове, никто бы не догадался, что перед ним запрещённый законами Федерации вислоухий кролик.

На Столичной планете жили представители самых разных рас, в том числе светочувствительные, так что закутанный малыш выглядел вполне естественно.

Защиты ради Сяо Ю не снимал капюшон даже во дворе. В этом наряде он походил на крошечный сливочный грибок. И этот «грибок» сейчас вёл весьма насыщенную беседу с огромным цветком.

Подул ветерок.

Малыш честно помнил наказ дедушки-осьминога. Он обнял одуванчик обеими ручонками, призывая его быть сильным и стойким.

И тут произошло невероятное.

Ветер был совсем слабым — даже капюшон с головы не слетел. Но чинный, солидный одуванчик внезапно не сдержал порыва и... вылетел из земли вместе с корнем!

А крошечный кролик всё так же крепко сжимал его толстый стебель.

... И вот, зацепившись за гигантский одуванчик, маленький крольчонок плавно поплыл прямо в небо!

Маленький кролик, рождённый без крыльев, никогда даже представить не мог, каково это — летать. Но судьба распорядилась по-своему: подхваченный порывом ветра, он взмыл ввысь, пролетел над садом, над высокой оградой и покинул единственный безопасный уголок — дом своей новой мамочки.

Сяо Ю изо всех сил вцепился в стебель. Вышний ветер оглушительно свистел, гигантский одуванчик и крошечный зайчонок раскачивались из стороны в сторону, рискуя в любое мгновение сорваться вниз — зрелище, от которого замирало сердце.

Растение было ослепительно-белым и пушистым; точно таким же ослепительно-белым и пушистым был и сам малыш.

Если бы кто-то на земле оторвался от суеты и подставил лицо небу, то увидел бы чудо, достойное сказки, и долго протирал бы глаза, не веря, что это происходит наяву.

Дом Цэнь Сюньчжи стоял у самой реки, а ветер сегодня дул прямо в сторону города.

Поначалу трусливый зайчонок боялся даже зажмуренные глаза открыть: лапки, сжимавшие стебель, затекли и занемели, а ногам совершенно не на что было опереться. Но спустя какое-то время он не выдержал и, боязливо приподняв веки, глянул вниз.

Сяо Ю боялся сотен самых разных вещей, но, к счастью, высоты среди них не было. Малыш распахнул глаза и замер, ошеломлённый открывшейся панорамой.

Река, бурлившая у самого порога мамочкиного дома, пенилась белыми гребнями, словно проплывая прямо у него под ногами. Свора диких гусей едва не задела его крыльями и с шумом унеслась вдаль. А вслед за ним тянулись мягкие, похожие на сахарную вату облака — точь-в-точь как огромный кроличий хвостик.

«Ух ты...»

— подумал малыш.

«Это просто... ух ты».

Недоступное прежде небо теперь оказалось прямо в его объятиях.

Дивный пейзаж разогнал липкий страх. Малыш с любопытством перевёл взгляд на город, расстилавшийся внизу, — Столичную планету с её стройными рядами высоток, так непохожую на родную планету Пушистый Шарик.

Когда широкая река рассыпалась на мелкие протоки, Сяо Ю разглядел здание, смутно напоминавшее диковинный цветок. Дома — то есть на планете Пушистый Шарик — на холме тоже росли подобные цветы. Он любил болтать с ними. Зайчонок вообще умел разговаривать с травкой и соцветиями, сплошь покрывавшими склоны.

Чуть позже под ним пронеслась абсолютно прямая магистраль, упиравшаяся в ровную круговую развязку. Пятый брат уже достиг школьного возраста — редкий случай среди их родни, когда зайчонка не продали столь долго. А раз он учился, то владел письменными принадлежностями, которым так завидовала младшая детвора.

Когда брат раскрывал на столе пенал, Сяо Ю вытягивал шею и вставал на цыпочки, выставляя из угла лишь кончик носа, и жадно смотрел. Та прямая штуковина называлась линейкой. А другая, что поворачивалась и чертила идеальный круг, — циркулем. Он тогда крепко запечатлел это в памяти, гадая: появится ли когда-нибудь подобное и у него?

Конечно, Сяо Ю, как и большинство братьев и сестёр, родители продали задолго до школьной поры. Но теперь это не имело значения: у него появились свои линейка и циркуль — куда больше и величественнее, чем у Пятого брата.

Малыш был слишком мал и ещё не сознавал: прибыв в Федерацию Сайсеналин, он был обречён увидеть и обрести нечто несравнимо большее — необъятный мир и совершенно иную судьбу.

Кролик плавно парил в воздухе. Порывы ветра начали стихать, и гигантский одуванчик, подобно парашюту, пошёл на снижение, мерно покачивая своего пассажира. Зайчонок растерянно огляделся и вдруг замешкался: прямо под ним темнела плотная толпа людей.

Сяо Ю испуганно зажмурился, панически боясь ухнуться в гущу народа. Если он на кого-нибудь упадет, человеку же будет больно! Малыш всегда первым делом думал о других.

Сяо Ю отроду не видывал столь пышно украшенных и людных мест, но знал универсальное для всей Вселенной название: Торговая улица.

