Во Дворе Облачной Задушевности рабочих рук набралось пятеро — если, конечно, не считать Доуэра. Работая не торопясь, с шутками да передышками, они возвели в углу двора просторный навес меньше чем за пять дней.

Навес вышел прочным, светлым и вместе с обнесённой бамбуковым плетнём площадкой перед ним занимал от силы шестую часть двора.

Постройку сработали на совесть. Крышу выстелили соломой, а чтобы зимой её не продавило снегом, под низ аккуратно подогнали плотные деревянные доски. Внутри навес разделили на две половины. С одной стороны сплели бамбуковые насесты, под которые подсыпали древесной золы, чтобы птичий помёт не пропадал даром, а шёл на удобрения. С другой стороны обустроили уютные гнёзда для будущих несушек.

***

Юань Ашэн закончил убирать последний мусор аккурат к полудню.

А-Бин пришёл на задний двор, чтобы помочь хозяину:

— Молодой господин, закончили?

— Закончил. Что у нас на обед?

— Тушёная курица с грибами.

— Опять курица?

— Да, с большой кухни принесли уже ощипанную. Не съедим — испортится.

Юань Ашэн переложил мусор в другую руку и озадаченно спросил:

— В поместье Гу праздник какой-то? Почему мы каждый день едим курятину?

Раньше её присылали раз в два-три дня, но с тех пор как пять дней назад началась стройка, с главной кухни ежедневно приставляли обработанную птицу: то целой тушкой, то нарезанной кубиками. Кулинары словно соревновались в изощрённости.

А-Бин поразмыслил и ответил:

— Да вроде ничего особенного. Наверное, в загородном поместье куры разжирели, вот и решили порадовать господ свежатиной. Погода как раз холодная, самое время для горячего бульона, чтобы набраться сил к зиме.

— Порадовать свежатиной — это хорошо, но не поставлять же её без перерыва. В следующий раз передай на кухню, чтобы больше птицу не присылали.

А то не ровен час он на курятину и смотреть больше не сможет.

— Слушаюсь, — кивнул А-Бин.

Убрав задний двор, Юань Ашэн первым делом пошёл проведать цыплят. Их по-прежнему оставалось шестеро.

День выдался погожим, дверь в кладовку стояла настежь, и солнечный свет озарял цыплячий пух мягким золотистым сиянием. Шесть жёлтых комочков сбились в кучку, напоминая пушистую шапку. Сонно прищурившись, они грелись на солнышке, а при приближении человека начинали тоненько и бойко пищать, наводя на мысли о живой, незимненой радости.

Убедившись, что пушистые питомцы в порядке, Ашэн не стал их беспокоить. Окинул взглядом плошки с водой и кормом и вернулся на кухню помогать.

***

Когда подали обед, Юань Ашэн остался в комнате один на один с большой пиалой куриного бульона.

Мясо разварилось настолько, что распадалось от одного прикосновения палочек, а густой золотистый бульон так и манил полить им рис — Ашэн обожал именно такой способ. Однако когда подобное блюдо появляется на столе изо дня в день, любимым оно быть перестает. Ему даже показалось, будто старик Гу специально пытается вбить в него отвращение к птице. Как тогда с тыквой: стоило Гу Лю один раз принести тыквенные лепёшки, как потом ни один обед не обходился без этого овоща.

Конечно, мелькала мысль, не забота ли это. Но если порассуждать: старик Гу — верховный министр, с какой стати ему печься о таких мелочах? К тому же, кто станет проявлять внимание, пичкая человека одним и тем же до тошноты? Версия с ленивыми поварами казалась куда правдоподобнее.

Впрочем, А-Бин как-то обмолвился, что на кухне из года в год в определенный сезон подают одни и те же блюда. Из этого оставалось сделать вывод: семья Гу абсолютно равнодушна к изыскам кулинарии.

Ашэн вздохнул. Доесть пришлось из принципа — не выбрасывать же еду. Запрокинув пиалу, он выпил бульон до последней капли, словно чарку хмельного вина, и издал сытый вздох:

— Наелся...

На дне осталось пару кусочков мяса. Ашэн аккуратно отодвинул пиалу.

— Курицу я больше видеть не могу. Вот если бы кто-нибудь сейчас принёс мне рыбы, я бы съел её до последней косточки.

Не успели слова сорваться с губ, как щиколотки коснулось что-то мягкое и пушистое. Опустив взгляд, он столкнулся с пронзительным взором разноцветных глаз белоснежного кота.

— Мяу~

Юань Ашэн отложил палочки:

— Ты как здесь оказался?

Белый кот выгреб из-под собственной длинной шерсти какой-то предмет, ласково потёрся о ногу Ашэна и тихо, коротко мявкнул — нежно, словно убаюкивал котёнка. Вглядевшись, Юань Ашэн обомлел: перед ним лежала свежая рыбина.

— Ты принёс мне рыбу?

Вспомнив свои же слова... Впрочем, какая разница, что он там говорил!

Ашэн погладил гостя и ласково утихомирил:

— Съешь сам. Смотри, у меня у самого полно еды.

Кот вытащил острый коготь, потрогал рыбу и снова посмотрел на человека:

— Миу.

После короткого поединка взглядов Ашэн сдался. Подняв рыбу, он унёс её на кухню и опустил в ведро с водой. Увидев, что подношение принято, кот с довольным видом задрал пушистый хвост и грациозной походкой удалился.

Кот приносит еду... Юань Ашэн невольно вспомнил рыбалку у пруда. Должно быть, пушистый охотник видел его позорный улов и решил, что человек помрёт с голоду. Что ж, его никудышные навыки ловли оценили даже местные коты.

Сначала Ашэн не придал этому значения. Однако на второй и на третий день белый кот упрямо появлялся снова. И каждый раз — с рыбой в зубах.

А-Бин опускал еле живую добычу в садовый пруд, а А-Туань, сидя на корточках у воды, глубокомысленно замечал:

— Если молодой господин так и не научится удить, Цюньтуань, похоже, будет приходить каждый божий день.

Делать было нечего. Юань Ашэн отправился на пруд учиться рыбалке.

В последующие дни обитатели беседки стали свидетелями его бесчисленных и конфузных неудач: леска цеплялась за ветви деревьев, рыбы чуть не утягивали рыбака в воду, а удочка то и дело вылетала из рук... Видя такое усердие, белый кот Цюньтуань продолжал исправно снабжать его добычей. Мало того, он таскал с собой упитанного рыжего кота Дацзюя и прямо перед Ашэном устраивал показательные уроки охоты, принося то птиц, то кузнечиков.

Пока цыплята подрастали, Юань Ашэн оттачивал мастерство ловли, чтобы пушистые благодетели перестали из-за него разорять местную фауну. И вот, наконец... На его руках проступил чёткий рельеф мышц. Цыплята достаточно окрепли, чтобы покинуть кладовку.

А леска... леска треснула и порвалась!

В тот самый миг, когда снасть лопнула, Гу Кэцзюэ из беседки взглянул на берег. В его обычно холодном и строгом взоре отразилось крайнее замешательство и обида, застывшие на лице Юань Ашэна. Гу Кэцзюэ улыбнулся. Словно под лучами весеннего солнца растаял лёд — его взгляд потеплел.

— Ашэн, может, бросишь это занятие?

— Ну уж нет!

Юань Ашэн поглядел под ноги. Там лежала сегодняшняя дань — карась, принесённый Цюньтуанем.

— Он каждый день так старается ради меня, я не могу сдаться!

— Мяу~ — Цюньтуань слегка изогнул кончик хвоста, посмотрев на Ашэна с почти родительским одобрением.

Юань Ашэн подхватил кота на руки и утонул пальцами в его шелковистой шерсти. Она была такой пышной и мягкой, точно белоснежное облако. Неудивительно, что Гу Юньцзи дал ему имя Цюньтуань — «Облачный комок».

Вся досада Юань Ашэна испарилась без следа.

— Вернусь, скручу новую бечёвку из пеньки и попробую снова!

Гу Кэцзюэ подал голос:

— Ашэн, постой.

— Что такое?

— Подойди.

Ашэн подошёл, не выпуская кота из рук. Гу Кэцзюэ указал на шкатулку у кушетки:

— Там есть нить, возьми её.

— Откуда она тут? — Юань Ашэн уже освоился в компании собеседника, поэтому без колебаний опустил Цюньтуаня на кушетку и присел перед шкатулкой.

— Я заметил, что твоя пеньковая бечёвка истрепалась, вот и велел приготовить замену на всякий случай.

Сердце Ашэна обдало теплом:

— Спасибо.

Он бережно извлёк моток и стал рассматривать:

— Это шёлковая нить?

Видя, как искренне тот радуется находке, Гу Кэцзюэ мягко произнёс:

— Эта прослужит долго.

— Какой красивый цвет!

В те времена нити красили растительными отварами, и для синего обычно берётся индигоносная трава. Эта же нить была небесно-голубого оттенка, выкрашена удивительно ровно и скользила в пальцах, точно шёлк высшего качества.

— Спасибо! Хорошей нити нужна хорошая удочка. Пойду срублю новый бамбук.

Видя, что юноша уже собрался уходить, Гу Кэцзюэ качнул головой:

— Ашэн.

— А?

— Во Дворе Покоя и Уединения растёт фиолетовый бамбук. Возьми его.

— Но...

— Сначала перебьёшься этим, а в следующий раз я принесу тебе подходящее удилище.

— Договорились! Только чур, старику Гу ни слова.

Гу Кэцзюэ — он же тот самый «старик» — крепче сжал в руке официальный доклад и кивнул:

— Уверяю тебя, он ничего не узнает.

***

Вечером, закончив дела, Юань Ашэн вернулся к себе. По привычке он первым делом направился к шестерым цыплятам, которых уже перевели в новый курятник. На улице стояла непроглядная темень. Отодвинув засов высокого забора, он шагнул внутрь. Несмотря на поздний час, в загоне стоял гвалт.

Юань Ашэн заглянул под навес и обомлел:

— Ну и ну!

— Ку-ку!

Ашэн отшатнулся на несколько шагов. Гу Лю и Гу Ци мгновенно возникли за его спиной:

— Молодой господин, что случилось?

Приподнявшись на цыпочках, Юань Ашэн бегло огляделся, нашёл подходящий камень и взобрался на него:

— Там огроменная сороконожка!

Чёрно-красная, цвета запёкшейся крови. И ног — не счесть! Длинное, извивающееся тело торчало из клюва цыплёнка и всё ещё дёргалось! От этой картины у Ашэна мурашки побежали по коже.

— Гу Лю, покорми их ты, пожалуйста! — с этими словами Юань Ашэн подхватил полы халата и во весь дух побежал со двора.

Многоножки вызывали у него тихий ужас. Хотя он и вырос в деревне, таких гигантов там не водилось — разве что сушёные экземпляры в аптечных лавках. Но увидеть такое чудовище вживую, да ещё и извивающееся... Волосы на голове встали дыбом.

— А-Бин, А-Туань, Доуэр!

— Молодой господин?

Юань Ашэн влетел на кухню, точно ошпаренный. В обществе слуг чувство безопасности сразу вернулось. Доуэр спешно подвинул ему табурет:

— Садитесь, молодой господин!

Ашэн молча подвинул табурет ближе к огню очага и, обняв колени, спросил:

— А-Бин, А-Туань, Доуэр... вы раньше видели в поле сороконожек?

В разных местах сороконожки водятся по-разному. Он помнил, как в некоторых краях в сезон люди специально ходили по полям и за утро собирали по десятку штук. В его родных местах такое было немыслимо. Интересно, много ли их здесь?

