Продолжаем публиковать главы из новой книги Евгения Жукова. Не забудьте почитать первую, вторую и третью главу! 

☝️ Мелодия. Е. Гордиец, 2014

Я услышал их раньше, чем увидел. Голоса — высокие, звонкие, перебивающие друг друга, — возникли откуда-то слева, со стороны дюн, и были так непохожи на всё, что окружало меня последние два часа, — на шум моря, на ветер, на тишину между волнами, — что я не сразу понял, что это люди. Вернее — дети. Двое. Мальчик лет семи и девочка помладше, может быть, пяти, — они бежали к воде наперегонки, и мальчик, конечно, бежал быстрее, но девочка не отставала, она бежала с тем отчаянным, всем телом, усердием, с каким бегают только маленькие дети, — руки в стороны, голова чуть запрокинута, рот открыт, — и в этом беге не было ничего, кроме бега. Никакой цели, кроме самого бега. Она не бежала к чему-то; она бежала.

За ними шёл мужчина — их отец, очевидно, — в шортах и выцветшей футболке, с пакетом в одной руке и телефоном в другой. Он шёл медленно, и было видно, что он здесь не для моря и не для берега, а для детей, и что если бы не они, он бы сейчас был где-то в другом месте, в том месте, которое светилось у него в руке и в которое он заглядывал каждые несколько секунд.

Они расположились в тридцати шагах от меня. Отец расстелил полотенце, сел, достал из пакета бутылку воды. Дети уже были у воды — мальчик стоял по колено, девочка черпала воду ладонями и выливала себе на ноги, смеясь от холода, — и я не мог вспомнить, когда в последний раз видел человека, который так полно присутствовал в том, что делает. Она выливала воду себе на ноги — и вся была в этом. Вся. Без остатка. Не думая о том, зачем она это делает, не оценивая ощущение, не сравнивая его с другими ощущениями, — просто: вода, холод, ноги, смех.

Потом они стали строить.

☝️ Островок. Е. Гордиец, 2001

Я не сразу понял, что именно они строят, — и, как выяснилось, они тоже не сразу поняли. Мальчик сгребал мокрый песок в кучу, девочка рыла ямку рядом, и какое-то время казалось, что они делают два разных дела, не связанных друг с другом. Но потом мальчик прорыл канавку от своей кучи к её ямке, и вода побежала по канавке, и ямка стала заполняться, и девочка закричала от радости, и мальчик закричал тоже, — и стало ясно, что они строят что-то, у чего нет названия. Не замок, не дом, не крепость — просто нечто, возникающее прямо сейчас, из их рук, из песка, из воды, из этого утра. Нечто, не имеющее замысла и не нуждающееся в нём.

Их постройка росла, как растёт коралл, — не по чертежу, а по касанию: рука клала горсть, и горсть подсказывала следующую, и та — следующую, и форма являлась не из головы, а из пальцев, из мокрого, тяжёлого, глинисто-рыжего песка, который слипался, держался, помнил отпечаток ладони и хранил его дольше, чем ладонь помнила прикосновение. Мальчик втыкал в гребень палочку — не как флаг, не как шпиль, а просто потому, что палочка была, и рука её нашла, и место для неё нашлось, — и палочка стояла, чуть накренившись, бросая тонкую, как трещина, тень на мокрый бок сооружения. Девочка прочертила пальцем борозду — сверху вниз, глубокую, и борозда тотчас наполнилась водой, проступившей изнутри, тёмной, стоячей, — и они оба замерли, глядя на эту воду, как замирают перед чем-то, что получилось не по их воле и потому — прекраснее всего, что могла бы выдумать воля. Литургия — подумал я, — вот как это называется. Не потому что они молились. А потому что они совершали общее дело, и дело это было бескорыстно, и вещество его было дано, а не создано, и форма его была свободна от замысла, и радость его не имела причины.

Я смотрел на них и чувствовал то, что трудно назвать, потому что оно проще любого названия, — что-то вроде узнавания. У нас с Элени не было детей. Мы пытались — первый год после того, как я вернулся, — но не получилось, и врач сказал: поздно, — и Элени сказала: значит, поздно, — тем голосом, которым она говорила вещи, не подлежащие обжалованию. Она не плакала. Я плакал — ночью, на кухне, стараясь не шуметь, — потому что это было моё «поздно», мой уход, мой монастырь, мой выбор, который, как выяснилось, не был выбором. И глядя сейчас на этих двоих — мальчика и девочку, строящих что-то из песка, — я узнавал не своё детство. Я узнавал то, чего у меня не было. Не ностальгии — ностальгия всегда о прошлом, а это было о настоящем: я узнавал в них что-то, что было во мне, что есть во мне, что есть в каждом и что обычно скрыто, заслонено, засыпано.

Девочка оторвалась от стройки, подбежала ко мне, остановилась в трёх шагах и посмотрела. Глаза у неё были серые, очень серьёзные — тем смешным, абсолютным серьёзом, который бывает только у маленьких детей, потому что они ещё не научились делить вещи на важные и неважные.