Когда-то эта улица была самым настоящим глухим трущобным кварталом, пока здесь не появился предприниматель по фамилии Сюй. Он щедрым жестом выкупил землю, на которую все остальные давно махнули рукой. Директор Сюй обладал не только коммерческой жилкой, но и добрым сердцем, прекрасно понимая истинную ценность всеобщего процветания. Вместо того чтобы выселить прежних жильцов, он помог им открыть множество лавок — от продуктовых до одежных. Даже без притока туристов квартал вполне мог обеспечивать себя сам.

Превращение трущоб в благоустроенный район, создание рабочих мест и подъем уровня жизни были несомненным благородным поступком. Когда приезжали журналисты, Директор Сюй, пусть и не обладал привлекательной внешностью, держался настолько душевно, что в народе говорили: «Доброта освещает его лицо».

Перед камерами он не приписывал заслуги себе, а хвалил горожан, уверяя, что те с самого начала были трудолюбивы и смышлены, а он лишь предоставил шанс. Местные торговцы души в нем не чаяли. Словом, идиллия полнейшая.

Сюжеты о его деле мгновенно взлетели в топы новостей, всколыснули всю сеть Федерации и докатились даже до обитателей дальних систем. Народ повалил валом — каждому хотелось взглянуть на «народного благодетеля».

Трущобы — вернее, превратившаяся в процветающий центр Торговая улица — обрели невероятную популярность, сделавшись одной из главных достопримечательностей столицы. Директор Сюй и его компания получили репутацию и солидный доход, а коренные жители — колоссальный прыжок в качестве жизни. Всеобщая выгода в чистом виде, нарисовавшая счастливые улыбки на лицах каждого.

Сегодня же с инспекцией в это образцово-показательное предприятие прибыла делегация Парламента Федерации — обменяться передовым опытом, узнать нужды населения и просто побывать среди народа.

Директор Сюй со своими заместителями, сияя радушными, но лишёнными подобострастия улыбками, рассказывали парламентариям о работе местных лавок. Впереди шествовали репортёры, позади стеной валила толпа — шум и гам стояли невообразимые.

А в самом центре этой процессии находился, разумеется, Председатель Бянь — Бянь Линьсун.

Три года назад экс-президент Федерации Сайсеналин загремел за решётку по обвинению в коррупции, взяточничестве, жестоком обращении с женщинами и детьми и прочих тяжких преступлениях. Посчитав, что чрезмерная концентрация власти в руках одного человека приносит государству больше вреда, чем пользы, власти окончательно упразднили институт президенства, существовавший веками, и перешли к парламентской системе.

Нынешний Председатель Бянь Линьсун формально считался лишь представителем совета, а на деле исполнял функции главы государства.

Все знали: в отличие от прежних правителей, Бянь Линьсун не обладал знатным происхождением или богатством. Напротив, он поднялся с самых низов, пробив дорогу собственным трудом, за что в народе его окрестили «Светом простолюдинов».

Молодой, статный, одинаково учтивый как с олигархами, так и с последним оборванцем, Председатель Бянь казался безупречным — редчайший талант во всём Межзвёздном союзе. Неудивительно, что его рейтинги зашкаливали. Не только торговцы сгорали от восторга, встречая высокого гостя, — люди со всей округи съехались сюда лишь ради того, чтобы хоть мельком взглянуть на него.

В тот самый момент, когда кролик начал своё падение с небес, Председатель Бянь мягко сжимал сухонькую ладонь слепой старушки, торговавшей паровыми рисовыми пирожными, и заботливо расспрашивал о её нуждах и пожеланиях по обустройству улицы.

Как вдруг сверху на них обрушилась белоснежная, пушистая тень.

Директор Сюй среагировал мгновенно. Вздрогнув всем своим тучным телом, он истошно заорал:

— Убийца! Защищайте председателя!!

Пухлый Директор Сюй оттолкнул Бянь Линьсуна в сторону и самоотверженно бросился вперёд, сгребая падающий объект так, словно накрывал собой готовую взорваться бомбу... Э-э? Одуванчик размером больше человеческой головы?

Благодаря куполу одуванчика, сработавшему не хуже настоящего парашюта, свалившийся с неба зайчонок ничуть не пострадал. Малыш был сплошь усыпан белоснежным пухом, смахивающим на растрёпанные птичьи перья. Когда он выбрался из этой пушистой кучи, с пушинкой, прилипшей к макушке, и абсолютно растерянным личиком, он выглядел точь-в-точь как ангелок, случайно выпавший из небес.

Ох, ну до чего же милое создание!

Толпа ахнула от умиления, однако организаторы мероприятия чуть не лишились чувств от ужаса. Это же визит самого Председателя! Воздушное пространство над районом было заблокировано, даже аэробайкам и челнокам предписывалось летать в обход.

Как такое вообще возможно?! Бог с ним, как ребёнок пробрался сюда, — но где радары?! Где сирены тревоги?! Сегодня с неба упал ребёнок, а если бы это была бомба? Да и кто поручится, что сам этот ребёнок — не взрывное устройство?!

Оплывшая туша Директора Сюя предприняла несколько отчаянных попыток подняться. Он кряхтел, охал и морщился от боли, потратив на это немало сил. Впрочем, не обращая внимания на собственную ушибленную тушу, он первым делом бросился расспрашивать:

— Господин председатель! Вы в порядке?! Не ушиблись?!