А-Бин качнул головой:

— Нет, не встречал.

Зато А-Туань оказался куда осведомлённее брата:

— А вот я в поместье Гу пару раз натыкался.

В отличие от послушного А-Бина, А-Туань в детстве был тем ещё сорванцом — лазал по всем рощам и кустам.

— Но это большая редкость. К тому же они обычно вылезали из земли уже дохлыми, а живых из-под земли я ни разу не выкапывал.

Юань Ашэн перевёл взгляд на Доуэра. Тот покачал головой:

— Не видел.

Доуэр прекрасно знал, как его хозяин боится всякой гадости. В поместье Юань он даже обычных крабов сторонился. Опустившись на корточки подле Юань Ашэна, Доуэр поднял глаза. Огонь из очага озарял половину лица хозяина; подтянутый подбородок был напряжён, а густые изогнутые ресницы тревожно поддрагивали. Хозяин испугался!

Доуэр вскочил, роняя искры из глаз:

— Не бойтесь, молодой господин! Я сейчас же сбегаю за благовониями от насекомых!

— Поздно уже, вернись!

Юань Ашэн потёр глаза, отчего ресницы затрепетали ещё сильнее:

— Кажется, соринка попала... Доуэр, подуй скорее.

— Ой, бегу-бегу! — Доуэр тут же примчался назад. — А я уж подумал, вы от страха дрожите.

Натянув веко, Юань Ашэн пробормотал:

— Неужели я такой трус?

— А помните, как вас краб за палец цапнул, вы же плакали!

От порыва ветра Ашэн крепко зажмурился и сквозь зубы процедил:

— Вовсе я не плакал! Это я от аппетита слезу пустил... Но вообще эта тварь ядовитая, укусит — мало не покажется. Хорошо хоть, гнезда их тут нет.

— Так нести мешочек с травами от насекомых? — уточнил Доуэр.

— Неси!

А-Бин и А-Туань синхронно отвели взгляды.

***

На следующий день Юань Ашэн прицепил к поясу ароматный мешочек от насекомых, добытый Доуэром, и с миской рубленых овощей отправился на задний двор.

Ограда была высокой — полных два метра. Прежде чем войти, Ашэн заглянул в щель. Цыплята уже проснулись и увлечённо разгребали землю лапками, время от времени клюя находки. Поводя крылышками, они выглядели совсем как старички, прогуливающиеся по улице.

— Один, два, три... пять.

— Ку-ку!

— Шесть.

Шестой цыплёнок уставился прямо на него. Юань Ашэн замер — цыплёнок тоже не шевелился.

Ашэн потянул засов. Заслышав звук, цыплята дружно подбежали к нему, а первым примчался как раз шестой. Птенцов принесли десятого числа девятого месяца, а сегодня было уже двадцать четвёртое — прошло полмесяца. Из маленьких пушистых комочков размером с кулачок Доуэра они превратились в крепышей с кулак самого Ашэна. Все росли одинаково, кроме этого шестого, хлопающего крыльями — тот вымахал с кулак Гу Юньцзи. Неудивительно, что именно он смолотил сороконожку.

Ашэн пока не опускал миску с едой. Остальные цыплята пищали и кружились вокруг, но этот самый крупный смотрел на юношу во все глаза, и в его чёрных бусинках читалась явная агрессия. Юань Ашэн вспомнил детское поверье: птица, съевшая многоножку, становится драчливой.

Он поддразнил драчуна:

— Вырастешь — и я тебя съем!

Едва слетели эти слова, цыплёнок подпрыгнул. Ашэн охнул от неожиданности, ощутив острую боль в колене.

— Ох! — Он бросил миску на землю, отскочил на пару шагов и принялся растирать ушибленное место. — А прыгает-то как высоко! Ну ничего, мяса больше будет.

— Ку-ку-ку! — Ощипанный, полулысый задира кинулся в атаку.

Ашэн быстро отступил за ограду и захлопнул калитку. Через щель он погрозил пальцем не угомонившейся птице:

— Какой храбрый! А ну-ка откажись от еды, если такой гордый!

— Ку-ку-ку! — прорапортовал цыплёнок и тут же побежал расталкивать сородичей у миски.

Юань Ашэн нахмурился, разглядывая драчуна:

— Сороконожки до того ядовиты, что у него даже мозги набекрень пошли, — пробормотал он и, заложив руки за спину, пошёл прочь.

У пруда А-Бин пересыпал свежие кухонные отходы в деревянную бочку для компоста.

— Молодой господин.

— Угу.

Ашэн кивнул и перевёл взгляд на воду. Там плескались уже четыре или пять рыбин — всё это были подарки Цюньтуаня. Первых двух-трех тот притащил во двор, и они быстро снунули, зато остальных кот ловил прямо при Ашэне у озера. Выбросить добычу обратно не поднималась рука, пришлось выпускать в прудик. Так постепенно образовалась целая стайка.

— Эх...

Тяжка доля! Неужели плохая удача на рыбалке передалась ему от никчёмного папаши? Ни одной рыбешки самостоятельно выудить не смог.

Тяжело вздохнув, он побрёл к выходу, как вдруг за стеной раздался шепоток:

— Цзыпу, ты слышишь? Этот изнутри снова пользуется милостью хозяина и вольничает! Кабы моя воля...

Глаза Юань Ашэна вспыхнули. Он убавил шаг и прошмыгнул к зарослям банановых пальм.

Гу Лю и Гу Ци уже сидели на корточках на верхушке стены, глядя вниз. Гу Ци смерил трех девиц за оградой ледяным взором, а Гу Лю с вопросом посмотрел на Юань Ашэна. Ашэн прищурился и прижал палец к губам, призывая к тишине. Убедившись, что это те самые три служанки, он лукаво улыбнулся и побежал в обход к воротам. Уже в третий раз! Посмотрим, что они замыслили. Как раз кстати — у него к ним было дело.

— Что-то мне холодком по спине потянуло... Фэньтао, тише ты. Он как-никак полухозяин.

— Какой ещё хозяин! Обычный...

— Обычный кто? — весело перебил Юань Ашэн, выходя из-за угла.

Служанки побледнели:

— Молодой господин!

Юань Ашэн отступил на шаг в сторону:

— Вставайте, вставайте! Я всего лишь наложник, к чему перед любимицами госпожи на колени падать?

Фэньтао испуганно запричитала:

— Молодой господин, раба заслужила смерть!

Цзыпу вторила:

— Это моя вина! Я не проследила за их языками!

Хуансин просто расплакалась:

— У-у-у...

Девушки были одеты одинаково, отличались лишь цвета лент в причёсках — под стать именам (Цзыпу — «Фиолетовый виноград», Фэньтао — «Розовый персик», Хуансин — «Жёлтый абрикос»). Миловидные, на вид чуть старше его самого. Похоже, про свои должности они не соврали. Вот только что судачили вовсю, а едва углядели его — сразу переменились в лице. Боятся, что пожалуется? Или что наговорят на них хозяину?

Юань Ашэн присел на корточки и прикрыл рот рукой, сдерживая смешок:

— Вставайте же, платья пачкаются.

Девушки боязливо переглянулись и медленно подняли головы. Фэньтао обомлела: до чего же статный и красивый юноша! Цзыпу и Хуансин тоже обожгло его красотой, но они тут же виновато опустили взоры. Фэньтао глуповато хмыкнула:

— До чего хорош...

Остальные две мысленно обругали подругу: «Вот дура!»

Цзыпу первая опомнилась и толкнула Фэньтао локтем. Та спохватилась и снова ткнулась лбом в землю:

— Молодой господин, раба заслужила смерть!

Юань Ашэн аж подпрыгнул от неожиданности:

— Да какая ещё смерть? Я просто вышел посмотреть, кто тут под моими стенами болтает.

— Мы виноваты, молодой господин! — хором отозвались троица.

Ашэн вздохнул, глядя на три склоненные головы. Разохались так, что и с просьбой не подступиться.

Цзыпу держалась из последних сил. Хуансин утирала слёзы грязными кулачками:

— У-у-у, я виновата...

А Фэньтао... Юань Ашэн отступил к банановым пальмам — от её откровенного взгляда на коже выступали мурашки.

— Поднимайтесь, я же сказал, что не сержусь.

Служанки не шевелились.

С верхнего края стены донёсся голос Гу Лю:

— Сказано вам встать — значит вставайте! Чего копаетесь? Хотите узнать, как клинок режет кожу?

Девушки вздрогнули и мгновенно выпрямились.

Гу Лю, скрестив руки на груди, вальяжно опирался на Гу Ци:

— Слушайтесь молодого господина, а не то я расскажу хозяину.

Цзыпу прикусила губу:

— Слушаемся.

Юань Ашэн качнул головой:

— Прошлое забыто. Я хотел попросить вас о помощи.

— Слушаем вас, молодой господин, — отозвалась Цзыпу, явный лидер троицы.

Юань Ашэн не стал скромничать:

— Вы ведь занимаетесь прополкой? Не могли бы вы при прополке откладывать траву, которую могут есть куры?

И тут же добавил, чтобы не обременять их:

— Я сам буду приходить и забирать.

Цзыпу промолчала, а Фэньтао простодушно улыбнулась:

— Конечно!

Где уж тут разглядеть прежнюю сплетницу!

— Не стоит вам трудиться, молодой господин, — сказала Цзыпу, посмотрев Ашэну прямо в глаза. — Мы сами принесём. Раньше мы были неправы и готовы принять наказание.

Хуансин тоже закивала, виновато взглянув на Ашэна. А ведь юноша, живущий здесь, оказался невероятно красивым. И добрым. Вспомнив свои прежние злые слова, Хуансин почувствовала укол совести. Хоть он и мужчина, а красотой превосходит многих. Неудивительно, что господин так его балует.

— Простите нас, молодой господин Юань, — пролепетала Хуансин. — У нас длинные языки, мы готовы к наказанию.

Фэньтао, уже полностью очарованная, закивала:

— Да-да, готовы!

Юань Ашэн улыбнулся:

— О траве договорились. А что до наказания... в следующий раз просто сплетничайте так, чтобы я не слышал.

И, опасаясь, как бы они не передумали, махнул рукой:

— Ну всё, договор! Не буду вам мешать, до встречи!

Фэньтао помахала платочком:

— Эх-х...

Цзыпу строгим тоном спросила:

— Ты чего опять вздыхаешь?

— Провинились мы... А молодой господин такой красавец.

Хуансин предупредила:

— Ты только глупостей не замышляй!

— Да ты что! Я о том, что они с хозяином — идеальная пара!

Гу Лю сверху ухмыльнулся:

— Ещё бы!

Гу Ци добавил сурово:

— Впредь держите язык за зубами. В поместье Гу не терпят распущенности.

Девушки поклонились, поджав хвосты:

— Слушаемся.

Раньше в задних дворах почти никто не жил, вот слуги и распустились. А теперь, когда сюда прислали самого Гу Лю, надо держать ухо востро.

Из-за стены донёсся звонкий голос Юань Ашэна:

— Гу Ци, Гу Лю, спросите-ка, можно мне завтра выйти в город погулять?

Гу Лю обернулся, сменив насмешливый тон на серьёзный:

— Едва ли.

Юань Ашэн замер под стеной:

— Это ещё почему?

Гу Ци ответил:

— Завтра у господина день рождения.

Цзыпу мельком бросила взгляд на Гу Ци, и в душе её вновь вспыхнул страх: когда тот обращался к обитателю двора, вся его ледяная суровость куда-то исчезала.

