Силы оставили Тянь Цзяна, когда он дошел до края поселения.

Его ноги подкосились, и он рухнул лицом вниз, не чувствуя боли от удара о
камни — все тело было одной сплошной раной. Он еще пытался ползти, скребя
ногтями по холодной земле, но мышцы отказали. Мир вокруг сжался до черной
точки, и последнее, что он увидел перед тем, как сознание покинуло его, —
багровый отсвет догорающего пожара на стенах грота и чей-то силуэт, спешащий к
нему из темноты.

Старик Вэй Ши нашел его на рассвете — если можно было назвать рассветом
слабое фосфоресцирующее свечение грибов на потолке грота.

Он сам едва выжил. Удар хлыста пришелся по спине, когда он пытался закрыть
собой соседскую хижину, и теперь каждое движение отдавалось жгучей болью. Но
старик не остановился. Он собрал тех немногих, кто еще дышал: троих мужчин,
двух женщин, испуганного подростка, прятавшегося в рыболовном сарае. Вместе они
заливали огонь водой из озера, разбирали догорающие балки, вытаскивали тела.
Тех, кто был мертв, укладывали рядами у дальней стены грота. Их было слишком
много.

Альфу нашли у самой воды. Он лежал ничком, и сначала все подумали, что он
тоже мертв. Женщина по имени Цзин, та самая, что пекла для них лепешки,
опустилась рядом на колени, перевернула его на спину и ахнула. Лицо было залито
кровью, один глаз заплыл, но грудь все еще вздымалась — неровно, прерывисто, но
вздымалась.

— Живой, — сказала она. — Но надолго ли?

— Несите в хижину, — велел Вэй Ши, и голос его прозвучал тверже, чем он сам
ожидал. — Ту, что не горела. Цзин, собери все лекарства, что у нас остались.
Воду. Ткани.

— Он альфа, — тихо заметил один из мужчин. — Если он очнется в гневе…

— Он очнется, — перебил старик. — И когда очнется, ему понадобятся не цепи,
а помощь. Делайте, что говорю.

Тянь Цзяна перенесли в хижину, положили на ту самую лежанку, где несколько
часов назад спали двое беглецов. Цзин обрабатывала его раны с молчаливым,
сосредоточенным упорством. Глубокий порез на голове, рассеченная бровь,
сломанные ребра — по крайней мере три, судя по тому, как неестественно
прогибалась грудная клетка при дыхании. И страшные следы от энергетического
хлыста: багровые полосы, пересекающие спину, плечи, руки. Кожа вокруг них была
обуглена, края ран почернели.

— Если бы не его альфа-выносливость, — прошептала Цзин, промывая раны, — он
бы умер на месте. Удар был рассчитан на обычного человека.

Вэй Ши молчал, глядя на неподвижное лицо молодого альфы. Он видел такие
лица раньше. Лица тех, кто потерял все. Тех, кто будет жить только ради одной
цели.

— Он выживет, — сказал старик. — У таких, как он, нет права умирать.

В это же самое время, на другом конце Дикого Плато, в цитадели, врезанной в
скалы Южного Моря, челнок охотников бесшумно опустился на посадочную платформу.

Ци Юня выволокли наружу. Его руки были связаны за спиной энергетическими
браслетами — тонкими, почти невесомыми, но при малейшей попытке сопротивления
они сжимались, впиваясь в запястья раскаленными иглами. Он перестал
сопротивляться еще в полете. Не от страха, а от ледяной, всепоглощающей
пустоты, заполнившей его изнутри.

Он повторял это себе снова и снова, как заклинание, и с каждым разом слова
становились все более пустыми, пока не превратились в белый шум, заглушающий
все остальное.

Охотники провели его через длинные коридоры из черного камня, освещенные
тусклыми светильниками, в которых мерцало что-то живое, заключенное в стекло.
Стены были покрыты барельефами: драконы, пожирающие корабли, драконы,
обвивающие колонны, драконы, парящие над волнами. Люн Вэй не скромничал в своей
символике.

Тронный зал оказался огромным, вырубленным прямо в скале. Своды терялись в
темноте где-то наверху, и казалось, что ты стоишь на дне каменного колодца. В
центре, на возвышении из восьми ступеней, стоял трон — массивный, выкованный из
темного металла, с подлокотниками в виде драконьих голов. На троне восседал он.

Люн Вэй оказался не таким, каким Ци Юнь представлял его по рассказам
бабушки. Не огромным, не чудовищем. Скорее — слишком обычным. Среднего роста,
худощавый, с длинными седыми волосами, забранными в высокий хвост. Его лицо
было бы даже красивым, если бы не глаза — холодные, желтые, с вертикальными
зрачками, как у змеи. Он смотрел на Ци Юня с ленивым интересом, и от этого
взгляда хотелось спрятаться, сжаться, исчезнуть.

