Революция, которую не заметили.
4 июля 1976 года президент Джеральд Форд стоял у Вэлли-Фордж, того самого места, где армия Джорджа Вашингтона пережила суровую зиму 1777–1778 годов. Его речь звучала торжественно и сурово: «Нация выживает лишь до тех пор, пока в её народе силён дух самопожертвования и самодисциплины». На первый взгляд обычная патриотическая риторика, каких в дни национальных праздников звучат десятки. Но на деле так начиналось переформатирование общественного сознания.
Вторая половина 1970-х годов — это не лучшее время для Америки. Уотергейтский скандал подорвал доверие к власти. Экономика страдала от стагфляции, явления, которое ломало привычные кейнсианские модели: инфляция и безработица росли одновременно, как будто издеваясь над кривой Филлипса и учебниками макроэкономики. Поражение во Вьетнаме оставило глубокую национальную травму. Казалось, сама идея американского величия трещит по швам. Именно эту пустоту и заполнила новая риторика. Её творцами выступили интеллектуалы зарождающегося неоконсервативного движения, и в первую очередь экономист и публицист Ирвинг Кристол, один из крёстных отцов американского неоконсерватизма.
Речь Форда в Вэлли-Фордж почти дословно повторяла его заметки, написанные для спичрайтеров президента. Кристол формулировал вопросы с предельной прямотой, даже с некоторой нарочитой грубостью: «Не становимся ли мы нацией нытиков? Не превращаемся ли в людей, которые паникуют при малейших признаках невзгод? Не становимся ли мы народом, чья вера обращена не к Богу и не к самим себе, а к патерналистскому правительству, готовому укрыть нас от всех жизненных трудностей и несчастий?» Риторика была намеренно жёсткой, провокационной, почти оскорбительной. Государство социальной помощи — это не опора, а костыль. Не американский путь. Настоящий американец — не проситель, выпрашивающий пособие, а пионер, который рассчитывает только на себя, на свою смекалку, на свой труд.
Революцию 1776 года представляли как борьбу не только и не столько за политическую свободу, сколько за свободное предпринимательство, за право личности действовать без оглядки на государство, за священное право частной инициативы. Американская революция в этой версии была не антиимперским восстанием колоний против метрополии, а бунтом свободных людей против чрезмерного правительства. Капитализм, свободный рынок, предпринимательский дух — всё это объявлялось не просто экономическими механизмами, а подлинным, исконным американским наследием, тем самым «железным стержнем национального характера», о котором говорил Форд. Так экономическая доктрина превращалась в моральную ценность.
В 1973 году администрация Никсона запустила программу «Bicentennial Communities». Это была сеть локальных организаций, которым предписывалось придумывать праздничные мероприятия на местах, в своих городах и посёлках. К 1976 году таких ячеек насчитывалось около 12 500 тысяч, и они провели порядка 60 тысяч событий по всей стране. Инициативы были самыми разнообразными от вполне осмысленных исторических реконструкций до откровенно абсурдных проектов вроде «Макси» из города Самнер, штат Миссури: двенадцатиметровой статуи гуся весом более двух тонн, гордо объявленной «Самым большим гусем в мире» и имевшей весьма отдалённое отношение к основанию США.
Звучит как милое волонтёрство, торжество низовой демократии. Но на деле это был гигантский социальный эксперимент. Федеральные власти сознательно самоустранялись от организации праздника, передавая инициативу местным элитам, бизнесу, общественно-частным партнёрствам. Двухсотлетие становилось полигоном для обкатки того, что Никсон назвал «Новым федерализмом», а Форд подхватил и развил: не государство решает проблемы граждан, а сами сообщества, ведомые ответственными лидерами бизнеса и локальными активистами. Внешне это выглядело как возвращение к истокам, к подлинному народовластию. По существу же это был перевод социальных обязательств с федерального уровня на уровень индивидуальный и локальный.
Отдельного внимания в этой истории заслуживает фигура Джона Д. Рокфеллера III, внука того самого нефтяного магната, основателя Standard Oil. Казалось бы, наследник одной из богатейших династий мира должен был находиться по другую сторону баррикад от контркультурных протестов и студенческих волнений. Но Рокфеллер III был фигурой сложной и противоречивой. Он создал Национальный комитет двухсотлетней эпохи, написал небольшой, но примечательный манифест под названием «Вторая американская революция» и активно впитывал идеи, витавшие в воздухе семидесятых. Он цитировал Чарльза Райха, автора нашумевшей книги «Зеленеющая Америка». Он восхищался студенческими протестами, называя их участников «элитой нашей молодёжи». Он говорил о необходимости «очеловечить» капитализм, сделать его более чутким к человеческим потребностям, к самореализации личности.
Но при всём этом его вывод был неизменен и, по сути, глубоко консервативен. Лучший путь к раскрытию человеческого потенциала, утверждал Рокфеллер, это личная инициатива внутри капиталистической системы. Не структурные реформы, не перераспределение ресурсов, не трансформация экономических отношений, а индивидуальное саморазвитие в рамках существующего порядка. Капитализм следовало не свергать и даже не радикально реформировать, а «самообновить», так, чтобы он стал более человечным, оставаясь при этом капитализмом. Его «Декларацию двухсотлетия», документ, призывавший американцев «вновь утвердить первенство индивидуальной инициативы в движении нашей страны вперёд», подписали десятки знаменитостей от ведущего CBS Уолтера Кронкайта до лидеров движения за гражданские права Роя Уилкинса и Вернона Джордана, от бывшего министра обороны Роберта Макнамары до теннисистки Билли Джин Кинг и скрипача Исаака Стерна. Этот удивительный консенсус от профсоюзных лидеров до банкиров с Уолл-стрит и был главной силой новой риторики. Она объединяла левых и правых под знаменем «популярного индивидуализма», создавая иллюзию, будто никакой альтернативы этому пути просто не существует.