— У вашего хозяина день рождения?

— Угу!

— И что, праздничный пир устраивают?

— Не-а.

— Значит, мне нужно... — начал было Юань Ашэн.

Гу Лю улыбнулся настолько слащаво и ласково, что у Ашэна ёкнуло сердце. Предчувствуя недоброе, он зажал уши руками.

Гу Лю прочистил горло и с лучезарной ухмылкой откашлялся:

— Вам нужно просто разделить с господином трапезу! Отведать отварных блюд! Вдвоём!

Гу Ци серьезно кивнул:

— Именно так.

Юань Ашэн хлопал глазами, решив притвориться глухим. Он круто развернулся, прошмыгнул в комнату и захлопнул дверь. Заперся — и всё, ни до кого ему дела нет.

На дувале Гу Лю лениво навалился на плечо Гу Ци:

— А-Ци, и что теперь делать?

Гу Ци дернул плечом, скидывая с себя бесхребетного приятеля, и отвесил тому легкий пинок:

— Брачные утехи. Разве не понятно? Ну и глупец.

Повиснув вниз головой на стене, Гу Лю почесал подбородок, предпочтя не заметить презрительного взгляда названого брата:

— Ну да, молодым господинам положено такие вещи загодя знать... А-Ци, я тоже хочу жену! Сосватай мне кого-нибудь.

Гу Ци ровно отозвался:

— Во дворе по соседству бегает Хуахуа.

— Сам ты Хуахуа!

А Хуахуа, между прочим, была огромной пегой собакой из соседской усадьбы маркиза.

***

В полуденный час во дворе Облачной Задушевности раздался стук у ворот.

Юань Ашэн, как раз мирно обедавший, от стука вскочил и мгновенно затворил двери своей комнаты. Страусиная политика или нежелание ввязываться в чужие хлопоты — неважно, но выходить он категорически отказывался.

В боковой пристройке А-Бин и Доуэр уплетали пирожки. Пирожки с курицей, с ладонь величиной, румяные, хрустящие снаружи и сочные, упругие внутри. Кажется, курица уже до смерти надоела, а этаких горячих пирогов всё равно можно было съесть парочку за один присест.

Доуэр откусил огромный кусок, утер губы и побежал отпирать.

А-Бин, услышав, как в хозяйской комнатке звякнул засов, потыкал кончиком палочки Гу Лю:

— Молодой господин опять с хозяином вздорил?

Гу Лю с важным видом ухмыльнулся, задрав бровь дугой:

— Эх, не понять тебе!

— Ну так объясни.

— Холостякам не постичь! Это называется... любовной перепалкой!

А-Туань совершенно искренне поинтересовался:

— А у тебя откуда жена взялась?

***

— Ты кто?

Доуэр отпер калитку.

За порогом стояла целая охапка диких трав, за которой едва угадывался незнакомый человек.

Мальчик обернулся и закричал во двор:

— Брат Бин, к нам гости!

За воротами зашумели, заговорили. Юань Ашэн прижал ухо к дверной щели. Услышав про какую-то сухую траву, он перевел дух и облегченно похлопал себя по груди.

«С какой стати мне, мелкой сошке, соваться к старику на день рождения?»

Успокоившись и вспомнив про недоеденный мясной пирог, Ашэн с легкой улыбкой потянул створку на себя...

И тут же звонкий голос Доуэра разрезал тишину двора:

— Молодой господин! Брат Гу Дун пришел!

***

Двадцать пятый день девятой луны.

Осень выдалась погожей, чистой. Белоснежные облака, похожие на пухлые отварные цзяоцзы, лениво плыли в мягких золотистых лучах солнца.

Юань Ашэн крутился без сна всю ночь и заснул лишь к предрассветному часу Инь. Свет проникал сквозь оконный переплет, ложась на пол полупрозрачными шелковыми лентами, да только некому было любоваться этой красотой — свернувшийся под одеялом калачиком хозяин сладко спал, уткнувшись носом в подушку.

В это время Гу Кэцзюэ уже вернулся с утреннего приема при дворе.

Если не было крайнего государственного дела, Старший министр избегал лишних встреч с придворными. Сегодня, в день его рождения, желающих засвидетельствовать почтение набралось бы слишком много, поэтому его экипаж, вопреки обыкновению, повернул к задним воротам поместья Гу.

Гу Дун с завалинки спустил подножную скамеечку.

Гу Кэцзюэ, приподняв полы пурпурного чиновничьего платья, высадился из экипажа. Даже нагибаясь, он держал осанку так безупречно и прямо, точно одинокая сосна на крутом утесе.

У ворот его встретил дворецкий:

— Господин, господа из Ведомства ритуалов и Ведомства финансов уже присылали поздравления.

— Угу, — Гу Кэцзюэ переступил порог.

— Хозяин вернулся, — глухо прошамкал привратник, которого в доме звали стариком Го.

Внимание Гу Кэцзюэ привлек предмет в руках старика. Это был гладкий округлый бамбуковый туесок высотой с полдолони — простая вещь, какую часто используют в обиходе бедняки. Ничего особенного, да только точно такие же туески и плетеные лукошки стояли длинным рядом вдоль каменной клумбы у входа. Навскидку — не меньше сотни.

Гу Кэцзюэ замедлил шаг:

— Старик Го сегодня в добром расположении духа?

Седовласый старик, держа свой бамбуковый кувшинчик, шагал с удивительной легкостью — куда ревее и живее молодого Гу Дуна.

— А то как же! Нынче у господина день рождения, — старик с гордостью приподнял туесок. — Вот, принес мой скромный подарок. Примите, сделайте милость.

— У меня в кабинете их и так уже премножество.

— Много не бывает, берите! Старик специально для вас отбирал.

Гу Кэцзюэ принял подарок:

— Благодарю.

— Да за что же спасибо, господин! Не приклони вы меня в свое время, мои кости давно бы истлели в чистом поле.

В глазах Гу Кэцзюэ мелькнула теплая улыбка.

Старик Го неожиданно и звонко хлопнул в ладоши, отчего два спутника за спиной министра вздрогнули.

Старик Го добродушно расхохотался:

— Эка! Молодой еще, а все суровый. Улыбайтесь почаще! Я свой долг исполнил, ступайте по делам, господин.

Гу Кэцзюэ кивнул. Направился было дальше, но снова остановился.

Старик Го, заметив его замешательство, уверил:

— Не извольте беспокоиться, ворота я стерегу крепко.

Гу Кэцзюэ покачал головой:

— В вашей верности я не сомневаюсь. Только... моя супруга весьма робкого нрава. Прошу вас, не напугайте его случайно.

Старик слегка округлил глаза, но тут же лукаво усмехнулся:

— Понимаю, понимаю. Буду кроток, как агнец.

Гу Дун за спиной хозяина едва не поперхнулся воздухом.

«Моя супруга?! Кроме молодого господина Юаня у господина никого нет!»

Дворецкий Гу Сян сжал спрятанные в рукавах дрожащие ладони.

Господин во всеуслышание назвал молодого господина Юаня супругой! Значит, он бесповоротно признал этот брак! Надо скорее обрадовать госпожу!

***

От задних ворот усадьбы до двора Облачной Задушевности было рукой подать.

Гу Кэцзюэ провел пальцами по прохладному шелку чиновничьего платья. Густые темные ресницы опустились. Постояв в задумчивости, он повернул к апартаментам Юань Ашэна.

Гу Дун шагнул было за ним, но отец резко дернул его за рукав.

— Ты куда намылился?

— Как куда? Я же личный слуга господина!

Дворецкий отвесил сыну звонкий подзатыльник:

— Не видишь, куда господин направляется?

— Отец, за что драться-то?!

— За то, что я твой отец!

— Да-да, мой родной родитель...

***

Ворота двора Облачной Задушевности были слегка приоткрыты, а щель между створками сплошь забита свежей зеленью.

Гу Кэцзюэ оправил парадное платье и поджал пальцы, легким стуком коснувшись дерева.

— Господин! — прошептал А-Бин и мгновенно отступил в сторону, освобождая проход.

Гу Кэцзюэ на мгновение напрягся, но тут же вернул себе внешнее спокойствие. Он готов был встретить град вопросов от своего юного избранника, но, войдя, увидал, что двери главного дома все еще заперты.

Он остановил жестом готовых заговорить слуг:

— Маленький молодой господин еще не поднимался?

— Нет, — отозвался А-Бин. — Всю ночь ворочался, заснул только перед самым рассветом.

Гу Кэцзюэ замер, заложив руки за спину, и долго смотрел на затворенную дверь.

— Пусть поспит, — тихо проговорил он наконец. — И не говорите ему, что я приходил.

Ашэн боится.

«Что ж, пусть всё идет своим чередом. Откроемся, когда он сам будет готов».

Если бы Гу Лю или остальные узнали, что их господин изменил решение прямо на пороге, у них отвалились бы челюсти: ведь Старший министр славился тем, что никогда не отступал от задуманного. Впрочем, ради Юань Ашэна он нарушал собственные правила уже столько раз, что одним больше, одним меньше — значения не имело.

Он готов был уступить ему во всем. Кроме одного — он ни за что не отпустит его от себя.

***

После утренней трапезы усадьба Гу стала наполняться гостями.

Прибывали целыми компаниями — все сплошь золотая молодежь столицы: кому двадцать с лишним, кому едва исполнилось пятнадцать. Шелковые парчовые одежды, драгоценности, важность во взоре... Кабы не авторитет дома Гу, эти молодые шалопаи задирали бы носы выше столичных пагод.

— Вы видели Наставника Гу?

— А ты надеялся встретить его лично?

— Будто тебе самому не любопытно взглянуть на того, кого он намедни привез в дом!

— Ха-ха-ха! А я-то думал, наш Наставник под своей строгой маской — сухой сухарь и ханжа. Оказывается, он куда искушеннее нас!

— Да уж! Кто в столице решится со всей помпой завезти в дом наложника-мужчину? Максимум держат тайком.

— Теперь я называю его «Наставником» от чистого сердца и с глубочайшим почтением!

— Кхм-кхм!

— Брат Лу, ты снова занемог?

Словно из воздуха перед строптивой пятеркой возник дворецкий Гу.

— Приветствую молодых господ, — ласково улыбнулся Гу Сян.

Гао Шихэн, второй сын маркиза Нанькана, только что разглагольствовавший громче всех, петушиным фальцетом ойкнул и едва не поперхнулся. Но тут же взял себя в руки и напустил на себя развязный вид:

— Дворецкий Гу... Что ж вы подкрадываетесь без звука?

Гу Сян смиренно сложил руки в рукавах:

— Не хотел мешать изысканной беседе молодых господ.

Гао Шихэн поперхнулся второй раз. Замялся, но, обладая изрядной долей наглости, быстро нашелся:

— Дворецкий Гу, мне бы снова книги переписать... Наставник Гу не выделит пару фолиантов?

Гу Сян всплеснул руками:

— Как удачно! Я как раз несу вам новое задание.

— А-а, опять переписывать...

— Забирайте, — Лу Цинь обменялся с дворецким быстрым взглядом и первым аккуратно принял тяжелый том.

Глядя на него, остальные тоже без особого восторга разобрали фолианты. Впрочем, обращались они с книгами подчеркнуто бережно: Наставник Гу души не чаял в своем собрании. При возврате слуги дотошно проверяли каждую страницу. Книги-то редкие, редчайшие рукописи! Испортишь хоть листок — сам-то ты, может, и отделаешься испугом, а вот твоему родителю на службе не поздоровится: наставничество Гу Кэцзюэ над столичными балагурами санкционировали сами отцы семейств.