Охотники грубо толкнули омегу вперед, и он упал на колени у подножия трона.
Браслеты на запястьях обожгли его в наказание, и он закусил губу, чтобы не
вскрикнуть.

— Ваше Величество, — первый охотник снял шлем, обнажая грубое, шрамованное
лицо. — Задание выполнено. Объект доставлен.

Люн Вэй не ответил сразу. Он медленно поднялся с трона, спустился по
ступеням, и его шаги — легкие, почти бесшумные — звучали в тишине зала как
удары сердца. Он остановился перед Ци Юнем, наклонился, взял его за подбородок,
заставив поднять лицо.

— Посмотрим, — произнес он, и голос его был низким, вкрадчивым. — Так это и
есть тот самый омега, из-за которого поднялся такой шум?

Он повернул голову Ци Юня влево, вправо, изучая его лицо, как изучают товар
перед покупкой. Его пальцы были холодными, и от них пахло чем-то металлическим
и чужим.

— Глаза… да. Цвет чистый. Аромат… — он втянул воздух, прикрывая глаза, и на
его губах появилась улыбка. — Персик и гроза. Редкое сочетание. Сильный. Очень
сильный. Твой отец, должно быть, в ярости, что потерял такое сокровище.

Ци Юнь молчал. Он смотрел куда-то сквозь Люн Вэя, сквозь стены, сквозь этот
проклятый зал. В пустоту.

— Говорить умеешь? — спросил Дракон, и его пальцы сжались сильнее, впиваясь
в челюсть.

— Он умеет, — ответил охотник. — Молчит с того момента, как мы его взяли.
Возможно, шок.

— Или упрямство, — Люн Вэй отпустил его лицо и выпрямился. — А где второй?
Наследник Льда?

— Убит, Ваше Величество. Удар хлыста на полную мощность. Прямое попадание в
голову.

— Тело?

— Осталось в поселении. Мы не стали его забирать. Свидетели уничтожены,
поселение сожжено. Никто не сможет подтвердить, что он был там.

Люн Вэй помолчал, глядя на Ци Юня. Его глаза сузились, и в них мелькнуло
что-то — недоверие? Раздражение?

— Жаль, — сказал он наконец. — Живой наследник Льда был бы неплохим козырем
в игре с другими Драконами. Но мертвый… мертвый тоже хорош. Новость о его
гибели успокоит старых параноиков. По крайней мере, на время.

Он повернулся и медленно пошел обратно к трону.

— Поместите омегу в Золотую Клетку. Пусть его вылечат, откормят, приведут в
порядок. Через семь дней я представлю его на Совете. Пусть все увидят, что Люн
Вэй владеет самым ценным призом в этом мире.

Он сел на трон, и драконьи головы на подлокотниках, казалось, ожили, их
глаза зажглись багровым светом.

— А наследника Льда… — он усмехнулся. — Пусть его найдут. Даже мертвого.
Мне нужно доказательство. Чтобы никаких сомнений.

Золотая Клетка оказалась не клеткой в привычном смысле слова.

Это были покои — роскошные, просторные, с высокими потолками и огромным
окном, выходящим на бескрайнее Южное Море. Стены были обиты шелком, полы
покрыты мягкими коврами, в углу стояла кровать под балдахином, застеленная
простынями, от которых пахло лавандой. В вазах — свежие цветы. На столике —
фрукты, вода, изысканные закуски.

Окно было запечатано энергетическим полем. Дверь — невидимая, встроенная в
стену — открывалась только снаружи. Круглосуточное наблюдение, невидимые глазу
датчики, подавители феромонов в системе вентиляции.

Клетка.

Ци Юнь сидел на подоконнике, глядя на море, и не чувствовал ничего. Ни
страха, ни отчаяния, ни надежды. Внутри была только тишина. Глубокая, холодная,
как воды Бездны.

Его раны обработали — не из милосердия, а из расчета: поврежденный товар
теряет цену. Ссадины на ногах смазали регенерирующей мазью, царапины на спине
заклеили тонкими пластинами, ускоряющими заживление. Ему принесли чистую одежду
— легкие шелковые рубашки и штаны, такие мягкие, что кожа почти не чувствовала
их прикосновения. Предложили еду. Он не притронулся.

Он смотрел на море и думал о том, что Тянь Цзян никогда не увидит этого
заката. Никогда больше не нахмурится, глядя на его рисунки. Никогда не скажет
тем своим низким, твердым голосом: «Ты справишься». Он Никогда не прижмется
лбом к его губам в немом обещании.

Слезы не приходили. Они застряли где-то глубоко, в той самой пустоте, и не
могли пробиться наружу. Ци Юнь закрыл глаза и прижался лбом к холодному стеклу.