Когда Сюй толкнул его, Бянь Линьсуна, к счастью, успели подхватить охранники, иначе господин председатель полетел бы на мостовую под самым неживописным углом.

Бянь Линьсун, конечно, тоже не ожидал подобного подарка с небес, однако давно привык к любым форс-мажорам и умел мгновенно овладевать собой. Его лицо оставалось совершенно спокойным.

— Со мной всё в порядке. Благодарю за оперативность, директор Сюй.

Директор Сюй расплылся в улыбке:

— Ну что вы, пустяки!

Пока взрослые обменивались любезностями, малыш всё ещё пребывал в ступоре. Одуванчик сослужил добрую службу: Сяо Ю остался цел и невредим, за исключением лёгкой ссадины на ножке. Больше всего его подкосил сам шок. Ещё во время «полёта» он панически боялся рухнуть на толпу — и вот, пожалуйте, рухнул! Он просидел в оцепенении добрую минуту, прежде чем до него дошло: пора пугаться.

Он же кролик. Вислоухий кролик, которому категорически, ни под каким видом нельзя показываться в Сайсеналине! Но мало того, что он очутился за пределами уютного дома мамочки, так его ещё и занесло прямо под очи огромной толпы! А эти длинные трубки и блестящие линзы он уже видел раньше и знал: штуковины называются объективами камер.

Операторы, нанятые Директором Сюем и парламентской пресс-службой, тут же прекратили съёмку, но зевак вокруг собралась тьма-тьмущая, и выполнять приказы они не собирались. Со всех сторон к малышу тянулись сотни объективов смартфонов и репортерских камер, готовых уткнуться прямо ему в личико.

«Страшно... Зайке надо срочно бежать!»

Директор Сюй при всей своей доброте оставался человеком весьма упитанным. В глазах крошечного, невесомого зайчонка туша *таких* габаритов выглядела не иначе как гигантский, ужасающий двуногий монстр!

Лапки у малыша подкосились; встать он не мог — ножка норовила вспыхнуть болью. Зайчонок начал судорожно отползать назад, пытаясь убраться подальше от страшного двуногого. Он раскрыл ротик, желая позвать на помощь, но не знал, чьё имя выкрикнуть.

Когда тебе больно, грустно или одиноко, ты зовёшь маму. А когда до смерти страшно? В такие минуты... нужно звать папу.

В детском сознании роли отца и матери четко разделялись. И пусть раньше, на относительно безопасной планете Пушистый Шарик, ему не грозило ничего страшнее обид со стороны братьев и сестёр, сказки учили одному: папа — это всегда защитник. И когда на горизонте появляется чудовище, за папиной спиной — самое надёжное укрытие.

Но кто же его папа? Этот вопрос заставил зайчонка окончательно запутаться.

Господин Вислоухий Кролик остался лишь смутным воспоминанием с планеты Пушистый Шарик. Сяо Ю понемногу начинал понимать: назад дороги нет, и прежних родичей он больше никогда не увидит. Как ни странно, эта мысль не причиняла сильной боли. Быть может, потому, что взамен семьи, которая его не замечала, у него появилась новая, самая лучшая мамочка...

А раз у него есть мамочка, в головке у зайчонка вспыхнул новый вопрос: не должен ли у него быть и папочка? А папа... разве он не должен быть кем-то для мамочки?

Прежде чем он успел додумать мысль, пухлый двуногий уже протянул к нему свои огромные грабли. Директор Сюй, совершенно не умевший обращаться с детьми, попытался изобразить на лице самое дружелюбное подобие улыбки:

— Э-э... малыш, пойдём-ка с дядей...

Мышцы на его лице одеревенели от напряжения, отчего улыбка вышла точь-в-точь как у злого серого волка.

А кролики от природы панически боятся серых волков! Сяо Ю задрожал всем тельцем и, судорожно скребя ногами по земле, попятился назад — пока его спинка во что-то не упёрлась.

Малыш запрокинул головку и увидел перед собой очень... ну просто очень высокого человека. В незамысловатой детской логике красивые люди плохими не бывают. Как, например, его новая мамочка, в которую зайчонок влюбился с первого взгляда. Или вот этот высокий незнакомец, выглядевший куда красивее и статнее всех вокруг. А раз так... значит, он и есть папа?!

Слёзки сплошным потоком брызнули из глаз зайчонка. Вытянув дрожащие ручонки, он из последних сил вцепился в брючину мужчины и, всхлипывая, пролепетал тоненьким детским голоском:

— Папа... страшно...

Неожиданно ставший отцом Бянь Линьсун:

«?»

Вся собравшаяся толпа:

«???»

Шёл себе человек по улице, как вдруг на него с плачем выскочил ребёнок и с ходу огласил окрестности криком: «Папа!» Что и говорить — с подобной сценой не приходилось сталкиваться даже многоопытному господину председателю.

В отличие от большинства политиков, погрязших во всех мыслимых грехах, Бянь Линьсун искренне считал себя человеком безупречной морали. За долгие годы он не запятнал репутацию ни единой интрижкой, а его единственный романтический опыт был связан с мужчиной... Ну, если быть точным, с самцом расы сайсеналинцев, который физически не мог забеременеть.