***

К полудню поток гостей утих, и в поместье Гу накрыли праздничный стол. В кои-то веки обитатели Восточного и Западного дворов собрались вместе.

На главном месте восседала госпожа Цзян Минь, мать Гу Кэцзюэ. По правую и левую руку от нее расположились Гу Кэцзюэ и его младший брат Гу Синшу. Рядом с Синшу сидела его супруга Мин Юйчжу с крошечным Гу Циъанем на руках.

— Старший сын, ты навещал сегодня бабушку?

— Навещал, матушка, — отозвался Гу Кэцзюэ.

— А... твой супруг?

Гу Синшу с женой переглянулись и украдкой уставились на Гу Кэцзюэ. Когда это у брата успел появиться супруг?

Гу Кэцзюэ сразу понял, что до слуха матушки уже дошли его утренние слова. Он не стал отпираться и мягко проговорил:

— Он плохо спал ночью, так что я велел не беспокоить его до вечера.

— Вот оно что... Бедняжка, видать, замаялся. Пусть отдохнет как следует, — Цзян Минь лучезарно улыбнулась.

Взгляд Гу Кэцзюэ слегка потеплел:

— Матушка не против?

Против чего? Того, что невестка оказалась мужчиной? Зная характер и судьбу старшего сына, который всю жизнь изнурял себя службой и лишениями...

— Лишь бы тебе было по душе, — тихо и ласково ответила Цзян Минь.

— Благодарю вас, матушка.

— Мы же одна семья.

Гу Синшу поднял кубок:

— Брат! В день твоего рождения мы обязаны осушить по чаше!

Цзян Минь заметила умысел младшего сына и поджала губы, однако останавливать не стала: немного вина для тепла в осенний день не повредит.

Мин Юйчжу тут же присоединилась:

— Старший брат, спасибо за вашу заботу о нашем А-Ане.

Малыш Гу Циъань поднял пиалу с молочной кашкой:

— Спасибо, дядя!

Гу Кэцзюэ посмотрел на троих близких и чинно поднял свой кубок:

— Не стоит благодарностей.

Хоть семья Гу была невеликой, согласия и тепла в ней водилось куда больше, чем во иных пышных и многолюдных знатных домах.

***

Пока в доме царило семейное веселье, к главным воротам поместья Гу во весь опор неслась одинокая фигура.

Человек этот был хлипок с виду, бледной кожей напоминал ученую девицу — не кто иной, как Пан Цзин, успевший отличиться дракой на праздник Двойной Девятки. Держа в руках охапку книг, он летел так, словно за ним гнались дикие звери.

— Дворецкий Гу, подождите! Я успел!

Вдруг из-за створок ворот выскочил смуглый, ладно скроенный юноша — Хэ Цзыюй.

Пан Цзин едва успел затормозить:

— Хэ Цзыюй, с дороги! Не мешай!

— Кто тебе мешает, дурачина!

— Давай сюда, я сам отдам, — Хэ Цзыюй протянул руку.

Все книги, выдаваемые из библиотеки Гу, заносились в строгий реестр: кому, когда и на какой срок. Время возврата высчитывалось с аптекарской точностью — ровно столько, сколько требуется человеку, если переписывать фолиант по-честному по несколько часов в день. Разумеется, шалопаи находили выход: нанимали каллиграфов, чтобы те копировали почерк.

Пан Цзин задержался лишь потому, что писец вовремя не отдал работу.

Если просрочить... О, просрочка каралась страшным образом!

Прошлый бедолага, опоздавший со сдачей, был лично доставлен дворецким в поместье Гу. Два месяца под суровым оком Наставника он выводил иероглифы, превращая свои «куриные лапы» в нечто приемлемое, и заново переписал весь фолиант от корки до корки. Когда он вышел из поместья, на него больно было смотреть — исхудал, осунулся...

Но и это не всё! Вскоре ту самую переписанную книгу Наставник Гу передал в библиотеку Государственной академии. Академические зубрилы при каждом прочтении проклинали скверный почерк, а там и до Императорского двора дошло: чиновники-столоначальники высмеяли отца того юноши, мол, «кто не способен воспитать сына, тот и с государственными делами не справится». С тех пор отцы столичных семейств строжайше следили за каллиграфией своих отпрысков.

Пан Цзин, помня эту историю, трясся от страха:

— Ты же сам ни строчки не переписал!

Хэ Цзыюй вспыхнул, но упустить случай поддеть приятеля не мог:

— Будто ты сам писал!

— Ах ты!..

— Что, подраться захотел?!

— Ой, да кто это у нас тут шумит? — из дверей выплыл управляющий Гу Сян. — Молодой господин Пан и юный генерал Хэ! Как удачно, хозяин как раз у себя. Прошу за мной.

Оба юноши разом похолодели.

— Всё из-за тебя! — прошипел Пан Цзин.

Хэ Цзыюй оскалился:

— А нечего было хвастать и умыкать у меня книгу!

Пан Цзин задрожал от гнева:

— Да я тебе с пяти лет помню, как ты в штаны прудил! Ты до сих пор за это мстишь?!

— Пан Ичуань, ты напрашиваешься на хорошую трепку!

***

— Весело проводите время?

В столовой за столом сидел Гу Кэцзюэ, полуприкрыв глаза. Пан Цзин и Хэ Цзыюй застыли перед ним, словно два вытянутых в струнку тополя, виновато опустив головы.

Госпожа Цзян Минь давно удалилась с невесткой и внуком. Единственным, кто остался под давлением авторитета старшего брата, был Гу Синшу. Увидев двух новых жертв, Синшу попытался проскользнуть к выходу на цыпочках.

— Сидеть, — негромко раздался голос Гу Кэцзюэ.

Гу Синшу тоскливо вздохнул и вернулся на место, бросив умоляющий взгляд на Гу Сяна. Дворецкий сочувственно поглядел на него и растворился за дверью. Их старший господин во всем был безупречен, да вот только во хмелю становился совершенно непредсказуемым.

Гу Синшу клял себя на чем свет стоит. Он-то надеялся подпоить брата, чтобы избавиться от его строгого присмотра, да кто ж знал, что алкоголь подействует с точностью до наоборот!

— Вы двое... Садитесь за стол. Сначала поедите, потом поговорим, — произнес Гу Кэцзюэ ровным, безмятежным тоном.

Пан Цзин струхнул:

— Господин Гу... мы уже сыты.

Хэ Цзыюй же, нахально ухмыльнувшись, отодвинул стул:

— А вот я с удовольствием разделю с вами кубок!

Гу Сян мгновенно велел подать свежие приборы.

Хэ Цзыюй налил себе вина до краев и поднял пиалу:

— Поздравляю вас, господин Гу! Каждый год — шаг к мудрости, каждый день — полнится радостью. Желаю вам сто лет жить в ладу да согласии, словно неразлучные уточки-мандаринки!

И выпил до дна.

Гу Кэцзюэ медленно перевел взгляд на брата, затем отставил изящный малый кубок, взял увесистый глиняный кувшин и доверху наполнил глубокую пиалу, размером с добрый пироговый поднос. На глазах опешившего Синшу он осушил её в один приход.

— Ого! Вот это хватка! — восхитился Хэ Цзыюй. — Еще по одной!

Гу Синшу почти плакал:

— Брат, тебе нельзя больше пить!

Гу Кэцзюэ кивнул. Его глаза, обычно подобные темным омутам, слегка затуманились поволокой — опьянение взяло свое.

— Больше не буду, — послушно повторил он.

— Тогда я, пожалуй, пойду...

— В кабинет, — мягко перебил его Гу Кэцзюэ. — Гу Синшу, прошу.

— Брат...

— Показывай дорогу.

Синшу поплелся к выходу, шепнув Гу Сяну:

— Дворецкий, спаси...

Гу Сян немедленно отвернулся и стал изучать сень осенних деревьев.

Хэ Цзыюй уже вознамерился уйти вместе с Пан Цзином, но тяжелая рука министра опустилась ему на плечо:

— А ты — ешь.

***

В кабинете.

Гу Кэцзюэ чинно сидел на тахте, уставившись в одну точку отстраненным взглядом.

За резной ширмой, у письменного стола, Гу Синшу и Пан Цзин сидели с натужно выпрямленными спинами. На лбу у каждого покоилось по тяжелому фолианту, а руки выводили иероглифы — они на память переписывали наставления своих родов. По правую руку от каждого уже возвышалась внушительная стопа исписанных листов.

При этом строчки о том, что «нельзя принуждать к хмельному» (из правил рода Гу) и «надлежит соблюдать сроки и держать слово» (из правил рода Пан), были щедро обведены идеальными красными кругами.

— Пан Второй... — прошептал Синшу. — Почему Хэ Цзыюя с нами нет?

— Потому что твой брат, хоть и пьян, а справедливость блюдет.

— Не верю! Ему просто понравилось пожелание про уточек-мандаринок!

— Надо же, какие мы сообразительные...

— Слышь, кабы он был моим братом, я бы уже давным-давно чин получил!

— Мечтай больше! Он МОЙ брат!

На тахте за ширмой Гу Кэцзюэ тихо завалился набок и уснул.

Синшу сдавленно ахнул:

— Пан Второй! Сбежим?!

Пан Цзин хмыкнул:

— А ты попробуй. Если жизнь не дорога.

Во Дворе Облачной Задушевности Юань Ашэн проснулся от дикого голода. Потирая урчащий живот, он выбрался из-под одеяла и точнехонько успел к обеду, который за обе щеки уплетали А-Бин с парнями.

«Время-то уже дневное, — обрадовался он про себя, — во Двор Покоя и Уединения идти наверняка не придётся».

Не успел он с облегчением перевести дух, как А-Бин неожиданно выдал:

— Молодой господин, хозяин велел вам прийти на ужин во Двор Покоя и Уединения.

— А, хорошо, — на автомате кивнул Ашэн, но тут же опомнился: — Опять идти?!

— Хозяин пожалел вас, зная, что вы не выспались ночью, вот и перенёс ужин на вечер, — пояснил А-Бин.

— А он-то откуда знает, что я не спал?

— Так Гу Дун заходил проверить! — живо подхватил Гу Лю.

Ответ был уже не важен — аппетит у Юань Ашэна пропал напрочь. Он принялся мерить шагами двор, то хмурясь, то тяжело вздыхая. Раз уж решил проявить сострадание, так проявил бы до конца! Впрочем, если он не явится и на этот раз, это будет откровенным неуважением к главе рода Гу.

***

Сгустились сумерки. Тусклый вечерний свет медленно уступал место тьме, окутывавшей усадьбу.

У ворот Двора Покоя и Уединения возникла одинокая хрупкая фигура. Юань Ашэн мнулся на пороге, воровато оглядываясь, и если бы не зоркий слуга, несший подносы с едой, они бы точно столкнулись.

«Нет, так дело не пойдёт!»

Ашэн резко сменил направление и свернул в соседний маленький дворик.

В кабинете Гу Кэцзюэ всё ещё отдыхал.

Гу Дун и старый управляющий переглядывались в замешательстве.

— Будить?

— Вестимо, будить.

— Ну так иди сам, батя.

— Ты моложе, вот ты и иди!

— Гу Дун, — донёсся сдержанный голос из-за ширмы.