Тянь Цзян очнулся на пятый день.

Сознание возвращалось медленно, кусками, как разбитое зеркало, которое
пытаются сложить. Сначала — боль. Тупая, пульсирующая, разлитая по всему телу.
Потом — звуки. Треск огня, чей-то шепот, капающая вода. Потом — запахи. Трава,
дым, йод, что-то горькое. И наконец — свет. Слабый, оранжевый, пробивающийся
сквозь веки.

Он открыл глаза.

Над ним нависал низкий потолок из темного камня. Слева мерцал очаг. Кто-то
сидел рядом — он чувствовал чужое присутствие, слышал ровное дыхание. Он
попытался повернуть голову, и боль вспыхнула с новой силой, заставив зашипеть
сквозь зубы.

— Не двигайся, — голос был женским, усталым, но спокойным. — Твои ребра
сломаны, и рана на голове еще не затянулась. Если дернешься — разойдется шов.

— Где… — его голос прозвучал чужим, хриплым, как у умирающего. — Где он?

Женщина — Цзин — помолчала. Она знала, о ком он спрашивает. Она видела
этого альфу в ту ночь, когда они пришли — влюбленного, ревнивого, готового
убить за один взгляд в сторону своего омеги.

— Его забрали, — сказала она тихо. — Охотники. Они пришли за ним.

Тянь Цзян закрыл глаза. Боль, которая была до этого — физическая,
привычная, — вдруг стала невыносимой, потому что к ней добавилась другая,
новая, от которой не спасали никакие лекарства.

— Я… — он сглотнул. — Я не смог его защитить.

— Ты жив, — сказал Вэй Ши, появляясь в дверях. — Это уже больше, чем
ожидали охотники. Удар хлыста на полную мощность, прямая в висок. Любой другой
был бы мертв.

— Лучше бы я был мертв, — прошептал Тянь Цзян, и в этом шепоте было столько
тоски, что Цзин отвела глаза.

— Мертвые не спасают, — отрезал старик. — А живые — могут. Ты будешь лежать
здесь и ныть, или встанешь и пойдешь за ним?

Тянь Цзян открыл глаза. В них, сквозь боль и отчаяние, пробивался огонь —
тусклый, но живучий, как угли, тлеющие под пеплом.

— Я пойду, — сказал он. — Как только смогу стоять.

— У тебя есть несколько дней, — Вэй Ши подошел ближе, присел на корточки. —
Твое тело восстанавливается быстрее, чем у обычных людей. Альфа-фактор
SS-уровня. Я такое видел только однажды, много лет назад. Твой отец тоже
восстанавливался с такой скоростью.

Тянь Цзян замер.
— Вы знали моего отца?

— Я знал Десятый Престол, — старик усмехнулся, и в его глазах мелькнула
глубокая, старая боль. — Я был одним из его советников. До того, как все
сгорело.

Тишина повисла в хижине, тяжелая, наполненная невысказанными вопросами. Но
задать их Тянь Цзян не успел.

Снаружи раздался шум — звук шагов, голоса, лязг металла. Тянь Цзян
напрягся, его тело автоматически подготовилось к бою, несмотря на раны. Но Цзин
положила руку ему на плечо.

— Не бойся, — сказала она. — Это свои.

В проеме двери показался человек. Высокий, широкоплечий, в потертой куртке
и с виброклинком на поясе. Его лицо было изрезано шрамами, но глаза — живые,
острые — сразу нашли Тянь Цзяна.

— Шэн Хо? — Тянь Цзян попытался приподняться, и на этот раз ему это
удалось, несмотря на протестующий вопль сломанных ребер. — Как вы…

— «Летучий Лотос» стоит в двадцати километрах отсюда, — голос Шэн Хо был
грубым, но в нем чувствовалось облегчение. — Починили на том, что нашли в
городе. Капитан приказал искать вас. Мы прочесали все окрестности Семи Столбов.
И вот…

Он шагнул в сторону, и в дверях показалась другая фигура.

Цань Фэн выглядел так, будто не спал несколько суток. Его лицо осунулось,
под глазами залегли темные круги, одежда была пропитана машинным маслом и
потом. Но когда он увидел Тянь Цзяна — живого, пусть и израненного, сидящего на
лежанке, — его лицо изменилось. С него спало напряжение, и на мгновение он стал
тем самым человеком, который когда-то взял маленького мальчика на борт своего
корабля и пообещал его умирающему отцу: «Я сохраню его».

Он пересек хижину в два шага и опустился на колени рядом с лежанкой. Его
руки обхватили плечи Тянь Цзяна — осторожно, боясь причинить боль, — и
притянули к себе. Объятие было жестким, неловким, пахло порохом и морем, но в
нем было столько всего, что нельзя было выразить словами.