Да если бы и мог — возраст ребёнка категорически не сходился.

Словом, как ни крути, а этот всхлипывающий малыш, цепляющийся за его брюки, никак не мог оказаться нечаянным грехом молодости или внебрачным сыном.

Вокруг темнели объективы десятков камер, и у Бянь Линьсуна отчаянно заломило в висках.

Ошибиться и принять незнакомца за отца для маленького ребёнка — дело обычное, на новость явно не тянет.

Ужас заключался в другом: неизвестно, до какой степени безумия эту историю раздуют в социальных сетях.

Бывший председатель перед уходом в отставку по болезни без конца твердил ему одну и ту же истину: нет ничего страшнее людской молвы.

В нынешнюю эпоху взрывного роста данных уже недостаточно успокаивать себя поговоркой «чистая совесть тени не боится».

Искажённые слухи способны растоптать человека за считаные часы.

Впрочем, коль скоро ребёнок не его, бояться нечего.

Бянь Линьсун натянул безупречно вежливую улыбку, присел перед малышом и слегка коснулся его кроличьего капюшона:

— Малыш, ты, кажется, перепутал?

Кто бы мог подумать, что кроха поднимет заплаканное личико и, хотя всё ещё судорожно всхлипывая, произнесёт предельно отчётливо:

— Папа... мне страшно... мамы нет дома... хочу к папе...

Смысл этой фразы следовало разбить на три составляющие:

Во-первых, мамы не было дома, а порыв ветра подхватил гигантский одуванчик и унёс его в небо.

Во-вторых, оказавшись в незнакомом месте, малыш сильно испугался.

В-третьих, как было бы хорошо, окажись рядом папа.

Однако прицелы многочисленных объективов и толпа незнакомцев окончательно спутали и без того неокрепшую систему речи. Ребёнок лишь выхватил из головы несколько ключевых слов и выдал их вслух.

И начался полный хаос.

До этого всё ещё можно было списать на невинную детскую ошибку. Но стоит этим словам прозвучать — и перед жителями Федерации развернулась настоящая драма: «Депутат Парламента Федерации бросил жену и дитя, несчастные мать с сыном перебиваются с хлеба на воду, и доведённый до отчаяния ребёнок ищет отца прямо на улице».

Информационная бомба огромной разрушительной силы.

Не говоря уже о зеваках за оцеплением — даже члены сопровождающей делегации и принимающая сторона начали наперебой шептаться.

— Неужели этот ребёнок и впрямь...

— Да ну, не может быть...

— Я же помню, председатель вроде...

Лицо Бянь Линьсуна омрачилось.

Сопровождающий врач быстро осмотрел директора Сюя — тот лишь сшиб себе задницу при падении, ничего страшного.

Вернувшись к группе, доктор никак не ожидал застать столь двусмысленную сцену. Поспешно протолкавшись сквозь толпу, он попытался разрядить обстановку и гаркнул на окружающих:

— Эй-эй-эй, кто-нибудь узнаёт ребёнка? Чей малыш потерялся, а взрослые даже не заметили?

Ловкий ход переключил внимание, и народ тут же принялся осуждать нерадивых родителей да изъяны системы ухода за детьми для работающих граждан.

Инспекция, по сути, уже подошла к концу. По протоколу оставалось лишь обменяться рукопожатиями, сделать пару фото и отправляться в обратный путь, но эта неожиданная заминка смешала все карты.

Стражи порядка покрикивали на зевак, заставляя их разойтись. Ближе всего находился цветочный магазин, и директор Сюй с поклоном сделал приглашающий жест:

— Господин председатель, может, пройдём в помещение?

Бянь Линьсун кивнул:

— Да, так будет лучше.

Одно дело — привычка к пристальным взглядам и вниманию прессы, и совсем другое — служить чучелом для сплетен.

Оставаться на улице с ревущим малышом на руках значило окончательно превратить происходящее в фарс.

Владелец цветочной лавки, дрожавший перед столь высокими гостями, спешно опустил металлические жалюзи, отсекая любопытные взоры.

Бянь Линьсун поднялся и виновато улыбнулся ему:

— Извините за беспокойство, помешали вашей торговле.

Прежде хозяин лавки едва перебивался с хлеба на воду, у соседей отродясь не водилось денег ни на оптический компьютер, ни на планшет, так что глава Федерации существовал для него разве что в сказках.

Кто мог вообразить, что сегодня он увидит его вживую, прямо в собственной лавке — да ещё и услышит от него извинения?

Бедолага занервничал ещё пуще. Рука, подносившая стакан с водой, задрожала:

— Ни-ничего... у меня всё равно... э-э... Господин президент, пожалуйста... пейте...

«Президент» в нынешней Федерации Сайсеналин звучало паршиво: это слово ассоциировалось с прогнившей, утонувшей в коррупции прежней эпохой.

Заместитель директора Сюя нахмурился и сурово поправил:

— Не сбивайся! Перед тобой господин председатель.

Только тут лавочник сообразил, в чём разница между президентом и председателем. Глаза его расширились, рука дрогнула, и стакан едва не полетел на пол.

Решив, что совершил смертельный грех, бедняга успел мысленно составить завещание.

