Он не был связан и лишь сильнее стискивал зубы, пока Леон продолжал неторопливо писать.

Занятный малый.

Где же было его упорство, когда возникла необходимо защитить эту женщину? А теперь, уже будучи поверженным, он запоздало принялся отстаивать свою гордость, словно не желая проигрывать окончательно.

СМЕРТНИК.

Именно это слово черными чернилами, смешанными с кровью, процарапал Леон на тыльной стороне ладони Бланшара.

Надев колпачок на авторучку, он положил ее в папку. Пока Кэмпбелл убирал карту и раскиданные по столу фотографии, Леон глубоко затянулся сигарой. Вновь обретя толику терпения, он обратился к узнику:

- Будь столь любезен, признайся уже. В чем дело? Тебе кажется, что если твоя жизнь закончилась, то и моя должна?

Бланшар уставился на Леона налитыми кровью глазами.

- Или ты продолжаешь упорствовать, потому что все еще любишь ее?

- Больше нет, теперь я жалею, что любил Грейс.

В тот момент, когда недоносок позволил себе через губу брякнуть нечто пренебрежительное, терпение Леона окончательно лопнуло.

Да что ты есть?

Он любил Грейс. Больше нет. И теперь сожалеет.

Эти слова снова и снова крутились в его опустевшем мозгу. Зубы крепко впились в кончик сигары, и по рту разлился терпкий вкус.

Спесивое отребье, что ты есть вообще?

Леон положил сигару на край стола. Когда он принялся снимать запонки, удерживающие манжеты его рукавов, и бережно класть их на стол, глаза Бланшара цвета той самой сигары задрожали.

Когда оба рукава были аккуратно подвернуты, с конца сигары, легкомысленно свисавшей с края стола, на пол упал густой пепел. Лицо мужчины стало цвета этого пепла.

- Джимми...

Закатав рукава выше локтя и надев черные кожаные перчатки, Леон вновь взялся за сигару. Одна глубокая затяжка распалила затухающий пепел, и конец сигары вспыхнул алым, как кровь, подсыхающая на тыльной стороне руки пленника.

- Ты когда-нибудь целовал эту женщину? - поинтересовался Леон, вскинув брови, и выжидающе посмотрел на Бланшара.

Даже имея мозг размером с грецкий орех, тот догадался, что может произойти, если ответить честно. Он оборонительно сгруппировался, убрав руку, которую так мужественно держал на столе.

- ... Нет.

- Бог ты мой, и кто же из вас врет? От нее я слышал, что было пару раз.

Естесственно, ничего подобного женщина не говорила.

Как и в случае, когда его спросили о принадлежности катера, Бланшар закусил свою нижнюю губу. Значит, он все же целовал ее.

Вот этими губами ту, нет, его, Леона, женщину.

Бац.

Когда он вскочил, стул под ним с грохотом опрокинулся назад.

- Держите голову.

Кэмпбелл обхватил Бланшара со спины, когда тот попытался увернуться от внезапного движения. Леон одной рукой поймал ублюдка за подбородок и подтолкнул вверх, не давая ему раскрыть рта.

- Мм! Ммммм!

Вскоре сигара была потушена ​​о его губы.

Догадываясь, каков будет ответ, Леон таки вышел из себя. Попав в свою собственную ловушку, он метался, как зверь.

Кэмпбелл отвернулся, когда начал распространяться запах паленой плоти.

С каждым днем капитан Уинстон становился все свирепее.

Конечно, он и раньше по малейшему поводу рвал людям ногти. Но, в конце концов, вырванные ногти отрастают снова. Это был установленный им самим предел.

Однако, на сей раз, отринув все условности, он без оглядки нанес необратимое увечье телу заключенного.

Изменилось еще кое-что. Кэмпбелл пытливо всмотрелся в лицо капитана. Восторг, удовлетворение. Ничего этого больше не было и впомине.

И это было чрезвычайно опасно.

Надеясь лишь избавиться от той женщины, лейтенант и помыслить не мог, что будет уповать на то, чтобы она вновь объявилась.

- Почему у тебя в камере нет пепельницы? Никакого гостеприимства.

- Ха-а, ммм, буэ...

Леон затолкал в пасть уроду потушенную сигару. Когда его рука отстранилась, Бланшар, мучимый рвотными позывами, принялся плеваться ошметками табачных листьев.

Левой рукой ухватившись за лицо, которое потеряло еще одно здоровое место, Леон потянул его вверх.

- Эх-х...

- Джеймс Бланшар-младший.

Достигнув уровня глаз Леона, мужчина побледнел. Он попытался было оторвать его ладонь от своего лица, но этот порыв был упрежден Кэмпбеллом, который схватил и связал руки у него за спиной.

- Никогда больше не смей вслух произносить ее имя своим вонючим ртом. Попробуй еще раз, и я отрежу тебе язык.