— Живой, — голос капитана дрогнул. — Живой, парень.

Тянь Цзян не ответил. Он сидел, чувствуя, как его хрупкое равновесие,
державшееся все эти дни на одной лишь ненависти и боли, начинает рушиться. Его
руки поднялись и сжали куртку капитана.

— Он жив, — сказал Цань Фэн, отстраняясь и заглядывая ему в лицо. — Ци Юнь.
Он жив. Мы узнали.

Тянь Цзян поднял голову. В его взгляде смешались надежда и недоверие.

— Откуда?

— У нас есть свои люди. Информаторы. Драконы не умеют держать рты
закрытыми, когда речь идет о таком трофее, — Цань Фэн сел рядом, жестом
попросив Цзин принести воды. — Люн Вэй выставил его на Совете. Живой омега
высочайшего уровня чистоты, сын Дракона Западного Неба. Это событие обсуждают
сейчас все Дворы. Он держит его в своей цитадели. В Золотой Клетке.

— Я должен идти, — Тянь Цзян попытался встать, и его качнуло. Шэн Хо
поддержал его за локоть. — Сейчас. Немедленно.

— Сядь, — голос Цань Фэна стал жестким. — Ты не сможешь пройти и ста метров
в таком состоянии. Люн Вэй — один из Девяти. Его цитадель — это крепость,
которую не брали тысячу лет. Один, израненный, без оружия — ты просто умрешь у
ворот. И тогда он действительно потеряет все.

Тянь Цзян сел. ноги отказали. Его руки дрожали.

— Что вы предлагаете? — спросил он тихо.

— Сначала дай мне рассказать, — капитан взял кружку с водой, подал ему. —
Пей. И слушай.

Тянь Цзян сделал глоток. Вода была холодной, чуть горьковатой, но она
прочистила горло и немного прояснила голову.

— «Летучий Лотос» починен, — начал Цань Фэн. — Не на сто процентов, но плыть
может. Мы нашли временную команду в городе. Линь Цзяо сейчас на борту,
настраивает системы. Мэй Сян с нами, жив, хотя до сих пор не пришел в себя
после того, что случилось на корабле. Фэн Цзинь… — он помолчал. — Фэн Цзинь
мертв. Его тело нашли в трюме. Охотники не взяли его в плен. Убили на месте.

Тянь Цзян кивнул. Он не испытывал к Фэн Цзиню ничего, кроме презрения, но
новость о смерти — даже врага — всегда оставляет горький привкус.

— Что с теми, кто напал на «Лотос»? — спросил он. — С теми охотниками с
Плато?

— Не-Человек, — Шэн Хо скрестил руки на груди. — Так мы его назвали. Он
ушел. Забрал своих людей и исчез, как только захватил корабль. Мы не знаем, кто
он и что ему было нужно. Он не взял ни груза, ни оборудования. Только прошел по
кораблю, как… как будто искал что-то. Или кого-то.

— Это не главное сейчас, — Цань Фэн поднял руку. — Главное — Ци Юнь. Люн
Вэй готовит его к представлению. У нас есть максимум семь дней. После того, как
он покажет омегу Совету, охрана станет в десять раз сильнее. И тогда шансов не
будет.

— Семь дней, — Тянь Цзян сжал кулаки. — Что вы придумали?

— У нас есть план, — капитан взглянул на Шэн Хо. Тот кивнул и вышел из
хижины, чтобы убедиться, что никто не подслушивает. — Но он безумный. И
потребует от тебя того, на что ты, возможно, не готов.

— Я готов на все.

— Я знаю, — Цань Фэн вздохнул. — Именно этого я и боялся.

Он подался вперед, понижая голос.

— У меня есть старый контакт в цитадели Люн Вэя. Один из его приближенных,
который ненавидит Дракона и готов работать на нас. Он обеспечит доступ внутрь.
Но не для всех. Только для одного человека. Только для тебя.

— Я войду один?

— Ты войдешь как раб. На аукцион, который Люн Вэй устраивает за день до
представления. Он продает «некондиционных» омег — тех, кто не подошел по
чистоте для императорского гарема. Ты будешь среди охраны. Под видом наемника с
окраин.

— А потом?

— Потом ты найдешь Ци Юня. Золотая Клетка находится в восточном крыле, на
пятом уровне. Наш человек отключит системы слежения на пятнадцать минут. Этого
времени должно хватить, чтобы добраться до него и вывести через подземные
тоннели, которые ведут к старому рыбному порту. Там «Летучий Лотос» будет
ждать.

— Звучит слишком просто, — заметил Тянь Цзян.