Гу Дун просиял и, подхватив приготовленные чистые одежды, юркнул за ширму:

— Слушаюсь, хозяин! А молодой господин Юань уже пришёл. Только своротил в соседний дворик.

— Понял. Свободны.

— Слушаемся.

Гу Кэцзюэ потер виски и сел на узкой кушетке. Поколебавшись мгновение, он хмуро откинул одеяло. Но стоило ему обуться, как сверху на него упала тень.

Гу Кэцзюэ медленно поднял голову.

Прядь шелковистых волос скользнула по переносице. В ней ощущался свежий вечерний холодок и тонкий, едва уловимый аромат мыльного ореха.

Ашэн.

— А ты, оказывается, тут! Я тебя как раз искал, — улыбнулся Юань Ашэн, нагнувшись и упёршись ладонями в колени.

В мерцающем свете светильника лицо юного господина было совсем рядом: гладкий лоб, точёный носик, алые губы и ровные белые зубы. Волосы, перехваченные лишь простой бирюзовой лентой, рассыпались по плечам. Он походил на пышное облачко, прогретое полдневным солнцем, — такой же мягкий и расслабленный.

Пальцы Гу Кэцзюэ едва заметно дрогнули.

— Ашэн.

— М-м?

Из-за разницы в положении Юань Ашэн смотрел на него сверху вниз. Сквозь распахнутый ворот белоснежной исподней рубахи Гу Кэцзюэ отлично просматривалась его грудь, редко видавшая солнце. Кожа казалась бледной, но сама грудная клетка вовсе не выглядела хилой.

Ашэн хлопал глазами, без малейшего смущения разглядывая мужчину.

Гу Кэцзюэ проследил за его взглядом, и кончики его пальцев опять вздрогнули. Он выпрямился, а мочки его ушей тихо вспыхнули румянцем.

Юань Ашэн разочарованно поджал губы, отчего Гу Кэцзюэ лишь вздохнул. Накинув верхние одежды, он начал одеваться прямо на глазах у юноши, мысленно успокаивая себя: «Он ведь мой законный супруг, ничего зазорного тут нет».

— Это кабинет старого пердуна Гу? — донеслось до него, пока он затягивал пояс.

— Угу.

Гу Кэцзюэ-то грешным делом подумал, что Ашэн наконец раскусил, кто перед ним, но... Похоже, требовать от парня слишком многого не стоило.

— Его ведь тут нет, правда? — Ашэн на цыпочках подкрался к Гу Кэцзюэ и воровато огляделся по сторонам, точь-в-точь как котёнок, ищущий защиты у матёрого волка.

— Нет, — отозвался Гу Кэцзюэ.

— Фу-у-х... Ну и славно, — Ашэн погладил себя по груди, после чего сделал шаг в сторону, отступая на безопасное расстояние.

— Проголодался? — Гу Кэцзюэ не сводил с него взгляда.

Юный господин был на полголовы ниже его, и оттого сверху отлично виднелась макушка с мягкими, слегка взъерошенными волосами и аккуратным, круглым завитком аккурат посередине.

— Ещё как! Как услышал, что зазовут вечером, так в обед толком ничего и не съел.

Гу Кэцзюэ едва ощутимым касанием погладил его по макушке.

— Тогда поешь как следует.

— Естественно! Разорю старика Гу до нитки! — горделиво вскинул подбородок Ашэн, направляясь к выходу.

Гу Кэцзюэ тихо усмехнулся:

— Боюсь, с твоим аппетитом на это уйдёт не одна жизнь.

— Значит, потрачу две! А, нет-нет-нет, нельзя... Я же планировал ещё в этой жизни отсюда сбежать.

Брови Гу Кэцзюэ сошлись к переносице, но тут же снова разгладились. Ашэн, однако, успел уловить мимолётную тень, пробежавшую по его лицу.

Выйдя из кабинета, юноша поравнялся с ним и зашептал:

— Он тебя что, опять наказал?

— С чего ты взял?

— Да я сам видел! Он заставил тебя переписывать семейные наставления, можешь не отпираться, — Ашэн, уже считавший их закадычными друзьями, по-панибратски похлопал Гу Кэцзюэ по рукаву: — Ты не бойся! В следующий раз, когда тебя снова заставят переписывать, я посижу с тобой.

Гу Кэцзюэ вдруг бархатисто рассмеялся:

— Просто посидишь?

— А ты думал, я за тебя писать буду? Ха! Вот увидишь мой почерк, сам от такой идеи открестишься!

— Ну так покажи, оценим.

— Всё не веришь? Стал бы я тебе врать, что ли?

Гу Кэцзюэ остановился — они уже дошли до дверей столовой. Внутри горели светильники, и хотя в зале никого не было, от мягкого света помещение казалось куда уютнее, чем обычно.

Заметив, что спутник застыл на месте, Ашэн тоже замер и развернулся к нему:

— Ты тоже струсил? Да не ссуй, Старший Брат тебя прикроет!

Из-за света, бьющего в спину, Гу Кэцзюэ не мог разглядеть лица юного господина, но ясно чувствовал его пристальный взгляд.

— Раз Ашэн сказал, значит, не соврёт, — тихо произнёс он. — Я запомню.

На миг во дворе воцарилась тишина.

— Эх ты... — Ашэн сделал шаг вперёд.

«М-да, несладко жить на чужих хлебах... Ишь какой ранимый!»

— Запомнил и запомнил, экая невидаль. Подумаешь, будто я когда-нибудь болтаю попусту!

Гу Кэцзюэ поднял руку и положил ладонь ему на плечо. Убедившись, что юноша не против, он слегка сжал пальцы.

— Слова Ашэна, значит...

Низкий, обволакивающий смех прозвучал у самого уха.

Юань Ашэн аж замер от неожиданности, а спутник тихо добавил:

— А ведь среди твоих слов лжи-то хоть отбавляй.

— Гу Юньцзи!

— М-м? — В темноте уголки губ Гу Кэцзюэ расплылись в откровенной улыбке.

Ашэн сбросил его руку и поспешно юркнул в дом:

— Ну и оставайся там один!

Гу Кэцзюэ не тронулся с места, лишь мысленно сосчитал: «Раз, два, три...»

— Эй, ты идёшь или нет?! Неужто так струхнул?!

— Угу. Страшно.

Ашэн раздражённо цокнул языком, сбежал по ступеням обратно и, сгребнув Гу Кэцзюэ за рукав, поволок в дом.

Оказавшись в комнате, Ашэн с воодушевлением схватил палочки, но стоит ему присмотреться к блюдам, как выражение его лица мгновенно скисло. На столе стояла одна курятина. Курица, курица и снова курица.

— Не по вкусу? — спросил Гу Кэцзюэ.

— Да я этой курятины уже полмесяца объедаюсь! — с тоской протянул Ашэн. — На главную кухню сто раз передавал, чтобы больше не присылали, а они всё равно суют! Смотреть на неё уже не могу...

Ашэн даже задавался вопросом: не развели ли в поместье Гу столько кур, что теперь от них пытаются избавиться любой ценой? Надеялся, что подобный кошмар творится только во Дворе Облачной Задушевности, а тут оказывается — везде одна картина.

Гу Кэцзюэ опустил взгляд:

— А я думал, тебе нравится.

— Ты бы сам попробовал жрать её изо дня в день! Не протошнило бы? — Ашэн принялся выуживать из тарелки исключительно зелень, обходя курятину десятой дорогой. Ему ведь ещё хотелось сохранить к ней любовь на будущее, а не отбить аппетит на всю оставшуюся жизнь.

— Думаю... нет, — спокойно ответил Гу Кэцзюэ.

— Чего?! Не протошнило бы?!

— Нет.

Изумление на лице Ашэна сменилось глубокой серьёзностью. Упёршись ладонями в спинку стула, он принял вид допрашивающего:

— Что ты ел сегодня в обед?

— Капусту с тофу, — не задумываясь ответил Гу Кэцзюэ.

— А вчера в обед?

— Тофу с капустой.

— А пять дней назад?

— Капусту с тофу.

Ашэн аж подскочил:

— И ты всё это помнишь?! Дуришь меня?!

Гу Кэцзюэ уставился на юношу тёмными, немигающими глазами, и в его голосе проскользнули тоскливые нотки:

— Вовсе нет. Еда у меня обычно не меняется. Менять начинают, только если совсем уж опротивеет.

— Ну ты и беспросветный зануда! — Ашэн с размаху откинулся на спинку стула.

Гу Кэцзюэ инстинктивно вытянул длинную руку, подстраховывая спинку его стула:

— Сядь ровно.

— Ладно, — Ашэн послушно сложил руки на коленях и выпрямился. Но буквально через пару мгновений снова подался к спутнику: — А что, в поместье Гу у всех так?

Впрочем, едва задав вопрос, он тут же решил, что ответ очевиден. Конечно у всех!

— Нет, — разбил его догадки Гу Кэцзюэ.

— А? Не угадал? Разве не во всём доме такие порядки? У меня-то ровно так и было.

— Остальным меню меняют раз в несколько дней, как и тебе. А если захочется чего-то эдакого, всегда можно послать слугу на кухню с поручением — и всё приготовят.

Тыльная сторона ладони Гу Кэцзюэ была прохладной. Его длинные ресницы дрогнули, когда взгляд упал на прядь тёмных волос, слегка растрепавшихся на ветру. Не удержавшись, он бережно тронул её пальцами.

— И только-то? — Ашэн снова сменил позу, и прядь выскользнула из пальцев мужчины.

Гу Кэцзюэ сжал ладонь, сохраняя мимолётное ощущение мягкости, а затем снова поднял руку и ласково погладил юношу по голове:

— По сравнению с богатыми домами, в поместье Гу и впрямь не принято подавать изысканные деликатесы со всех концов света трижды в день. К слову... а откуда Ашэн про эти «всеобщие порядки» разузнал?

— Доуэр разузнал.

— Вот оно что.

Под рукой у Ашэна прежде не было никого, кроме Доуэра, вот тот и собирал слухи как умел. Поняв это, Гу Кэцзюэ почувствовал, как с сердца спала тяжесть: что с них взять, оба ещё совсем юнцы, дело житейское.

— Раз Ашэну не по вкусу, — Гу Кэцзюэ постучал пальцем по столешнице, — велю забрать и подать другое.

— Э-э, не смей! — Ашэн тут же всплеснул руками, закрывая блюдо со сноровкой заправского скряги: — Я не ем, так ты ешь! Всяко лучше капусты с тофу, нечего добро переводить.

— Хорошо, — уступил Гу Кэцзюэ. — Тогда велю подать ещё пару блюд.

— Да не надо, не надо! Ешь давай, а то остынет совсем!

Гу Кэцзюэ бросил на него быстрый взгляд и наконец взялся за палочки.

В такую пору еда стыла мгновенно, так что ужин остыл быстрее, чем они успели покончить с трапезой. Впрочем, утолить голод почти полностью удалось.

Сложив палочки, Ашэн прислушался к тишине за окном и заговорщически шепнул:

— Место опасное, долго тут оставаться нельзя. Сменим дислокацию?

— Идём, — согласился Гу Кэцзюэ.

Получив долгожданное «добро», Ашэн тут же увлёк его прочь из этой пугающей столовой.

В соседнем дворике тёплый, оранжевый свет светильников мягким покрывалом окутывал пространство. Совсем недавно, когда Ашэн пробирался сюда, здесь царила непроглядная тьма, а теперь какой-то заботливый слуга, видать пронюхав про их приход, загодя зажёг все свечи.

