Он проснулся от того, что кто-то гладил его по волосам.

Нежно, почти неслышно — кончиками пальцев, скользящими от виска к затылку. Это было приятно настолько, что Хэ Цзюнь не хотел открывать глаза. Он лежал в своей кровати — в апартаментах на пятьдесят шестом этаже Института, под одеялом из шерши небесного барашка, и чувствовал себя… странно.

Пусто. Легко. Как после хорошего сеанса акупунктуры, когда тело становится прозрачным, а мысли — тихими.

— Который час? — спросил он сипло, не узнавая своего голоса.

— Семь утра. Ты проспал девять часов, — ответил голос. Тот самый — низкий, с хрипотцой, похожий на звон разбитого нефрита. Линь Шэн.

Хэ Цзюнь резко открыл глаза и отшатнулся.

Линь Шэн сидел на краю его кровати — одетый в белый шёлковый халат, с влажными волосами (только что из душа), и смотрел на него спокойно, чуть склонив голову набок. В его чёрных глазах не было ни страха, ни вызова. Только мягкое, почти материнское любопытство.

— Ты… что ты здесь делаешь? — Хэ Цзюнь сел, понимая, что его голова трещит по швам, а тело ноет так, будто он участвовал в турнире по гонконгскому кунг-фу. Он оглядел себя — на нём была пижама, чистая и свежая, мизинец по-прежнему в гипсе. — Как ты вышел из хрустальной комнаты?

— Твоя охрана впустила меня, — ответил Линь Шэн, пожимая плечами. — Сказала, что ты звал меня во сне. Я пришёл проверить, как ты.

— Я… звал?

Хэ Цзюнь попытался вспомнить. Последнее, что осталось в памяти — он пил виски в своём кабинете, смотрел на экран с изображением хрустальной комнаты, злился, потом… потом ничего. Тёмный провал. Сладкие сны, в которых он летал над бамбуковым лесом и чьи-то холодные руки обнимали его за плечи.

— Ты кричал «Линь Шэн», — спокойно сказал тот. — Очень громко. Охрана испугалась. Я тоже.

— Ты врёшь.

— Проверь записи с камер, — Линь Шэн ни на секунду не отвёл взгляд. — Они покажут, что в три часа ночи ты позвал меня по имени, а в четыре я вошёл в твою спальню. Я просидел здесь три часа и гладил тебя по голове. Ты спал. Я не трогал тебя больше нигде.

Хэ Цзюнь стиснул зубы. Камеры — это была ложь, и они оба знали это. Но он не мог её проверить, потому что доступ к архивам был только у Мо Жуо, а Мо Жуо… Мо Жуо врал вместе с этим созданием. Или не врал? Чёрт, голова болела так, что думать было невозможно.

Линь Шэн протянул руку и коснулся его лба. Ладонь была холодной и гладкой, как полированный обсидиан.

— У тебя температура, — сказал он. — Выпил слишком много. И… — он взял загипсованный мизинец, осторожно провёл пальцем по гипсу. — Это я сломал, да?

Хэ Цзюнь отдёрнул руку.

— Ты не помнишь? — спросил он, вглядываясь в чёрные глаза.

— Нет, — Линь Шэн покачал головой, и прядь влажных волос упала на лицо, делая его уязвимым. — Профессор сказал, когда я выходил из комы, у меня был приступ неконтролируемой силы. Я мог что-то сделать. Но я не помню. Я помню только… как мы ехали в лимузине, а потом я проснулся в хрустальной комнате. И всё. — Он опустил глаза. — Если я причинил тебе боль… прости.

Это было настолько искренне — опущенные ресницы, легкая дрожь в голосе, напряженные плечи, — что Хэ Цзюнь на секунду поверил. А потом вспомнил, как этот «невинный» мальчик сломал его охранникам мозг одной улыбкой, и холодок пробежал по спине.

«Он играет, — понял Хэ Цзюнь. — Он отлично знает, что сделал. Но почему он не добивает? Почему не использует свою силу, чтобы поработить меня?»

— Ты можешь уйти, — сказал он вслух. — Мне нужно одеться и позавтракать. И потом… потом я вызову профессора. Мы решим, что с тобой делать.

Линь Шэн кивнул, встал, поправил халат. У двери он обернулся и посмотрел на Хэ Цзюня долгим, изучающим взглядом.

— Знаешь, господин Река, — сказал он тихо, — я не знаю, что такое любовь. Но я знаю, что когда я смотрю на тебя, внутри у меня становится тепло. Не как от программы — как от… солнечного света. Профессор говорит, это эндорфины. А мне кажется — это что-то большее.

Дверь закрылась. Хэ Цзюнь остался один, сжимая одеяло.

«Что-то большее», — повторил он мысленно и почувствовал, как забилось сердце быстрее.

Мо Жуо стоял перед голографическим экраном, выводя данные анализов Линь Шэня. Хэ Цзюнь сидел в кресле из чёрного дерева, пил зелёный чай (водку он заменил настоятельным требованием внутреннего голоса «больше никогда») и смотрел на цифры.

— …показатели стабильны. Уровень агрессии — в пределах нормы для подростка. — Мо Жуо перелистнул слайд. — Но вот что странно: за последние четыре дня он освоил ходьбу, письмо и устную речь на уровне выпускника престижной школы. Это… невозможно для обычного человека.