— Потому что это не просто, — капитан покачал головой. — Люн Вэй — не
дурак. Если он заподозрит неладное, он убьет Ци Юня на месте, чтобы не отдавать
его никому. Поэтому у тебя будет только одна попытка. Одна ошибка — и вы оба
мертвы.

— Я не ошибусь, — Тянь Цзян поднял глаза на капитана. В них не было
сомнений. Только холодная, абсолютная уверенность. — Я клялся защищать его. Я
уже нарушил эту клятву один раз. Второго не будет.

Цань Фэн долго смотрел на него. В его взгляде читалась гордость — и боль.
Он знал, на что идет его приемный сын. И знал, что не сможет его остановить.

— Тогда начнем подготовку, — сказал капитан, поднимаясь. — У нас мало
времени.

— Капитан, — Тянь Цзян окликнул его, когда тот уже направился к выходу. —
Спасибо. Что не бросили. Что пришли.

Цань Фэн обернулся. Его лицо было суровым, но в глазах блестело что-то,
похожее на влагу.

— Ты мой сын, — сказал он просто. — Я не бросаю своих.

Он вышел из хижины, оставив Тянь Цзяна наедине с его мыслями и болью. За
окном, за стенами грота, где-то далеко-далеко, над Южным Морем всходило солнце.
Оно освещало стены цитадели Люн Вэя, золотые решетки клетки и лицо молодого
омеги, который смотрел на рассвет и не видел ничего, кроме пустоты.

Но где-то в этой пустоте, в самом ее центре, теплилась искра. Маленькая,
почти невидимая. Искра надежды, которая отказывалась умирать, даже когда все
вокруг говорило, что это конец.

Тянь Цзян сжал кулаки и прошептал в тишину:

— Я иду. Держись. Я иду.

Подготовка заняла три дня. Три дня, которые растянулись для Тянь Цзяна в
бесконечную череду боли, тренировок и бессонных ночей. Его тело
восстанавливалось с пугающей скоростью — альфа-фактор SS-уровня делал свое
дело, сращивая сломанные кости, затягивая раны, возвращая мышцам силу. Но
каждый раз, когда боль отступала, на ее место приходило другое, более жгучее
чувство: осознание.

Он сидел на корточках у входа в хижину, глядя на черную воду подземного
озера, и впервые за долгие годы позволял себе думать не как воин, не как
наследник уничтоженного престола, не как орудие мести. Он думал, как человек.

Ци Юнь.

Имя отдавалось в груди чем-то теплым и болезненным одновременно. Тянь Цзян
провел всю свою жизнь, скрываясь, лгав, готовясь к войне, которую не выбирал.
Он был рожден для мести, выкован из ненависти и стали, и единственное, чему его
научили — убивать, чтобы выжить. А потом появился этот мальчишка. Хрупкий,
упрямый, с руками, которые умели создавать красоту, и глазами, которые видели
мир не как поле битвы, а как полотно, на котором можно нарисовать что-то новое.

Сначала Тянь Цзян думал, что это инстинкт. Зов крови, древний и неумолимый,
который толкает альфу к омеге, как иглу к компасу. Он сопротивлялся, презирал
себя за слабость, прятался за маской холодного помощника капитана, который
видит в Ци Юне лишь обузу. Но чем дальше, тем сложнее было отрицать очевидное.

Это было не влечение. Это было нечто большее.

Когда Ци Юнь сбежал от бабушки, чтобы остаться на корабле. Когда они вместе
собирали световые катушки в архиве. Когда он смотрел, как тот создает «Эхо
Бездны», и чувствовал, как что-то в его собственной душе, закованной в броню,
начинает оттаивать. Когда он стоял по ту сторону двери, слушая его крики, и
понимал, что готов убить себя, лишь бы не причинить ему боль. Когда они лежали
в обнимку в тесной хижине, и Ци Юнь прошептал: «Я знаю. Я тоже».

Тянь Цзян никогда не говорил о любви. Он не знал таких слов. Его отец не
говорил их — он был императором, воином, человеком, который пожертвовал собой,
чтобы сын мог жить. Его приемный отец, Цань Фэн, выражал привязанность
действиями, а не словами: суровыми тренировками, жесткими приказами, молчаливым
присутствием в самые темные ночи. Любовь в его мире была не тем, о чем говорят.
Это было то, за что умирают.

И сейчас, глядя на черную воду, Тянь Цзян наконец позволил себе признать
то, что знал уже давно. Ци Юнь был не просто омегой. Не просто союзником. Не
просто тем, кого он должен защищать. Он был причиной, по которой Тянь Цзян
хотел жить. Не мстить. Не выполнять долг. А просто — жить. Смотреть, как он
создает свою красоту. Слышать его голос. Чувствовать его дыхание рядом.

— Ты готов? — голос Цань Фэна вырвал его из размышлений.