Вечер выдался прохладным. Ашэн неторопливо прогуливался по двору подле Гу Кэцзюэ, утрясая ужин, и, плотнее подтянув к горлу опушку тёплой плащ-накидки, поинтересовался:

— Ты и ночевать опять в кабинете будешь?

Гу Кэцзюэ, вспомнив про гору заброшенных за день дел, кивнул:

— Угу.

— Ну и жестоки же здесь наказания! Старый хрыч совсем из ума выжил, ничего человеческого в нём не осталось!

Глядя на праведное негодование, пылавшее в глазах юного господина, Гу Кэцзюэ и рад был бы улыбнуться, да не мог — проклинали-то его самого. Пришлось с каменным лицом поддакнуть:

— Да уж... Ничего человеческого.

— А хочешь, я тебе помогу?

Свет свечей, пробивавшийся сквозь оконные переплёты, словно намеренно ласкал фигуру Ашэна. Пушистый меховой воротник обрамлял его белоснежное личико, придавая юноше слегка капризный и избалованный вид. Ни один отпрыск знатного рода не сравнился бы с его Ашэном.

Гу Кэцзюэ слегка наклонился, поравнявшись с ним глазами:

— Ашэн ведь обещал побыть со мной.

От этого близкого взгляда юноша почувствовал себя неловко и захлопал ресницами:

— Ну... обещал. Только... а мне за это не всыпают? Я ж всё-таки наложник!

Пальцы Гу Кэцзюэ дрогнули, привлечённые трепетом его ресниц. Он медленно поднял руку, касаясь мягкой щеки юноши, а затем, словно в оправдание своего порыва, трепетно погладил его по голове:

— Не всыпают. Он ночует во дворце.

— Честно-честно?

— Угу. Он в поместье редкий гость.

Гу Кэцзюэ казалось, что за всю свою жизнь он не наговорил столько неправды, сколько излил на этого юного господина за пару дней. Он неловко кашлянул в кулак, а кончики его ушей предательски покраснели — благо, в ночной тьме Ашэн этого не заметил.

Убедившись в уверенности спутника, Ашэн решительно взмахнул рукавом:

— Ладно! Была не была, рискну шкурой ради друга!

— Вот и чудно. Заодно погляжу на твой почерк.

***

В кабинете Гу Кэцзюэ аккуратно убрал со стола листы с семейными наставлениями, которые переписывали Гу Синшу и Пан Цзин, после чего разложил перед Юань Ашэном чистую бумагу и кисти. Каждое его движение отличалось безупречным изяществом и неторопливостью, будто перед Ашэном был благородный муж, взращённый в бамбуковой роще.

Усевшись на табурет, Ашэн не спускал глаз с Гу Кэцзюэ, растиравшего тушь:

— Ты что, и впрямь вознамерился заставить меня писать?

— А разве Ашэн не обещал показать свой почерк?

— Мой почерк... — Ашэн вспомнил те три калеки-иероглифа, что подсмотрел в книжках Доуэра. — Вот что! Напиши иероглиф, а я попробую повторить.

— Договорились.

Гу Кэцзюэ отложил тушечницу, взял кисть из рук Ашэна, обмакнул её в тушь и, сосредоточившись, нанёс на бумагу уверенный штрих.

Линии выходили чёткими, острыми, сильными — даже Ашэн, отродясь не державший в руках кисти, оценил красоту почерка. Подавшись вперёд и ухватившись обеими руками за край стола, он заворожённо уставился на выведенный иероглиф «Шэн».

— До чего красиво! Лучше всех иероглифов, что я видел! Смотрю на него — и кажется, будто моё имя звучит куда благороднее.

Гу Кэцзюэ с улыбкой покачал головой:

— Теперь твоя очередь.

— Замётано! Сделаю в лучшем виде.

Закатав рукава, Ашэн попытался скопировать хват кисти, который только что видел. Прошло буквально пару мгновений.

Ашэн отложил кисть, с сомнением посмотрел на свою мазню, а затем сдвинул листки и сравнил её с образцом.

— Тщ...

— Тщ-тщ...

— Тщ-тщ-тщ... Просто глаза бы мои не смотрели! Ужас да и только, скажи? — капризно вскинул он голову.

Гу Кэцзюэ бережно подпёр ладонью его затылок:

— Ашэн ведь раньше не учился каллиграфии. Для первого раза вышло преотлично.

— Преотлично?! — с глубочайшим подозрением переспросил Ашэн, уставившись на бумагу.

Слева клякса получилась огромной, справа — крошечной. То ли круг, то ли сплюснутый блин, а сами черты извивались и дрожали, точно в пляске.

Юноша на мгновение умолк, а затем натянул фальшивую ухмылку:

— Вот-вот, я и сам вижу, какой я талант!

Гу Кэцзюэ же казалось, что свернувшийся на стуле юноша, похожий на пушистый комочек, выглядит невероятно мило.

— Не хочешь поучиться грамоте и каллиграфии?

— А ты обучишь?

— Если Ашэн не брезгует...

— Что за глупости, конечно не брезгую! — Раньше-то времени не хватало, а нынче вагон и маленькая тележка, отчего бы и не позаниматься?

— Тогда каждый день...

— Это уж когда время появится! Я не тороплюсь, ты сначала со своим наказанием расправься, — Ашэн тут же подскочил и уступил ему место за столом.

— Хорошо.

— А Ашэн...

— Да буду я сидеть рядом, буду! Сказал же — слово держу, из комнаты ни ногой! Пойдёт?

— Пойдёт.

Гу Кэцзюэ достал накопившиеся официальные бумаги. Ашэн-то думал, тот опять начнёт переписывать занудные правила, но увидел совсем иные документы. Он любопытно сунул нос.

Канцелярит и витиеватые обороты... Сложнее любого древнекитайского из школьной программы! Выхватив взглядом пару строчек, юноша мгновенно утратил всякий интерес.

Взяв кисть, он принялся марать чистый лист бумаги.

— Держи спину ровно, кисть держи на весу, — негромко подсказал Гу Кэцзюэ.

— Ага-ага. Ты своим делом занимайся, не отвлекайся. Вот начнём учиться, тогда и буду стараться, — увлечённо пробормотал Ашэн, вырисовывая карася.

Любуясь точёным профилем юного господина, Гу Кэцзюэ тихо улыбнулся:

— Договорились.

Вскорости рука у Ашэна устала. Заломив кисть за спину, он, точно довольный кот, обходящий свои владения, неторопливо подошёл к Гу Кэцзюэ сзади, заглядывая через плечо. Затем радиус его прогулки стал шире. Впрочем, трогать экспонаты в чужом кабинете он не рисковал, ограничиваясь лишь изучением интерьера.

Вдруг под кушеткой что-то шурхнуло.

Ашэн зашёл за ширму, собираясь проверить, в чём дело, как заприметил у дверей слугу с подносом. Не кто иной, как Гу Дун.

Сбавив шаг, Ашэн юркнул к порогу:

— Гу Дун? Поздний ужин принёс?

— Так точно, молодой господин Юань.

За пределами тусклого круга света от фонаря под навесом стояла непроглядная тьма. Глянув наружу, Ашэн мгновенно почувствовал, как накатывает дремота, и сладко зевнул:

— Который час нынче?

— Миновала половина часа Хай.

«Стало быть, десятый час ночи...»

— Давай поднос сюда, сам занесу.

— Спасибо вам! Только, молодой господин, умоляю, уговорите хозяина прилечь пораньше!

Ашэн прищурил слипающиеся глаза:

— Он там какие-то бумаги разбирает... Это старый... м-м, господин Гу ему поручил?

Гу Дун с готовностью закивал:

— Именно так! Старый хозяин невероятно строг с молодым.

— Эка беда... Ну ладно, скажу ему.

Забрав поднос, Ашэн вернулся в кабинет. Его взгляд тут же упал на изящный кувшинчик из голубоватого фарфора. Поведши носом, он уловил сладковатый аромат: «Ого, а это, похоже, винцо!»

— Гу Юньцзи, перекусить не хочешь?

— Я не голоден, — Гу Кэцзюэ отложил кисть. — Поешь сам, Ашэн.

— Тут Гу Дун приходил, просил передать, чтоб ты баиньки ложился.

— Хорошо.

Ашэн снял крышку с супницы — внутри оказалась каша из восьми драгоценностей. Ароматная, сладковатая, густого рубинового оттенка, разваренная до идеальной нежности, так что за ложкой тянулись аппетитные нити.

— Выглядит просто загляденье! Точно не будешь?

Гу Кэцзюэ качнул головой:

— Ешь сам.

Ашэн поджал губы, наложил по пол-пиалы каждому, одну утащил к себе, а вторую оставил на столе. Отодвинув табурет подальше от Гу Кэцзюэ, он пригрозил:

— Ну, раз так, я всё сам срубаю!

— Угу, — кивнул Гу Кэцзюэ, косясь на оставленную пиалу. Поразмыслив пару мгновений, он всё же взял её в руки.

Ашэн глуповато просиял и принялся смаковать кашу.

Сладкая, тающая во рту — красная фасоль и семена лотоса были разварены так, что рассыпались от малейшего нажатия языка. Скушав пол-пиалы, юноша почувствовал приятную сытость.

Однако винный аромат манил всё сильнее. Ашэн воровато косился на Гу Кэцзюэ, пока его рука медленно подкрадывалась к голубому кувшинчику. «Исключительно попробовать чуть-чуть...»

Он аккуратно приставил горлышко к краю пиалы. Напиток пах мягко и сладко — видать, для крепкого сна. Успокоив себя этой мыслью, он сначала отпил пару капель, затем полкубка, а там... пошло-поехало, кубок за кубком.

Когда Гу Кэцзюэ наконец оторвал взгляд от бумаг, он с удивлением осознал, что в кабинете давным-давно стоит полная тишина. А если дитя затихло — жди беды.

— Ашэн?

— М-м-м?.. — Юань Ашэн каким-то образом оказался на полу и теперь смутно поднимал голову с мягкого пуза огромного пса.

— Ась? — заплетающимся языком протянул он совсем сонным, мягким голосом.

— Нализался, — нахмурился Гу Кэцзюэ.

— А ты чего тут делаешь?..

— У-у-у... — Волчья гончая Цинцин вильнула пушистым хвостом, продолжая послушно лежать на полу и подставляя своё подпушье вместо подушки для юного господина.

Гу Кэцзюэ поднялся, подошёл и опустился на корточки подле этой парочки. Подняв пустой голубой кувшинчик с пола, он поднёс его к носу и вдохнул запах.

Сливовое вино.

С какой стати ему прислали вино?

Гу Дун, Гу Сян...

Взор Гу Кэцзюэ задержался на пылающих румянцем щеках Ашэна. Он тяжело про себя вздохнул: «Матушка...»

— А-Шэн... — Гу Кэцзюэ осторожно отвел с его лица шелковистые пряди.

Волосы скользнули по подушечкам пальцев, рассыпавшись по спине Юань Ашэна, а несколько локонов упали на белоснежную, точеную шею. Ашэн нетерпеливо повел плечом и попытался смахнуть их рукой.

Гу Кэцзюэ слегка согнул пальцы, бережно пропустил пряди сквозь ладонь, расчесывая их от самых корней и приводя в порядок этот воронов шелк. В руке у него осталась лишь бирюзовая лента.

Сжав её в кулаке, Гу Кэцзюэ убрал ленту в рукав.

— А-Шэн, на земле холодно. — Он наклонился и, обняв юношу за плечи, собрался поднять его на руки.

— Не буду я куриные ножки!