Однако молодой председатель даже не подумал обижаться. С неизменным терпением он мягко успокоил его:

— Ничего страшного. Титулы — лишь слова, главное, что мы все служим Федерации.

Услышав это, присутствующие поняли: Бянь Линьсун даёт им возможность замять неловкость, и тут же наперебой принялись расточать комплименты его великодушию.

В конце концов разговор неизбежно вернулся к ребёнку.

Пока взрослые вели свои дипломатические реверансы, малыш без устали лип к Бянь Линьсуну. Он смотрел на всех вокруг огромными фиолетовыми глазищами — боязливо, настороженно, словно давая понять: никому не оторвать его от «папы».

Даже сам Бянь Линьсун не понимал, с какой стати эта кроха так в него вцепилась.

Разумеется, он с детства привык нравиться людям. А уж войдя в состав Совета, и вовсе довёл образ «близкого к народу лидера» до идеала, превратившись в бесспорного любимца нации.

Но не до такой же степени!

Чтобы к нему с ходу клеились незнакомые дети и требовали признать отцовство — такое происходило впервые.

Малыш был совсем крохотным, плакал тихонько, на редкость жалобно, да и выглядел настолько мило, что вместо раздражения вызывал лишь искреннюю жалость.

Даже Бянь Линьсун, умевший филигранно контролировать эмоции, и тот дрогнул.

Секретариат уже побежал связываться с отделом по связям с общественностью, а директор Сюй сообщил о потерявшемся ребёнке в полицейское управление.

Каждой из сторон оставалось только ждать.

Директор Сюй тяжело, по-медвежьи вздохнул:

— Ужасно неловко получилось, председатель Бянь. Кто бы мог подумать...

Бянь Линьсун лишь сдержанно усмехнулся:

— Разве такое просчитаешь?

Малыш оказался крайне чувствителен к тактильному контакту: обеими ручонками он сжимал предплечье Бянь Линьсуна, цепляясь за него изо всех сил, будто в этом заключался весь его хрупкий источник безопасности.

Поразмыслив, председатель решил попытаться разузнать у ребёнка хотя бы какие-то подробности о доме и родителях.

Чтобы не пугать кроху толпой, Бянь Линьсун попросил остальных подождать в переднем зале, а сам увёл малыша в подсобное помещение, где обычно подготавливали цветы.

Хозяин не успел прибраться, поэтому весь пол был усыпан обрезками стеблей и сухими листьями — шагу ступить негде. В прозрачной вазе красовались наполовину подрезанные синие розы с бархатистыми, пышными лепестками.

В густом, почти удушливом цветочном аромате Бянь Линьсун подхватил мальчика, боявшегося наступить на стебли, и усадил на стул. Малыш смущённо положил ладошки на колени. Короткие ножки не доставали до пола, но болтать ими он не смел.

Маленькому кролику эта обстановка показалась до боли знакомой.

Когда его только привезли на эту планету и он ждал в кабинете новой мамы, дядя Баран вот так же усадил его на стул.

Стулья у взрослых... ну почему они всегда такие высокие?!

Он нерешительно затеребил пальчики и несмело пролепетал:

— Папа...

Бянь Линьсун вздрогнул от этого обращения и досадливо потёр висок:

— Малыш, я не твой папа. Ты меня перепутал. Помнишь, как зовут твоего папу?

Кроха поднял на него глаза и медленно покрутил головой.

Бянь Линьсун мысленно вздохнул.

Ребёнок совсем крошечный, от силы года два-три. В таком возрасте многие ещё и связно говорить-то не умеют, где уж тут помнить имена.

Расспрашивать бесполезно, остаётся дождаться полицейского управления и прогнать его данные по базе.

Малыш всё это время не снимал капюшон, который держался удивительно крепко: ни падение с неба, ни переезд в цветочную лавку не сбили его.

Широкий капюшон скрывал почти всё личико, оставляя на виду лишь огромные глаза с длинными хлопающими ресницами — чистые и тёмные, точно спелые виноградины.

Население Федерации отличалось пестротой, и для представителей некоторых рас ношение головного убора было данью традиции, чужие прикосновения к которой считались табу. Бянь Линьсун, разумеется, не собирался нарушать подобные правила.

И хотя ему ужасно хотелось узнать, какая тайна скрывается под вздувшимся капюшоном, он сдержал любопытство, ограничившись догадками.

Ну не пара же кроличьих ушек там прячется, в самом деле.

Мысли председателя унеслись далеко в облака.

Но тоненький, слабый голосок вновь вернул его к реальности.

— Папа... — опять пробормотал малыш, и в его фиолетовых глазах блеснули слезинки. — Хочу... хочу к маме...

"Хотя я понятия не имею, кто твоя мама, жаловаться мне бессмысленно..." — подумал Бянь Линьсун.

Впрочем, если у гражданина Федерации возникают трудности, обязанность главы государства — помочь в их разрешении.

Даже если речь идёт о такой мелочи, как потерявшийся ребёнок, раз уж дело коснулось его лично — изволь исполнить долг.

— Малыш, я правда не твой папа, — снова вздохнул Бянь Линьсун. Понимая, что взывать к логике трёхлетнего ребёнка бессмысленно, он пододвинул стул и сел прямо перед ним. — Если не помнишь папу, то как выглядит мама? Расскажи о ней.