Подняв правую руку к лицу недоноска, Леон пальцами изобразил режущие ножницы.

- Вертикально.

Глаза Бланшара затрепетали. Скривив свой рот в ухмылке, Леон отпустил его.

Он неспешно раскатал рукава обратно и вставил в манжеты запонки. Надев китель, Леон стал выглядеть точно так же, как тогда, когда только вошел в камеру, но взгляд узника был куда более испуганным. Усмехнувшись, Леон направился к выходу, но вдруг остановился.

- Ах, сегодня же последняя ночь в этом году. Нельзя забывать о поздравлениях. Ведь, в отличие от тебя, я хорошо воспитан.

Прищурив глаза, он улыбнулся и обратился к Бланшару с пожеланиями:

- Пусть новый год будет более обнадеживающим, чем год уходящий. В конце концов, надежда - это все, что осталось у такого ничтожества.

Улыбка сползла с его лица, как только Леон оказался в коридоре. Голос Кэмпбелла у него за спиной чуть слышно приказал караульному вызвать врача.

Зачем вообще сохранять жизнь этому бесполезному кретину?

Думая так, на самом деле, Леон знал причину. Как в глазах монаршей семьи, так и с точки зрения военного командования поимка Бланшара была исключительно высокой заслугой. Информация, которой располагал этот ублюдок, была необходима для уничтожения остатков повставнцев и расследования их нераскрытых преступлений. Иными словами, чем дольше он коптил небо, тем более значимым становился вклад Леона, что еще больше укрепляло как личный, так и авторитет его семьи.

Но теперь это казалось ему совершенно ничтожным.

Если бы убийство этой оборзевшей крысы могло немедленно вернуть женщину, наплевав на все цели операции, без лишних раздумий Леон расправился бы с ней.

- Ах...

В одиночестве сидя в гостиной, он устало вздохнул.

Несмотря на закрытые окна и плотно задернутые шторы, гул шумной вечеринки снаружи все равно проникал внутрь. Даже если включить радио, ситуация не изменится. Задорные песни и восторженные дифирамбы в его адрес, которые польются из динамиков, будут звучать, как насмешка.

Леон сложил письмо, которое закончил читать, обратно в конверт и бросил его в коробку в углу журнального столика. Рядом лежала стопка конвертов, открыток, квитанций и поддельных удостоверений личности.

Нынешним вечером он снова просматривал вещи, которые принес из пансиона, где жила женщина. Непрерывно занимаясь этим всю последнюю неделю, Леон постоянно боялся по недомыслию пропустить что-нибудь значимое.

Так же, как и скучал по ней.

На сей раз он открыл один из дневников, сваленных на другом конце стола, и стал внимательно изучать, начиная с самой первой страницы. В поисках места, куда она могла бы отправиться, или человека, на которого могла бы положиться.

Но пока единственным, что он обнаружил, было наличие некой тетушки Флоренс, осевшей в Новом Свете.

Кроме нее, эта скрытная особа не имела никаких социальных связей за пределами банды мятежников.

- Ха...

Все не то. Он шел в неверном направлении. Чувствуя, что это пустая трата времени, Леон отложил дневник.

Проблема заключалась в том, что его чертова интуиция молчала, в какую сторону стоило копать.

Ни на мгновение он не должен был спускать с нее глаз.

Леон бесконечно прокручивал тот день в своей голове. Как только очутился в сердце места, которое так жаждал найти, он ощутил лишь восторг, теперь же, все чаще оглядываясь назад, чувствовал, как тот постепенно вытесняется сожалением.

Он спрятал лицо в ладонях. Перед его закрытыми глазами появился образ той женщины.

Всем своим видом она смеялась над ним.

Эта гребаная крысиная королева. Верткая, как настоящая крыса, она смогла проскользнуть сквозь окружение. Доколе это будет продолжаться?

Но досаду вскоре сменило беспокойство.

Один за другим перед ним стали проноситься образы: вот она рыдает по дороге на уинсфордский вокзал, вот бесцельно стоит на перроне, словно не зная, куда теперь ей податься, и заметно изможденное лицо, которое он видел на станции Честерфилд.

Видения были столь яркими, и отдавались такой болью, будто все происходило перед ним в тот самый момент. И если бы это на самом деле могло случиться прямо сейчас, он сделал бы совершенно иной выбор.

Не только телу, но, вероятно, и ее разуму приходилось тяжко, так где же она могла бродить в эту зимнюю стужу в таком состоянии?

Вот, где ей следовало в данный момент быть.

Подняв глаза, Леон посмотрел в широко распахнутую дверь спальни. Кровать, на которой должна была лежать она, была пуста, и на нетронутых простынях не было ни единой складочки. Открыть шампанское случая так и не представилось.

Снова закрыв глаза, он со стоном выдохнул. Накинув свой офицерский китель и прихватив с собой пальто, Леон вышел из номера.