☝️ Рыбак и рыба. Е. Гордиец, 2020

— Ты тоже строишь? — спросила она.

— Нет, — сказал я. — Я бросаю камушки.

Она подумала. Не для виду, а по-настоящему — я видел, как мысль проходила по её лицу, как облако по воде.

— Зачем?

Тот же вопрос. Тот же самый вопрос, который задала мне Элени на балконе, когда мне было двадцать один и я пришёл сказать, что ухожу. «Зачем?» — спросила она, и в её «зачем» была не обида, а настоящее непонимание, такое же абсолютное, как у этой пятилетней девочки. Я хотел ответить что-нибудь, — что-нибудь, что имело бы смысл для пятилетнего ребёнка, — но обнаружил, что у меня нет ответа, который имел бы смысл для кого бы то ни было. Зачем я бросаю камушки? Я не знал. И это незнание было правдивее любого ответа, который я мог бы измыслить.

— Не знаю, — сказал я.

Она кивнула — серьёзно, удовлетворённо, как будто это был лучший из возможных ответов, — и убежала обратно к брату.

Я остался сидеть и не думать, а ощущать, — что только что произошло что-то важное. Не в смысле события — ничего не произошло. Девочка подошла, спросила, убежала. Но в этом «ничего» было всё. Она не спрашивала для того, чтобы получить информацию. Она спрашивала для того, чтобы сказать: я вижу тебя. Ты здесь. И я здесь. И вот мы оба — здесь.

Я и ты.

Два слова. Самые простые из всех слов. И, может быть, единственные, которые по-настоящему имеют значение.

И глядя на неё, убегающую, я понял — нет, не понял, а ощутил, всем телом, как ощущают тепло, — что вот это, может быть, и есть то, что богословы веками называли образом Божиим. Не способность выбирать между добром и злом. Не свобода колебаться. А вот это — «я» и «ты». Способность сказать «я есмь» — и обратиться к другому как к «ты».

Бог говорит: «Я есмь Сущий». Он не говорит: «Я свободно выбираю быть». Он не говорит: «Я обладаю способностью к альтернативным возможностям». Он говорит: Я есмь. И когда Он обращается к человеку — Он обращается как «Я» к «ты». Не как законодатель к подданному. Не как экзаменатор к студенту. Как Тот, Кто есть, к тому, кто тоже есть. Вся Библия — долгий разговор, в котором Бог произносит «ты» и ждёт, когда человек ответит «Ты».

И для этого разговора не нужна свобода выбора. Для него нужно только одно: быть — и быть способным к обращению. Сказать себе «я есть» — и через это сказанное увидеть Другого.

Девочка не выбирала подойти ко мне. Она подошла — потому что увидела, потому что ей стало интересно, потому что она такая: любопытная, бесстрашная, распахнутая миру. Её нрав, её пятилетняя отвага, её привычка задавать вопросы незнакомым людям — всё это привело её ко мне, и ни одно из этих свойств она не выбирала. Они — данность. Они — она. И при этом она — вот стояла передо мной, серые серьёзные глаза, — она была неповторима. Единственная. Никакая другая девочка не задала бы мне этот вопрос именно так, именно с этим выражением, именно с этой паузой перед «зачем».

☝️ Девочка с птицей. Е. Гордиец, 1998

Её «я» — не результат её решений. Оно — то, из чего решения происходят. Оно первичнее любого выбора, глубже любого поступка, раньше любой мысли. Оно — было, когда она родилась и ещё ничего не решила. Оно — будет, когда она состарится и забудет большую часть того, что решала. Оно — есть сейчас, когда она бежит по песку обратно к брату, и смеётся, и падает, и поднимается, и снова бежит.

Это сердцевинное «я» — не повреждается. Вот что меня поразило. Грех повреждает многое: искажает желания, затуманивает ум, отравляет отношения, — но самый корень личности, саму точку бытия, он не трогает. Не может тронуть. Потому что она — не моральная категория, не достижение, не добродетель, — а сам факт присутствия, сама точка, из которой всё остальное смотрит на мир.

Грешник осознаёт себя так же ясно, как святой. Мытарь, стоящий у стены храма и не смеющий поднять глаз, способен произнести «я» так же подлинно, как апостол, — который еще вчера был мытарём, стоящим у храма, не смеющим поднять глаз. Ребёнок, ещё не знающий слова «Бог», несёт в себе тот же образ, что и старец, проведший жизнь в молитве. Различие не в наличии — а в направлении. Не в том, что у одного бытие цело, а у другого сломано, — а в том, куда оно обращено. К себе — или к Тому, Кто произнёс «Я есмь» первым.

Я посмотрел на отца. Он сидел на полотенце, уставившись в телефон, и лицо его было — нет, не грустным, не усталым, а отсутствующим. Он был здесь — и не здесь. Тело на берегу, а внимание — в экране, в новостях, в сообщениях, в том нескончаемом потоке чужих слов, который заливает нас каждый день и из которого так трудно вынырнуть. Его «я» было таким же целым, таким же подлинным, как у его дочери, — но обращено оно было в другую сторону. Не к морю, не к детям, не к этому утру, — а к чему-то, что существовало только за стеклом.