— Мама? — Кролик прикусил пальчик, задумавшись. — Мама... очень красивая.

Довольный своим ответом, он с самым серьёзным видом добавил:

— Самая красивая в мире.

Бянь Линьсун не сдержал улыбки, глядя на эту трогательную серьёзность.

Что ж, любить свою маму — это замечательно. Жаль только, что по такому описанию человека не найдёшь.

На запястье тихо зажужжал коммуникатор. Бянь Линьсун опустил взгляд: секретариат сообщал, что отдел по связям с общественностью подготовил заявление и ждёт его утверждения.

Обычная рабочая поездка обернулась глупейшим конфузом. Оставалось надеяться, что ситуацию ещё можно взять под контроль.

Лицо Бянь Линьсуна помрачнело. Подняв глаза, он заметил, что виновник этой путаницы сочувственно смотрит на него, не скрывая искренней тревоги.

Сам ещё неизвестно когда найдёт дом, а уже переживает за других.

Дети — всё-таки удивительные существа.

Бянь Линьсун ласково погладил его по макушке:

— Ну что, пойдём в передний зал, подождём там?

Малыш послушно вытянул ручонки, ожидая, пока его возьмут на руки.

С виду трусишка, а ластиться умеет мастерски. Бянь Линьсун усмехнулся.

Однако едва он взял ребёнка под мышки, чтобы снять со стула, тот тихонько охнул.

Оказавшись на полу, малыш встал как-то неестественно, перенося вес на одну ногу.

Бянь Линьсун нахмурился:

— Тебе больно? Ушибся?

Мальчик опустил голову и уставился на свою голень.

Бянь Линьсун присел и осторожно подвернул штанину: на белоснежной коже алела ссадина.

Должно быть, содрал, когда падал. Взрослые, видя, что ребёнок цел и невредим, не догадались осмотреть его детально.

Рана пустяковая, но жгучая. Для избалованного малыша такой боли обычно достаточно, чтобы поднять крик на всю улицу.

А этот кроха до сих пор не издал ни звука. Не заметит Бянь Линьсун — так и терпел бы до последнего.

Очевидно, этот малыш привык терпеть и привык к тому, что на его боль никто не обращает внимания.

Глядя на него, Бянь Линьсун вспомнил собственное детство — одинокое, полное лишений.

К счастью, позже он встретил одного прекрасного человека, который вытащил его из грязи и мрака.

Интересно, улыбнётся ли удача этому ребёнку?

Оставив малыша в подсобке, председатель вышел наружу, чтобы позвать врача.

А когда вернулся, его взору предстала невероятная картина:

Розы, гортензии, тюльпаны... и множество других цветов, названий которых господин председатель даже не знал, — все растения в лавке тянулись к одиноко сидящему малышу.

А иссиня-чёрная стеблевая плеть, распустив мягкие усики, осторожно касалась ребёнка со спины.

У Бянь Линьсуна сжалось сердце. Он уже намеревался шагнуть вперёд, чтобы выручить малыша, как вдруг мальчик — обычно робкий, вечно опускавший голову перед взрослыми, — светло и сладко улыбнулся:

— Сяо Ю не больно, спасибо тебе!

Из этого короткого ответа председатель Бянь сделал два важнейших вывода.

Во-первых, ребёнка зовут Сяо Ю (или, возможно, Сяо Юй).

Во-вторых, он разговаривает с растением — с той самой гибкой лианой.

Беседа требовала взаимности. Малыш ответил: «Не больно» и «Спасибо». Стало быть, лиана поинтересовалась его самочувствием.

Иными словами, кроха слышал голос растения.

Он умел говорить с флорой.

В иных звёздных секторах подобные слова списали бы на детские фантазии: мало ли что вообразит ребёнок. Но Федерация Сайсеналин отличалась от прочих миров. В этом бескрайнем океане звёзд среди граждан, наделённых хоть и крошечной, но уникальной ментальной энергией, встречалось всякое. Бывали и те, кто понимал язык растений.

Такие люди могли исцелять флору и принимать исцеление взамен. Растения усмиряли бушующую ментальную энергию, а человек питал их жизненной силой.

Подобный дар встречался крайне редко. Те немногие одарённые, о которых знал Бянь Линьсун, были строго ограничены одним-единственным видом: кто-то слышал только розы, кто-то — лишь луговую траву.

А Бянь Линьсун уже очень давно искал того, кто сумел бы заговорить с Пушистой травой.

Сделав знак врачу оставаться снаружи и не издавать ни звука, председатель осторожно приоткрыл дверь и заглянул в щель.

Сяо Ю даже не подозревал, что за ним наблюдают. Впрочем, слушателей вокруг него и без того хватало.

Он нашёл здесь множество цветов, каких никогда не видел на планете Пушистый Шарик. Все они были невероятно красивы и на слегка непривычном, но вполне понятном наречии наперебой хвалили его: какой он милый, славный и смелый.

От похвалы щёчки малыша вспыхнули румянцем, а царапина на ноге словно перестала сдёргивать.

Цеплявшийся за него стебель принадлежал Звёздной лиане, чей сок обладал охлаждающим и обезболивающим свойством.

И хотя кроха твердил, что ему не больно, Звёздная лиана не унималась:

— Я тебе помогу!