Вернёмся, однако, к президенту Форду. Его администрацию часто воспринимают как случайную, переходную, лишённую собственной идеологии. Но именно в речах Форда, произнесённых в юбилейный год, был выстроен тот идеологический каркас, на котором через несколько лет воздвигнется здание рейгановского консерватизма. Форд делил американскую историю на три века — эта трёхчастная схема, кстати, была подсказана ему не кем иным, как режиссёром Фрэнком Капрой, создателем знаменитых голливудских фильмов о «маленьком человеке», с которым президент играл в гольф. Первый век Америки, утверждал Форд, стал временем установления политической свободы. Второй век временем создания свободной экономической системы. А третий век, который вот-вот должен был начаться, обязан был стать веком освобождённой личности, свободной от «гнетущего, неповоротливого бюрократического правительства».
В такой исторической схеме «Новый курс» Франклина Рузвельта оказывался не спасением от Великой депрессии, не фундаментом американского социального государства, а досадным отклонением от истинного пути. Сорок лет заблуждений. Четыре десятилетия, в течение которых государство обещало людям то, что они должны были делать сами, и тем самым развращало их, отучало от ответственности. Президент призывал к «новому реализму». Никаких утопий. Никаких великих социальных программ. Только самодисциплина и личная ответственность. Алан Гринспен, возглавлявший тогда Совет экономических консультантов при президенте, настаивал, что правительство не может даровать блага одним, не налагая издержек на других. Министр финансов Уильям Саймон высказывался ещё жёстче: речь идёт о «выживании частного сектора и индивидуальных свобод, которые никогда надолго не переживали краха системы свободного предпринимательства». Свобода и рынок в этой риторике становились синонимами.
Отдельного и пристального внимания заслуживает миф о фронтире, один из самых устойчивых мифов американской истории. Выступая на открытии Национального музея авиации и космонавтики Смитсоновского института, Форд воспевал суровых пионеров, которые осваивали дикие земли без помощи учёных и правительств, движимые лишь собственной смекалкой, мужеством и предприимчивостью. «Фронтир привлекал немногих учёных мужей», — говорил президент, и в этих словах звучала нескрываемая гордость. Это был не просто романтический образ, не просто дань уважения предкам. Это была тщательно выстроенная идеологическая конструкция, работавшая сразу на нескольких уровнях.
Во-первых, миф о фронтире аккуратно обходил стороной вопрос о цене, которую заплатили коренные жители континента. Геноцид индейцев превращался в «освоение диких земель», этнические чистки в «распространение цивилизации». Во-вторых, миф о фронтире делал невидимой роль государства, а ведь именно федеральное правительство финансировало строительство железных дорог, раздавало земли поселенцам, обеспечивало военную защиту караванов и посылало армию для усмирения индейцев. И в-третьих (и это, возможно, самое важное) миф приписывал экономический успех белых американцев исключительно их личным качествам: упорству, бережливости, инициативе, готовности к самопожертвованию. Неравенство становилось не структурной проблемой, уходящей корнями в историю рабства, колонизации и классового расслоения, а вопросом индивидуального характера. Если ты беден, значит, тебе просто не хватило «пионерского духа». Если ты успешен, значит, ты и есть тот самый пионер, наследник отцов-основателей.
Этот мыслительный ход ключевой для понимания всей неолиберальной логики. Философ Венди Браун называет это «неолиберальной рациональностью», всё человеческое от образования до экологии, от семейных отношений до гражданской активности переводится на язык экономики, рынка, издержек и выгод. Вот характерный пример, казалось бы, вполне невинный. В рамках празднования двухсотлетия была запущена экологическая программа «Джонни Горизонт». Её талисманом стал мультяшный ковбой, призывавший детей заботиться о природе. Главный посыл программы? Собирайте за собой мусор. Не требуйте от корпораций сокращения выбросов, не задавайтесь вопросом о том, кто именно производит горы пластиковых отходов, не анализируйте структурные причины загрязнения. Просто подберите фантик. Проблема экологии подавалась исключительно как вопрос личной гигиены и индивидуальной ответственности. Ford Motor Company, Mobil Oil, Safeway Stores с радостью спонсировали программу, так как она нисколько не угрожала их бизнес-модели, напротив, переводила стрелки с корпораций на потребителей. Каждый американец должен был стать сам себе менеджером, сам себе пионером, сам себе правительством.
Джеральд Форд проиграл выборы 1976 года Джимми Картеру. Его президентство продлилось всего два с половиной года, и в историю он вошёл главным образом как человек, помиловавший Никсона. Но его риторика победила. Именно Форд и его окружение (Гринспен, Кристол, Голдуин, Саймон) подготовили почву для Рональда Рейгана, который через несколько лет скажет: «Правительство — не решение проблемы, правительство — это и есть проблема». И эти слова уже не будут звучать как радикальное заявление. К тому моменту они станут общим местом, здравым смыслом, чем-то само собой разумеющимся.
В этом и заключается главный урок 1976 года. Неолиберальные идеи (приватизация, дерегуляция, культ индивидуального успеха, сворачивание социальных обязательств государства) были проданы американскому обществу не на языке экономики, а на языке наследия, ценностей и национальной гордости. Их упаковали в риторику фронтира и отцов-основателей, в символы американской революции и пионерской смекалки. И именно в этом была их колоссальная, до сих пор недооценённая сила.
In bundle