Ашэн замахал руками и ногами, взбрыкнул и сбросил с босых пяток туфли.

Услышав его голос, волчья гончая замахала хвостом еще отчаяннее и звонко залаяла.

Ладонь, державшая его за морду, разжалась. Пёс принял всё за игру: стоит Ашэну что-то буркнуть, как он тут же откликается.

Пушистый кончик хвоста задел щеку Юань Ашэна. Стало щекотно. Пьяный юноша недовольно оттолкнул Гу Кэцзюэ и вытянулся прямо на песчанике, уткнувшись в огромный — почти с человеческий рост — бок волчьей гончей.

— У-у-у... — промычал он. Мех был мягким и теплым.

Ашэн повернул голову, еще глубже зарывшись лицом в густую шерсть.

Волчья гончая обрадовалась и тихо заскулила.

Гу Кэцзюэ встретился взглядом с карими, блестящими глазами волчьей гончей.

— За то, что сбежал, я с тобой завтра рассчитаюсь, — строго произнес он.

Волчья гончая виновато опустила морду и прикрыла нос массивной мохнатой лапой. Искоса глянула на хозяина и тут же отвела глаза, тихо скуля.

Стоило псу заскулить, как лежавший на нём Юань Ашэн тоже завел свою песню:

— У-у-у, старый хрыч!

— Гу Кэ... кхм...

— Тьфу-тьфу! — Ругательства застряли в горле: он наглотался собачьей шерсти.

Ашэн морщась боднул пса лбом.

Пьяно прищурился, замер на мгновение, а потом, покачиваясь, сжал ладонями огромную собачью морду и ткнулся в нее лоб в лоб.

— Паршивый пес, ты меня кусаешь?! А вот и не... не боюсь я тебя! Я тоже тебя укушу!

И, раскрыв рот, подался вперед.

Гу Кэцзюэ среагировал мгновенно, подставив собственную ладонь.

— Ауч!

Ашэн ощутимо впился зубами в подушечку между большим и указательным пальцем.

Гу Кэцзюэ лишь слегка согнул пальцы, ласково погладив юношу по нежной, мягкой щеке:

— Ну разве так можно?

Юань Ашэн пожевал зубами — вкус оказался совсем не тот.

— Ам.

Волчья гончая недоуменно склонила голову:

— Гав?

Любимый человек был совсем рядом, так что огромный пёс не удержался и размашисто лизнул Ашэна в щеку.

В то же мгновение Гу Кэцзюэ подхватил пса за мохнатое ухо.

— У-у-у...

— Грязно, — отрезанно сказал Гу Кэцзюэ.

— Гав!

— Я сказал, грязно, — с темным лицом повторил министр и сгреб Ашэна на руки.

— Голова кружится... — бессмысленно пробормотал Ашэн, утыкаясь носом в плечо Гу Кэцзюэ. Он принюхался и пробормотал: — Пахнет... пахнет приятно.

Гу Кэцзюэ ощутил на шее его прохладное дыхание и на миг замер.

Обойдя ширму, он присел на небольшую кушетку и, подтянув лежавшую рядом шубу, плотно укутал юношу с головы до ног.

Он и сам не замечал, с каким нескрываемым раздражением косится на волкодава.

Огромная волчья гончая уселась у его ног и ткнулась носом в край шубы:

— У-у...

— Поздно уже, марш в свою конуру, — сухо приказал Гу Кэцзюэ.

— Вуф.

Гу Кэцзюэ крепче сжал объятия и прикоснулся тыльной стороной ладони к горящей щеке Ашэна.

— Гу... Юнь... цзи!

— Я здесь.

Оставлять Ашэна в этой комнате нельзя: проспится к утру — поднимет шум. Министр поднялся на ноги, крепче прижимая свою ношу, и направился к выходу.

— Господин, — вынырнул из соседней комнаты Гу Дун.

За Гу Кэцзюэ по пятам шла волчья гончая, не сводя глаз с укутанного свертка на руках хозяина.

— Вели приготовить отрезвляющий отвар и доставь во Двор Облачной Задушевности.

Гу Дун поклонился:

— Слушаюсь.

— Гу-у... а-а, Гу-у... — доносилось из шубы.

Гу Дун украдкой поднял глаза и, увидав, как господин несет юношу, хитровато ухмыльнулся.

— Что вылупился?! Пошел за отваром! — с досадой буркнул Гу Дун.

— Да ты и сам рот разинул, — огрызнулся тот. — Я пойду за фонарем. А отвар в кухне давно греется, так что сбегай сам.

***

Ночной ветер выдувал холод, поэтому Гу Кэцзюэ пошел коротким путем.

Волчья гончая, повиливая хвостом, семенила следом и время от времени тыкалась мокрым носом в босые пятки Ашэна.

Ашэн до смерти боялся щекотки и, чувствуя прикосновения, отбрыкивался.

Но пёс не обижался: прижав острые уши, он с радостным повизгиванием кружил вокруг длинных ног Гу Кэцзюэ, возбужденный больше всех.

Министру приходилось и удерживать юношу, и смотреть, как бы не наступить на собаку. От такой нервотрепки на лбу у него выступила испарина.

Едва они миновали извивистую дорожку подле пруда, где сквозь густые кроны едва пробивался свет и на темной воде ходили едва заметные волны, Гу Дун тихо предостерег:

— Господин, осторожнее, здесь вода.

Руки, обвивавшие шею Гу Кэцзюэ, неожиданно сжались, и зарывшийся было в мех юноша попытался выпрямиться.

Гу Кэцзюэ подхватил его крепче:

— А-Шэн, не вертись, упадешь.

— Хр-р-р...

Юань Ашэн полуоткрыл мутные глаза.

Его голова беспомощно клюнула носом и ткнулась прямо в лоб Гу Кэцзюэ. Они оказались лицо к лицу, невероятно близко.

Видя, что Ашэн упорно рвется вверх, Гу Кэцзюэ пришлось перехватить его за талию и посадить себе на руки вертикально.

— Гу... Гу Юньцзи, там пруд~

— Да, пруд, — отозвался Гу Кэцзюэ, удерживая его одной рукой, а второй натягивая ему на голову пышный, отороченный мехом капюшон.

Капюшон был огромен. Поскольку их лбы касались, тень от него накрыла лица обоих.

Гу Дун, шедший с фонарем, превратился в смирный столб, уставившись исключительно под ноги.

Волчья гончая тихо заскулила, не понимая, отчего они замерли.

— Кот...

— У-у-у... — Юань Ашэн с превеликой обидой ткнул пальцем в сторону воды: — Рыба!

Услышав это, Гу Кэцзюэ не удержался от улыбки.

Сколько дней юноша молча переживал свои неудачи с удочкой, а во хмелю всё-таки высказал давнюю обиду.

Гу Кэцзюэ слегка повернул голову, глядя под ноги, и пошагал дальше, уводя его подальше от этого «места печали».

Лоб Ашэна соскользнул на его щеку. Губы продолжали бормотать:

— Рыба... рыбка... котик...

— Вот проспишься, и я научу тебя удить, идёт?

— Рыба... ы-ы-ы... рыбы! — Ашэн полностью погрузился в горечь своего позора. Затуманенный алкоголем разум не мог взять в толк: как можно зайти с удочкой столько раз — и не поймать ни единой хвостатой бестии?

Гу Кэцзюэ тихо рассмеялся:

— Это не твоя вина, А-Шэн. Просто тамошняя рыбешка слишком юркая.

— Уплыли... — Юноша снова дернулся вверх. — Рыбы уплыли!

Руки министра держали его намертво:

— Никуда они не уплыли, всё так же плавают в пруду. Не поймал сегодня — поймаешь завтра. А не завтра, так в следующем году. Нам некуда спешить.

Ашэн склонил голову набок:

— Ловить рыбу...

Гу Кэцзюэ посмотрел в его хмельные, подернутые дымкой глаза:

— Пойдем завтра на рыбалку?

— Завтра... — Ашэн медленно обнял его лицо ладонями. — Ты только... не качайся, меня тошнит.

Взгляд Гу Кэцзюэ потеплел:

— Хорошо, не качаюсь. А теперь — спать.

— Рыбачить, — упрямо качнул головой Ашэн и мягко, словно обмякшая ива, ткнулся щекой в кончик носа министра. — Рыба...

— Рыбы тоже давно спят. И А-Шэну пора.

— Спать?..

Гу Кэцзюэ ласково погладил его по спине и тихо прошептал:

— Да, спать.

— О-ох...

Тяжелая голова Ашэна бессильно опустилась на шею Гу Кэцзюэ:

— Кружится...

— Уже пришли.

Гу Кэцзюэ подхватил его поплотнее и прибавил шаг.

***

— Ну и незвездье! Восемь жизней грешила, не иначе! Надо же было спозаранку встретить эту бессовестную тварь! Скажите на милость, как можно дожить до преклонных лет и остаться с такой непробиваемой харей?! Тьфу, мразь!

В саду у главных ворот госпожа Цзян Минь только-только сошла с экипажа. Вчерашнее согласие между старшим сыном и невесткой привело её в такой восторг, что с утра пораньше она отправилась к приятельницам на чашку чая. Кто же знал, что там она столкнется с этакой дрянью?

Служанка Чуньхэ заботливо поглаживала госпожу по спине:

— Госпожа, укротите гнев. Из-за подобной дряни здоровье портить — только себе вредить.

Вторая служанка, Цзинмин, подала голос:

— Госпожа, может, стоит рассказать старшему молодому господину?

— Ни в коем случае! Он от дел головы поднять не может, ему даже на невестку времени не хватает. Зачем загружать его всякой дрянью?

— Слушаемся.

Чуньхэ случайно обернулась и застыла: через ворота как раз входил Гу Кэцзюэ.

— Старший молодой господин, — поспешно склонилась она.

Цзян Минь осеклась на полуслове, поджала губы и, натянув улыбку, повернулась к сыну:

— Ох, сынок, вернулся?

Гу Кэцзюэ сложил руки в приветствии:

— Матушка. Вы ведь отправлялись на чаепитие, отчего же так рано вернулись?

— Да как же не вернуться! Соскучилась по... по невестке, вот и примчалась проведать! Стоп, ты ведь ушел ни свет ни заря, откуда узнал, что я уезжала?

Гу Кэцзюэ пошел рядом с нею вдоль аллеи:

— Матушка, если вас кто-то оскорбил на выезде, вы всегда можете сказать мне...

— Кто меня обидит, полно тебе! Так, услышала пакость какую-то, уши замарала, да и только. Подумаешь, дело! Ты ведь еще не завтракал? Гу Дун! Что встал, веди хозяина в столовую!

Гу Дун про себя подумал, что уже час Дракона и господин давно позавтракал во дворце, однако вслух произнес:

— Господин, вы ведь собирались заглянуть во Двор Облачной Задушевности?

Гу Кэцзюэ кивнул и повернулся к матери:

— Матушка, пред престолом я держусь честно и прямо. Я поднялся столь высоко в том числе для того, чтобы защищать свою семью, а не для того, чтобы вам приходилось глотать обиды и оглядываться на других.

Поклонившись, министр удалился.

Цзян Минь осталась стоять на месте, с умилением и гордостью глядя ему вослед.

— Вырос мой мальчик. Совсем взрослый стал.

Цзинмин тихо заметила:

— Госпожа, ему ведь уже двадцать шесть.

— И что, что двадцать шесть?! Мой сын — лучший!

Чуньхэ шикнула на Цзинмин и тут же подхватила Цзян Минь под локоть:

— Конечно, госпожа! У старшего молодого господина теперь есть пара, второй тоже образумился. Вам остаётся только жить в удовольствие и радоваться покою.