И я узнал его. Не лицо — лицо было чужое, молодое, загорелое, с трёхдневной щетиной, — но жест узнал: склонённую голову, опущенные глаза, руки, обнимающие не ребёнка, а светящийся прямоугольник, — и узнал в этом жесте свой собственный, когда я так же склонял голову над Часословом, и так же опускал глаза, и так же был здесь и не здесь, потому что текст уводил меня из кельи, а экран уводил его с берега, и разница между Часословом и телефоном была меньше, чем мне хотелось бы признать. Оба были текстом, написанным поверх другого текста, — буквами, которые заслоняли то, что было на странице до них, подменяющими собою то, что дано: море, песок, детей, вот это утро, которое ведь тоже — текст, только написанный не чернилами и не пикселями, а светом по воде, ветром по коже, смехом по тишине. Я не мог его осуждать. Я столько глядел в свой Часослов, и ни один геронда не сказал мне: подними глаза, Нектарий, — море стоит того, чтобы его увидеть. Или, может быть, говорил — морем, ветром, светом, — а я не слышал.

И мне стало видно, как на просвет: вот оно, различие. Не между святым и грешником — это слишком громкие слова для того, что я наблюдал, — а между присутствием и отсутствием. Девочка — присутствовала. Целиком. Всем своим маленьким существом она была здесь, в этом песке, в этом утре, в этом разговоре со мной. Отец — отсутствовал. Его бытие было тем же самым, но оно было — как бы это выразить? — повёрнуто внутрь, в ту бесконечную комнату зеркал, где человек видит только отражения самого себя.

Иисус однажды сказал — и слова эти пришли ко мне сейчас, как приходит волна, без приглашения, без усилия, — что вечная жизнь есть знание. Не выбор. Не решение. Не подвиг. Знание: «Да знают Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобою Иисуса Христа». Знание — это когда «я» встречает «Ты». Когда моё бытие обращается к Его бытию и обнаруживает, что одно отражает другое, — как лицо отражается в воде, — только вода не искажает, а обнаруживает, и лицо, которое ты видишь, — вернее того, что ты видишь в зеркале, потому что оно увидено не тобой, а Им.

Для этого знания не нужна автономия. Не нужна способность «не-знать», способность отвернуться, способность избрать незнание. Для этого знания нужно только одно: быть. Быть — и быть обращённым. А обращение — не моё дело. Обращение — Его.

☝️ Синяя бухта. Е. Гордиец, 2021

Потому что если бы обращение зависело от меня, от моего выбора, от моей способности повернуться в правильную сторону, — то я бы никогда не повернулся. Я знал это. Знал по опыту — по годам в келье над обрывом, где я каждую ночь пытался развернуться к Богу собственным усилием, как разворачивают тяжёлый камень голыми руками, — направить своё внимание к Богу и удержать его там, — и оно соскальзывало, и я снова направлял, и оно снова соскальзывало, — и я считал, что дело в недостатке усердия, а дело было в том, что я пытался совершить то, что может совершить только Он.

Он поворачивает. Он обращает. Он берёт моё «я» — целое, неповреждённое, способное к знанию — и разворачивает его к Себе. Как поворачивают подсолнух к солнцу? Нет — подсолнух поворачивается сам, и это неточное сравнение. Вернее — как солнце поворачивает к себе подсолнух: восходит, и подсолнух обращается, не потому что решил, а потому что так устроен, потому что его природа — быть обращённым к свету, и когда свет является, поворот совершается сам, без усилия, без выбора, без заслуги.

Благодать — это восход. Не повеление повернуться. Не наставление, как повернуться. Не сила, помогающая повернуться. А просто — свет, который приходит, и в присутствии которого всё, способное к обращению, обращается.

Мальчик позвал сестру — «Ирини, смотри!» — и она побежала к нему, и они оба стояли на коленях перед своим сооружением, и я видел их сбоку — два маленьких силуэта на фоне моря, два маленьких существа, обращённых друг к другу и к тому, что они вместе сотворили, — и в этой картине было что-то такое простое и такое полное, что я отвёл взгляд, как отводишь взгляд от слишком яркого света.

Не потому, что больно. А потому что довольно. Потому что увидел.

Вечная жизнь — знание. Знание — обращённость. Обращённость — не обращение: не я повернулся, а меня повернули. Не я обратился — а был обращён. И дар этот — не что-то, добавленное к моему бытию, а само бытие, повёрнутое в ту сторону, для которой оно создано. Повёрнутое Тем, Кто его сотворил. Кто произнёс «Я есмь» первым — и ждёт, когда услышит «Ты еси» в ответ. И не просто ждёт — а делает так, чтобы это произошло.

Волна набежала и коснулась края их постройки. Девочка вскрикнула. Мальчик засмеялся. Они оба были — здесь.

Я бросил камушек.