Тянь Цзян поднялся. Его тело еще ныло, но он стоял твердо.

— Готов.

Капитан внимательно посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то —
беспокойство? Гордость? Он протянул руку, и Тянь Цзян взял ее, позволяя себя
поднять.

— Помни, — сказал Цань Фэн, и в его голосе была сталь, отточенная
десятилетиями. — Внутри ты — не наследник. Не альфа. Не тот, кто пришел
спасать. Ты — наемник, который продал свой клинок за мешок золота. Ты никого не
знаешь. Тебе ничего не нужно. Ты смотришь, слушаешь, но не вмешиваешься. Пока
не придет время.

— Я помню.

— И еще, — капитан помолчал. — Если что-то пойдет не так… если тебя
раскроют… ты должен будешь выбирать. Свою жизнь или его.

Тянь Цзян посмотрел на него. В его взгляде не было колебаний.

— Выбора нет, — сказал он. — Его. Всегда его.

Цань Фэн кивнул, словно ожидал этого ответа. И, возможно, именно его
боялся.

В то же время, за сотни километров от подземного грота, в цитадели Люн Вэя,
Ци Юнь сидел на подоконнике Золотой Клетки и смотрел, как солнце садится в
Южное Море. Он не ел уже четвертый день. Еда, которую приносили слуги,
оставалась нетронутой, и они уносили ее, качая головами и перешептываясь. Он не
спал — или спал, но не помнил этого. Время потеряло значение.

Его тело заживало. Раны на ногах и спине почти исчезли, оставив лишь
бледные розовые шрамы. Лицо, осунувшееся и бледное, приобрело почти прозрачную
бледность, от которой его глаза казались еще больше, еще темнее. Аромат персика
и грозы, который Люн Вэй находил таким ценным, стал слабее, приглушенный
голодом и отчаянием. Слуги шептались, что омега умирает. Люн Вэй приказал
кормить насильно, но Ци Юнь научился выплевывать пищу, когда его оставляли
одного.

На пятый день в его клетку привели других.

Дверь открылась с тихим шипением, и стражи в черных доспехах втолкнули
внутрь троих. Первым был молодой парень, почти мальчик, с огромными испуганными
глазами и светлыми волосами, спутанными и грязными. Второй — мужчина лет
тридцати, с благородными чертами лица, которые не могли скрыть синяк под
глазом. Третий — юноша, еще младше Ци Юня, с лицом, которое когда-то, наверное,
было красивым, но сейчас было изуродовано шрамом, пересекающим щеку от виска до
подбородка.

— Вот ваше новое жилье, — голос стража был равнодушным. — Дракон велел
собрать всех «особых» в одном месте. Чтобы удобнее было… демонстрировать.

Он усмехнулся чему-то своему и вышел, закрыв дверь.

Трое новоприбывших оглядывались с растерянностью. Их одежда была разной: на
мальчике — шелковая пижама, на мужчине — остатки когда-то дорогого костюма, на
юноше — грубая роба, больше похожая на мешок. Но всех их объединяло одно:
запах. Каждый пах по-своему — мятой, корицей, дождем — но во всех этих запахах
чувствовалось то же, что и в аромате Ци Юня: омега. Сильные омеги, способные
рожать. Дорогой товар.

Ци Юнь даже не повернул головы. Он продолжал смотреть в окно, на море,
которое становилось все темнее.

— Он что, не говорит? — шепотом спросил мальчик.

— Не обращай внимания, — ответил мужчина. Его голос был усталым, но в нем
чувствовалась привычка командовать. — Дайте ему время.

— Времени у нас нет, — возразил юноша со шрамом. Его голос был хриплым,
надломленным. — Через два дня нас повезут на Совет. Дракон обещал «показать
товар». Знаете, что это значит?

Ци Юнь наконец повернулся. Его глаза встретились с глазами юноши — и в них
не было страха. Только холодная, бесконечная пустота.

— Значит, он хочет нас продать, — сказал он тихо. — Или подарить. Или
обменять. Мы для него не люди. Мы вещи.

Юноша вздрогнул, услышав его голос. Мужчина нахмурился, всматриваясь в лицо
Ци Юня.

— Ты… ты тот самый, — сказал он медленно. — Сын Дракона Западного Неба.
Беглый омега, из-за которого поднялся весь сыр-бор.

— Я тот, кого поймали, — поправил Ци Юнь. — Остальное не имеет значения.

Он отвернулся обратно к окну, давая понять, что разговор окончен. Но
мальчик — его звали Ань, как выяснилось позже — не отставал. Он подошел ближе,
присел на край кровати, и его огромные глаза смотрели на Ци Юня с чем-то,
похожим на надежду.

— Говорят, ты пытался бежать, — сказал он. — Говорят, у тебя был альфа. И
он… он сражался с охотниками.