— И то правда! Куда той собачьей драной герцогине У до моего счастья!

***

***Двор Облачной Задушевности***

Солнце давно уже поднялось высоко над горизонтом.

Юань Ашэн, шевелясь под одеялом, сонно выбрался из постели:

— Ох... Как же отлично я выспался!

— В самом деле?

— Э-э? А ты откуда взялся?! — Ашэн тут же с головой юркнул обратно под одеяло, свернулся там плотным коконом и лишь затем сел. — Это ты меня вчера притащил?

Голос юноши звучал тягуче и лениво, сразу видно — о вчерашних похождениях он не помнил ни черта.

— Да, я.

— А нас никто не...

— Никто. Не переживай.

— Ладно... Тогда выйди, мне переодеться надо.

Гу Кэцзюэ, расправив полы халата, уселся на табурет. Глядя на эту сонную тушку, он не удержался от подшучивания:

— А могу я остаться?

— Нет!

— Это еще почему?

— Мужчины... мужчины должны соблюдать приличия!

— «Мужчины должны соблюдать приличия»...

Гу Кэцзюэ заложил руки за спину и стоял лицом к закрытым дверям, тихо повторяя эти слова.

Уже во второй раз он слышит эту отговорку от Ашэна.

Учитывая положение Ашэна, в этом вроде бы был смысл. Но если вдуматься...

— А-Шэн, ты просто хитришь.

— Кто хитрит?! — Ашэн мгновенно распахнул двери, вихрем выскочил на высокий порог и замер, глядя на Гу Кэцзюэ свысока... точнее, оказавшись с ним ровно на одном уровне глаз.

Разгладившиеся брови министра, глубокий, завораживающий взгляд раскосых глаз — в нем таилось нечто чарующее, от чего захватывало дух.

Задор Ашэна тут же поубавился. Он смущенно ухватился за дверной косяк.

Гу Кэцзюэ аккуратно придержал его за талию, качая головой:

— Ладно, не хитришь. Слезай давай.

— Ну ладно.

На Ашэне был узкий костюм в стиле варварских нарядов «хуфу» дымчато-абрикосового оттенка. Плотный крой подчеркивал гибкий, статный силуэт — юноша походил на молоденький бамбуковый побег под весенним дождем, свежий и хрупкий.

— Ты то переписывание закончил?

— Вчерашнюю норму сделал, — Гу Кэцзюэ разжал ладонь и снова убрал руку в широкий рукав.

Ашэн насупился:

— Значит, сегодня опять сидеть?

— Угу.

Ашэн сокрушенно покачал головой. Спустившись по ступеням, он зачерпнул пиалку зерна и направился к заднему дворику.

Гу Кэцзюэ, впервые очутившийся в этой части дома, пошел следом.

— А ты чего не идешь работать? — возле маленького пруда Ашэн остановился.

В гладкой воде отражался высокий силуэт министра. Его темные, подобные ночным звездам глаза с мягкой улыбкой следили за юношей.

— Успеется.

— Плохо это! От полуночных бдений быстрее стареют, да и здоровью урон!

Проворно прошагав к заборчику, Ашэн подошел к курятнику.

Привыкшие к кормежке цыплята, услышав шаги, высыпали наружу.

Ашэн наклонил пиалу, зерна с тихим стуком рассыпались по земле, и их тут же принялся склевывать шустрый петушок с уже проклевывающимся алым гребешком.

— Ко-ко! — задиристо отозвался тот.

— Ишь ты какой боевой, — усмехнулся Ашэн.

Он перевернул чашку, стряхивая пыль, повернулся — а Гу Кэцзюэ всё так же стоит за спиной.

— Ты чего застрял?

Глаза у юного господина были округлые, чистые, точь-в-точь как у ласкового щенка. Но густые, темные, будто тушью нарисованные ресницы улетали к вискам, придавая взгляду лукавое очарование.

Вглядываясь в эти глаза, Гу Кэцзюэ сам не понял, как у него с языка слетело:

— Я вовсе не старый.

— Да не говорю я, что ты старик. Просто мне девятнадцать, а тебе сколько? — Ашэн со всей естественностью протянул пустую пиалу Гу Кэцзюэ.

Министр принял её.

Принял так привычно, будто делал это тысячу раз, хоть это и произошло впервые.

— Двадцать шесть.

— Деревенский цвет! — Ашэн приподнялся на цыпочки и покровительственно похлопал его по плечу. — Мужик в тридцать лет — самый расцвет, слыхал?

Гу Кэцзюэ улыбнулся:

— Коли А-Шэн так считает, то и ладно.

— Это не я так считаю, это тебе так о себе думать надо. Меньше смотри на то, что другие болтают.

Гу Кэцзюэ лишь мягко кивнул, не став спорить.

Покормив птицу, Ашэн по привычке пробормотал пару напутствий у загородки — мол, растите быстрее да неситесь получше.

Гу Кэцзюэ, слушая его бубнеж, с любопытством принялся разглядывать цыплят в загоне.

Видя, с каким серьезным видом министр изучает птичник, Ашэн подумал, что тот смотрит на кур ровно так же, как вчера вчитывался в государственные бумаги.

Через пару мгновений Гу Кэцзюэ уже прикинул про себя: первых яиц от этой оравы А-Шэн дождется разве что к началу будущей весны.

Впрочем, Двору Облачной Задушевности и так полагалась ежедневная норма яиц из господской кухни — по идее, должно хватать.

Раньше Гу Кэцзюэ просто велел бы присылать больше. Но после вчерашних откровений юноши он решил сперва уточнить:

— А-Шэн хочет яиц?

— Нет! — Ашэн сразу вспомнил бесконечные бесконтрольные поставки тыквы и курятины. Подумал и переиграл: — На самом деле... я бы утиных поел.

Коли эти слова дойдут до ушей «старика Гу», тот наверняка завалит его утиными яйцами. Ну да и ладно: сделает к зиме заготовку — засолит про запас.

А потом, так и быть, отрядит парочку к первому двору. Задобрить старика подарками не помешает — авось потом легче договариваться будет.

Гу Кэцзюэ кивнул:

— Хорошо.

— Чего хорошего! Вали давай за свои дела. От ночной работы облысеть можно, в курсе?!

Ашэн критически уставился на лоб Гу Кэцзюэ.

Волосы министра были гладко убраны вверх, открывая идеальную линию роста со сдержанным «вдовьим пиком». Густая, иссиня-черная шевелюра до того блестела, что даже резной венчик из белого нефрита казался на её фоне еще прекраснее.

— Сравнишь себя с другими — только изведешься... Ты сутками не спишь, а плешивым что-то не выглядишь.

Гу Кэцзюэ качнул головой:

— Ничего-то хорошего А-Шэн сказать не хочет.

— Это от зависти, ясно?!

«Какая уж тут зависть...» — подумал министр. Ему-то как раз больше нравились шелковистые локоны самого Ашэна.

Если не уйти прямо сейчас, юный хозяин начнет выставлять его за дверь с боем. Обойдя дом, Гу Кэцзюэ остановился у ворот:

— Что ж, я пойду.

— Давай-давай, покеда! — Ашэн помахал ему ладошкой, словно кошачьей лапкой.

Стоило Гу Кэцзюэ скрыться, как из дома, точно черепашата из скорлупы, один за другим вылезли слуги.

— Молодой господин, — подошел А-Бин. — Обед готов.

— Садимся, быстренько поедим, а потом за работу!

***

После обеда свинцовое небо затянуло мелкими, частыми нитями дождя.

День вмиг посерел.

Однако осенняя сырость не убавила задора у обитателей Двора Облачной Задушевности.

А-Туань привычно уселся у печи поддерживать огонь. А-Бин, следуя указаниям Юань Ашэна, отмеривал соль и воду в пропорции один к пяти, размешивая раствор в котле.

Гу Лю со смешками присоединился к работе, и только Гу Ци, точно нахохлившийся сыч, остался дежурить под банановым деревом, охраняя покой маленького двора.

— Молодой господин, а для чего всё это? — поинтересовался Гу Лю, протирая крепчайшим перегоном глиняный засолочный кувшин.

Ашэн сидел на низком табурете пред тазом с водой и ждал, когда принесут утиные яйца.

Чутье подсказывало ему: обязательно принесут.

Не «старик Гу», так Гу Юньцзи. Кто бы из них ни постарался, Ашэн запомнит эту милость и, когда яйца засолются, обязательно поделится заготовкой.

И верно: под шум усиливающегося дождя скрипнула калитка.

Пришел посыльный с кухни — смышленый паренек А-Ван, закрепленный за их двором.

— Молодой господин Юань! На загородный двор как раз свежие утиные яйца привезли. Хозяин изволил вспомнить о вас и велел сразу же часть вам доставить!

Эти слова парень повторял каждый божий раз.

Гу Лю выскочил на крыльцо и подхватил у него из рук корзину.

— Заходи в дом, на улице дождь вон какой! — окликнул посыльного Ашэн и помог ему снять с плеч заплечную корзину.

— Кря... — донеслось из глубины плетеного короба.

Писклявый тонкий звук... Неужто утята?!

— А утята-то откуда?!

Осенью выходить такую мелочь — та еще забота. Ашэну оставалось лишь диву даваться: у людей из семейства Гу мозги точно устроены не как у простых смертных, вечно перемудрят!

— Да... утята, — А-Ван утер залитое водой лицо, сжался от холода и застучал зубами.

Прежде он всегда носился сгустком энергии, точно юркая обезьянка. Но нынче весь сгорбился, посиневшие губы потрескались.

Ашэн насупился:

— Одежда насквозь промокла! А-Бин, отведи его, пусть переоденется в сухое.

— Молодой господин, не... не надо, я уже пойду, — зазаикался А-Ван.

Голос его так дрожал, что даже сидевший у самого запечка А-Туань поежился.

— Ты где свою осеннюю одёжу посеял? — спросил А-Туань.

А-Ван в панике комкал мокрую ткань на груди и сиротливо умыкался:

— Одежда... да тут она...

А-Бин не выдержал, схватил его за руку и насильно уволок в людскую переодеваться. Оттуда еще долго доносились отговорки бедного паренька.

— Молодой господин, а с утятами-то что делать? — спросил А-Туань.

Ашэн отдернул тряпицу на заплечной корзине: внутри, прижавшись друг к другу, сидели шесть желтых пушистых комочков.

— С каждым днем все холоднее, выживут ли...

В такую пору вылупиться — уже чудо, а уж вырастить их...

— Назад отослать?

— Опять суета выйдет. Давай как с цыплятами: пока в чулан определим, в тепло.

Ашэн достал прежнюю плетенку, в которой держал цыплят, выстлал дно плотным слоем сухой соломы и бережно пересадил пушистиков одного за другим.

— Пока так побудут, а дождь переждет — перенесем.

Разобравшись с утятами, Ашэн принялся за крупную корзину. Там лежало полсотни утиных яиц, и он аккуратно выгрузил их в таз с водой для промывки.

— Молодой господин, давайте я сам! — вернувшийся А-Бин подскочил к тазу.

А-Ван, неловко переминаясь в чужих, слегка великоватых вещах, тоже подал голос:

— Я... я тоже помогу!

Ашэн перевел взгляд на юношу — совсем еще мальчишка, помладше его самого, — а затем вопросительно посмотрел на А-Бина.

А-Бин лишь покачал головой, давая понять, что разговор предстоит не из простых.