Сяо Ю немного замешкался.

Пышная сине-фиолетовая гортензия качнулась вбок, успокаивая его:

— Поверь Звёздной лиане, она правда очень умелая!

Ярко-алая роза поддержала:

— Малыш, попробуй, это совсем не страшно.

Пухлый суккулент тоже зашевелился в горшке, пытаясь подать голос:

— Мы просто не можем смотреть, как страдает такой чудесный ребёнок!

Цветы и травы зашумели на все лады, и Сяо Ю с улыбкой кивнул, позволяя лиане помочь.

Стебель наглядно продемонстрировал, что значит «сочиться свежестью»: прямо из верхних листочков выдавилось несколько прозрачных, чистых капель.

Звёздная лиана заботливо приложила эту драгоценную росу к ссадине. Кожу обдало приятным холодком, и малыш тихонько пискнул: «Ой...»

А затем, прямо на глазах, зловещая краснота начала бледнеть!

Пусть ранка не зажила мгновенно, но прохладный сок совсем снял боль.

— Ого... — ахнул мальчик.

Он удивлённо взглянул на свою ножку, а потом с искренним восхищением воззрился на растение:

— Какая ты умелая!

О целебных свойствах Звёздной лианы знали немногие. Большинство покупали её лишь ради красоты, из-за чего растения чахли от невостребованности своего дара.

Редко кому удавалось найти с лианой общий язык, да ещё и дать ей проявить силу! А уж когда на неё смотрят с таким восторгом...

Лиана буквально раздулась от гордости!

Она принялась изгибаться и пританцовывать прямо в горшке.

Глядя на неё, остальные цветы подхватили это радостное настроение, восторженно покачивая бутонами.

Комнату заполнил сладкий аромат.

Малыш, упоённый благоуханием, подпёр ладошками щёки и с улыбкой наблюдал за зелёными друзьями.

За свои три с небольшим года перед родителями, братьями и сёстрами — да и вообще перед любыми взрослыми — он всегда чувствовал себя трусливым и неловким.

И только среди растений к нему приходил покой.

Кролики его не любили. Люди — тоже.

Зато цветы и травы души в нём не чаяли.

Звёздная лиана выгнулась волной и снова протянула стебелёк к малышу:

— А ты очень миленький кролик!

К-кролик?!

У Сяо Ю от испуга взвились ушки, приподняв капюшон двумя остроконечными бугорками. Глаза его округлились, а голос запекся:

— Как... как вы...

Цветы рассыпались звонким смехом:

— Глупенький, от тебя же совсем иначе пахнет!

Сяо Ю в смятении понюхал свой рукав.

Одежда была новой, только из магазина. От неё лишь слегка веяло домашним парфюмом мамочки.

Неужели он пахнет не как человек? Не как сайсеналинец?

Цветы будто прочитали его мысли:

— Именно, крошка! Эти двухногие — хоть сайсеналинцы, хоть обычные люди, хоть кто угодно ещё — вечно пахнут тревогой, жадностью и ненасытностью. А ты совсем другой. От тебя веет нежностью, чистотой и вкусным теплом.

Слова были слишком сложными. Малыш склонил головку набок, тщетно пытаясь их осмыслить.

Впрочем, он помнил наказы мамочки и робота-управляющего: раскрывать перед посторонними свою кроличью природу строго запрещено.

Он несмело взглянул на соцветия:

— А можно... пожалуйста... вы никому не расскажете?

Звёздная лиана, самая чуткая из всех, мгновенно уловила его страх:

— Мы сохраним твою тайну! Мне птицы сказывали, что сайсеналинцы не любят кроликов... Слушай, а ты из вислоухих?

Ушки мальчика печально опустились под капюшоном. Он кивнул.

Сяо Ю не понимал, за что местные так ненавидят его сородичей. Честно говоря, он и сам был от себя не в восторге.

И всё же ему так хотелось, чтобы кто-то его полюбил!

Каждому ребёнку нужна ласка.

Он изо всех сил искал мамочку, а теперь обрёл папочку.

Ему просто хотелось иметь дом и любящих родителей.

Разве это не естественное желание для трёхлетнего крохи? Или непозволительная роскошь?

Заметив, как угас ребёнок и налились слезами его глазенки, лиана заспешила сменить тему:

— Ну полно, полно! Обещаем, мы никому не проговоримся.

Веточка ландыша кокетливо звякнула:

— Да и эти болваны всё равно не понимают наш язык!

Не понимают?

Сяо Ю с любопытством уставился на неё.

Звёздная лиана мягко похлопала его по плечу гибким усиком:

— Малыш, то, что ты слышишь нас и можешь отвечать, — редчайший дар. Мы же говорили: ты удивительный!

***

За дверью Бянь Линьсун видел лишь движения, не слыша ни слова.

Он заметил, что больше всего мальчик общается со Звёздной лианой, но и прочие растения не отставали. Сяо Ю безупречно понимал даже те цветы, названий которых сам председатель не знал, и беседа текла абсолютно непринуждённо.

Это означало лишь одно: перед ним стоял уникальный одарённый, способный находить язык с самыми разными видами флоры.

Но если так... способен ли этот ребёнок понять, чем больна Пушистая трава?