Ци Юнь замер. Его пальцы, лежащие на подоконнике, сжались в кулаки.

— Он мертв, — сказал он. Слова прозвучали ровно, без эмоций, но что-то в
его голосе заставило Аня отшатнуться.

— Прости, — прошептал мальчик. — Я не хотел…

— Ты не виноват, — Ци Юнь закрыл глаза. — Никто не виноват. Кроме меня.

Мужчина — его звали Шэнь Вэй, и когда-то он был советником при дворе одного
из Драконов, пока не попал в немилость — подошел к окну и встал рядом.

— Ты не виноват, — сказал он твердо. — Виноваты те, кто охотится на нас.
Кто считает нас вещами. Кто запирает в клетках, потому что мы родились не
такими. Мы не выбирали свою природу. Но мы можем выбирать, как к ней
относиться.

— И как же? — Ци Юнь открыл глаза. В них мелькнуло что-то, похожее на
интерес.

— Можно сдаться, — сказал Шэнь Вэй. — Стать вещью. Сломаться. Многие так
делают. Это легче. Но можно… можно помнить, кто ты есть. Даже в клетке. Даже
когда все говорят, что ты никто.

Ци Юнь посмотрел на него долгим взглядом. В этом взгляде было что-то, что
заставило Шэнь Вэя почувствовать себя неуютно — словно этот изможденный,
голодный мальчик видел его насквозь.

— Ты не сдался, — сказал Ци Юнь. — Ты все еще здесь. Ты все еще говоришь.
Значит, ты помнишь.

Шэнь Вэй не ответил. Но в его глазах мелькнуло уважение.

Юноша со шрамом, которого звали Фэй, оказался самым молчаливым из них. Он
сидел в углу, поджав колени к груди, и смотрел в одну точку. Ци Юнь заметил,
что его руки дрожат — мелкой, постоянной дрожью, которая не прекращалась ни на
секунду.

— Что с тобой случилось? — спросил он, подходя ближе.

Фэй поднял голову. Его глаза были пустыми, как у куклы.

— Меня поймали три года назад, — сказал он. — Я был художником. Жил в
маленьком городке на окраине. Рисовал. У меня был… был человек. Альфа. Мы
хотели сбежать. Но нас нашли.

Он замолчал, и в тишине было слышно, как где-то далеко шумит море.

— Его убили на моих глазах, — продолжил Фэй. — А меня… меня отдали Люн Вэю.
Он сказал, что у таких, как я, нет права на искусство. Что мое место — на
коленях у того, кто заплатит больше. И когда я попытался сопротивляться… — он
коснулся шрама на лице. — Он велел сделать это. Чтобы я не забывал, кто я.

Ци Юнь смотрел на него, и в его груди что-то сжалось. Не жалость — он
ненавидел жалость. Понимание. Он знал, что значит быть вещью. Знать, что ты
создан для красоты, а тебя хотят превратить в товар.

— Ты все еще художник? — спросил он.

Фэй усмехнулся — горько, надломлено.
— У меня нет рук, — он поднял дрожащие пальцы. — Видишь? После того, как они
сломали их, я не могу держать кисть.

Ци Юнь опустился на корточки перед ним. Его лицо было серьезным,
сосредоточенным.

— Художник не руками рисует, — сказал он. — Художник рисует тем, что
внутри. Если это не умерло, ты можешь рисовать. Даже если пальцы не слушаются.
Даже если нет красок.

Фэй посмотрел на него с удивлением. В его пустых глазах мелькнуло что-то —
маленькая искра, почти погасшая, но все еще живая.

— Ты правда так думаешь? — прошептал он.

— Я знаю, — ответил Ци Юнь. — Я тоже художник. И они не смогли убить это во
мне. Как бы ни старались.

В следующие дни в Золотой Клетке что-то изменилось. Ци Юнь начал есть —
понемногу, через силу, но ел. Он разговаривал с Анем, который оказался сыном
простого рыбака, схваченным за то, что его запах почуял проезжавший мимо
сборщик «дани». Он слушал истории Шэнь Вэя о дворах Драконов, об их интригах и
войнах, о том, как они делили мир, словно пирог. Он учил Фэя рисовать — не
кистью, а пальцами, макая их в остатки чая и выводя на гладкой поверхности
стола линии, которые складывались в цветы, птиц, облака.

Фэй смотрел на эти рисунки с таким благоговением, словно видел чудо.

— Как ты это делаешь? — спросил он однажды. — Как ты можешь… создавать
красоту, когда ты в клетке?

Ци Юнь замер. Он посмотрел на свои пальцы, испачканные чаем, на линию гор,
которую только что нарисовал.

— Потому что, — сказал он медленно, — красота — это единственное, что они
не могут у нас отнять. Они могут забрать свободу. Могут забрать тела. Могут
забрать тех, кого мы любим. Но то, что мы создаем… это наше. Это доказательство
того, что мы — люди. А не вещи.

В тишине комнаты эти слова прозвучали как клятва.

Ань заплакал — тихо, по-детски, уткнувшись в колени. Шэнь Вэй отвернулся к
окну, и его плечи дрожали. Фэй сжал дрожащие пальцы в кулак и прошептал:

— Я хочу рисовать. Я хочу… я хочу быть человеком.

— Ты им будешь, — сказал Ци Юнь. — Мы все будем. Обещаю.

Он не знал, откуда взялись эти слова. Он не знал, сможет ли сдержать
обещание. Но в тот момент, глядя на лица тех, кто, как и он, был брошен в эту
клетку, он понял: он не один. И если он сдастся, они тоже сломаются.

Из коридора донесся шум шагов. Громких, тяжелых — не стражей, к топоту
которых они уже привыкли, а кого-то другого. Ци Юнь поднял голову,
прислушиваясь. Сердце забилось быстрее — без причины, без логики, просто так.

Дверь открылась, и в проеме показалась фигура. Слуга — низкорослый,
сутулый, в серой робе. Он внес поднос с едой — обычную порцию для пятерых, не
больше. Но когда он ставил поднос на стол, его пальцы на мгновение задержались
на краю, и между ними и деревом что-то блеснуло.

Маленький, сложенный вчетверо клочок бумаги.

Ци Юнь замер. Слуга уже выпрямлялся, уже поворачивался к выходу, но их
взгляды встретились на долю секунды. В глазах слуги — быстрых, острых, совсем
не похожих на глаза покорного прислужника — он прочел: читай. молчи.
жди.

Дверь закрылась.

Ци Юнь подождал, пока стихнут шаги. Потом, стараясь не привлекать внимания,
взял бумажку со стола, спрятал в рукав и отошел к окну. Спиной к остальным,
делая вид, что смотрит на море, он развернул клочок.

Бумага была грубой, дешевой — такой, какую используют на кухне. Но почерк…
от почерка у него перехватило дыхание. Резкий, угловатый, с нажимом, который
продавливал бумагу. Почерк человека, который привык командовать, а не просить.

Четыре слова. Всего четыре фразы. Но они обрушились на Ци Юня, как ударная
волна. Его ноги подкосились, и он схватился за подоконник, чтобы не упасть. В
ушах зашумело, перед глазами поплыло.

Он сжал бумажку так, что она чуть не порвалась. Сердце билось где-то в
горле, и он не мог вдохнуть — не потому, что не хватало воздуха, а потому, что
внезапно стало слишком много всего. Слишком много надежды, слишком много
страха, слишком много боли, которая оказалась не финалом, а только началом.

— Ци Юнь? — голос Аня прозвучал встревоженно. — Ты что, ты побледнел? Тебе
плохо?

— Нет, — Ци Юнь обернулся. Его лицо было белым как мел, но в глазах… в
глазах горело что-то, чего не было все эти дни. Огонь. — Мне… хорошо. Мне очень
хорошо.

Он подошел к столу, сел, взял миску с едой и начал есть. Быстро, жадно,
почти с остервенением. Остальные смотрели на него с изумлением.

— Ты чего? — спросил Фэй.

Ци Юнь поднял голову. На его губах — впервые за все эти дни — появилась
улыбка. Тонкая, почти незаметная, но настоящая.

— Я вспомнил, — сказал он, — что обещал вам всем, что мы будем людьми. Я
собираюсь сдержать это обещание.

Он доел, вытер рот рукавом и посмотрел на окно, за которым темнело море.
Где-то там, в темноте, приближался корабль. На его борту был человек, который,
несмотря на все преграды, несмотря на смертельные раны несмотря на то, что весь
мир был против них, шел. Шел к нему.

Ци Юнь сунул бумажку глубоко в рукав, туда, где бился пульс, и прошептал
одними губами:

— Я жду. Я всегда ждал.

В ту же ночь, в другом крыле цитадели, наемник с лицом, скрытым под
капюшоном, прошел через ворота вместе с партией «товара», предназначенного для
завтрашнего аукциона. Он был одним из десяти охранников, нанятых для
сопровождения. Никто не обратил на него внимания — лицо чужака, глаза опущены,
походка вялая, как у всех, кто продает меч за деньги.

Никто не заметил, как его пальцы сжались на рукояти клинка, когда он
проходил мимо восточного крыла. Никто не услышал, как его сердце забилось
быстрее, когда сквозь стены он уловил слабый, почти неуловимый запах персика и
грозы.

Тянь Цзян шел в клетку. И никакая сила в этом мире не могла его остановить.