Пушистая трава оставалась единственным спасением от недугов ментальной энергии, терзавших сайсеналинцев. Однако во всей Федерации почти не осталось здоровых ростков и семян.

Министерство сельского хозяйства, фармацевтическое ведомство, Управление по контролю за растениями, Академия наук — сотни учёных брезжили умами, пытаясь разгадать природу этой болезни и найти лекарство.

Увы, Пушистая трава хранила гордое молчание. Она игнорировала всех, отправляя знатоков восвояси с пустыми руками.

Раз эта трава исцеляла ментальные расстройства, в ней непременно таились особые колебания силы. А значит, с ней мог заговорить тот, чья волна совпадёт с её собственной.

Вот только во всём Межзвёздном союзе такого человека до сих пор не нашли.

Бянь Линьсун пристально вглядывался в мальчугана. Неужели этот малыш, не достававший ему и до пояса, и есть тот самый спаситель?

Не успел он решить, стоит ли устроить ребёнку встречу с Пушистой травой, как снаружи донёсся шум.

— Поторопитесь, молодой человек, не входите туда! — долетел умоляющий голос торговца цветами. — Ваш заказ готов, подождите минутку, я сейчас вынесу!

— Ещё чего! Я заказывал заранее и спешу на встречу. А вы твердите «подождите»? Опоздаю — вы отвечать будете?!

Голос звучал совсем молодо — с той юношеской дерзостью и самоуверенностью, что присуща лишь подросткам.

Пока хозяин лавки пытался утихомирить юного визитёра, мальчик в комнате тоже услышал гвалт. Переведя взгляд на дверь, он встретился взором с Бянь Линьсуном и замер.

Председатель заметил его смущение (хотя настоящей его причины не угадал).

Слабо улыбнувшись, он доброжелательно протянул крохе руку:

— Ну что, сходим проверим, кто там так шумит?

***

***Межзвёздная пограничная инспекция Федерации***

— Эй, ты видел?

— Что именно?

— Тот тренд! Который провисел пару минут и исчез!

— А-а, про внебрачного сына председателя Бяня?

— Чего?! У председателя Бяня есть внебрачный ребёнок?!

— Да кто его знает. На трансляции какой-то малыш внезапно вцепился ему в ногу, зарыдал, начал звать папой и жаловаться, что мамы нет дома...

— Вот это поворот!

— Тайный брак? Впрочем, ничего удивительного, с его-то популярностью...

— И всё равно как-то безответственно.

...

Цэнь Сюньчжи уже собирался покинуть бюро, когда его задержал звездолёт, требовавший повторного досмотра.

Заместитель Лян Ши, несший ему документы, проходил мимо служебных кабинетов и снова услышал, как отлынивающие от работы сотрудники перемывают косточки руководству.

Впрочем, сплетня и впрямь оказалась взрывоопасной.

Будучи многолетним адъютантом Цэнь Сюньчжи, Лян Ши выработал в себе молниеносный рефлекс на имя «Бянь Линьсун». И пусть председателя знала вся Федерация, для их ведомства это имя звучало по-особому.

Заваленный работой Лян Ши даже в уборную отлучался с боем, откуда уж тут время на соцсети?

Сейчас скандальные ролики из сети уже вычистили, и многие посчитали увиденное обманом зрения.

Однако Лян Ши обладал нужными навыками. Пара взмахов пальцами по экрану — и удалённая видеозапись снова явилась на свет.

Торговая улица в районе бывших трущоб. Лян Ши там бывал.

Шумная толпа — везде одинаковая.

«Хм, этот идеальный лик господина председателя раздражает даже через экран...»

Внезапно по экрану побежала лавина сохранённых комментариев:

**[Внимание, шок-контент!]**

**[Приготовьтесь к легендарной сцене!]**

**[Я тут ради этого момента!]**

Даже Лян Ши затаил дыхание.

Картинка на видео дёрнулась, а когда фокус навели снова, в кадре появился крошечный мальчик, с ног до головы испачканный в птичьих перьях. Он растерянно сидел на земле и сосал пальчик.

Толпа на видео ахнула, вспыхнули пересуды:

— Откуда тут этот малыш?

— Какой прелестный!

— Он весь в перьях... Неужели из ангелов?

Лян Ши кивнул про себя: наряд и впрямь экзотический, да и появление эффектное — вылитый ангелочек.

Постойте-ка...

Каких ещё ангелов?!

Когда оператор приблизил камеру, Лян Ши чуть не уткнулся носом в дисплей.

Это же тот самый мелкий пройдоха, которого приютил генерал-майор!

А затем он собственными глазами увидел, как мальчишка мёртвой хваткой вцепился в ногу Бянь Линьсуна и со слезами завел: «Папа!»

Лян Ши обомлел.

О таком мечтают миллионы, а решился — трёхлетний пацан!

В конце ролика Бянь Линьсун увёл мальчика в какой-то магазинчик, и запись оборвалась.

Лян Ши погасил планшет. В голове у него выстроилась чёткая логическая цепочка, и сердце заколотилось как бешеное.

Найденный генерал-майором подкидыш — которого тот то ли собирался усыновлять, то ли нет — прямо сейчас находится в руках председателя Бяня.

Человека, которого генерал-майор ненавидел больше всего на свете.

Дело дрянь!