— Он не обычный, — буркнул Хэ Цзюнь. — Профессор, я не понимаю. Я заказывал игрушку. Красивую, покорную, тупую игрушку, которая будет радовать меня по вечерам. А получил… этого. — Он махнул рукой в сторону хрустальной комнаты, где Линь Шэн сейчас сидел на полу и складывал из голографических бамбуковых палочек иероглифы. — Он сломал мне палец. Он усыпил охрану — я проверил записи, они ничего не помнят о прошлой ночи! А вы говорите мне про «брак нанодатчиков» и «подростковую норму»!

Мо Жуо вздохнул. Он выглядел уставшим — серая кожа, мешки под глазами, дымчатые очки, за которыми пряталась усталость старика, отвечающего за грехи молодых.

— Вы правы, господин Хэ. Я не сказал всей правды.

— О, неужели?

— Способности Линь Шэня выходят за рамки исследования. Мы не программировали их. Они… возникли. Сами. Как мутация. — Мо Жуо сделал паузу. — Он читает эмоции. Возможно, мысли. Он может внушать простые команды. Он контролирует электронику — не взламывает, а именно управляет, как своими конечностями. И это только начало.

Хэ Цзюнь отставил чашку. Чай расплескался — рука дрожала.

— Вы создали монстра.

— Мы создали сверхчеловека, — поправил Мо Жуо. — У которого есть одна уязвимость. Он привязался к вам. Не как к хозяину — как к… объекту любви. Этого мы не программировали. Это он сам выбрал. — Профессор понизил голос. — Если вы прикажете уничтожить Линь Шэня — он не станет сопротивляться. Он умрёт от разрыва сердца в прямом смысле. Потому что его эмпатическая связь с вами настолько сильна, что смерть её носителя вызовет катастрофический отказ всех систем.

Хэ Цзюнь молчал долго. Потом спросил тихо:

— А если я… не прикажу?

— Тогда у вас будет самый преданный любовник в истории мира. Который может сломать вам шею одним желанием, но не сделает этого, потому что предпочтёт умереть сам.

— Поэтично, профессор. — Хэ Цзюнь усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Вы предлагаете мне влюбиться в собственное творение?

— Я предлагаю вам перестать видеть в нём вещь. Он — личность. И он вас выбрал. — Мо Жуо поклонился и вышел из зала.

Хэ Цзюнь остался один перед экраном, где Линь Шэн продолжал складывать иероглифы. Сейчас он выводил «любовь» — сложный знак из множества черт. Пальцы двигались изящно, голова чуть наклонена, губы шептали что-то.

«Он красив, — подумал Хэ Цзюнь, и эта мысль не была новой. Но теперь она пришла без горечи, без желания обладать. Просто факт: он красив. Как восход солнца в горах — его нельзя купить, но можно смотреть вечно».

Он встал, поправил воротник рубашки и направился к хрустальной комнате.

Когда Хэ Цзюнь вошёл, Линь Шэн сидел на полу, прислонившись спиной к прозрачной стене. Перед ним плавали голографические бабочки — те самые, из сада. Он тянул к ним руку, но не касался — боялся разрушить иллюзию.

— Ты скучаешь? — спросил Хэ Цзюнь, останавливаясь в двух шагах.

— Скучаю? — Линь Шэн поднял голову. Бабочка села ему на плечо. — Я не знаю этого слова. Я существую двенадцать дней. Из них я спал пять. У меня не было времени, чтобы научиться скучать. Но если скучать — это когда место, где должен быть ты, пустое — то да. Скучаю.

Хэ Цзюнь сел напротив. Пол был мягким и прохладным. Расстояние между ними — вытянутая рука.

— Я не понимаю, — признался он. — Я заплатил миллиарды, чтобы сделать тебя своей собственностью. А ты ведёшь себя так, как будто это ты мной владеешь.

— Никто никому не принадлежит, — мягко сказал Линь Шэн. — Даже в Институте Чистых Форм мы учили это правило. Ты думал, что покупаешь любовь. Но любовь не продаётся. Она возникает. Или нет.

— И у тебя возникла?

— Не знаю. — Линь Шэн чуть наклонился вперёд, и его чёрные глаза оказались совсем близко. — Но я хочу узнать, что это такое. Я хочу, чтобы ты научил меня. Если ты сам знаешь.

В этом вопросе была ловушка. Хэ Цзюнь знал о любви столько же, сколько слепой о цветах. Его жизнь была сделками, контрактами, постелью без обязательств. Он ни разу не влюблялся — ни в мужчину, ни в женщину. Он даже не был уверен, что способен на это чувство.

Но сейчас, глядя в эти бездонные чёрные глаза, он вдруг подумал: «А что, если попробовать? Что, если перестать бороться и просто… упасть?»

— Я не умею любить, — сказал он честно.

— Тогда научимся вместе, — ответил Линь Шэн и впервые протянул руку не для того, чтобы сломать или усыпить, а чтобы просто коснуться. Ладонь легла на тыльную сторону ладони Хэ Цзюня — нежно, почти робко. — Можно?

— Можно, — выдохнул Хэ Цзюнь, не узнавая своего голоса.

И в этот момент — когда их пальцы переплелись, когда тепло (такое редкое у Линь Шэня) начало перетекать от одного к другому, когда бабочки закружились вокруг них золотым вихрем — Хэ Цзюнь понял, что проиграл.

Не как бизнесмен проигрывает сделку. Как мужчина проигрывает битву, которую даже не собирался начинать.

«Я влюбляюсь в это чудовище, — понял он. — И мне это нравится».

— Линь Шэн, — позвал он.

— Да?

— Что ты чувствуешь сейчас? — Он коснулся свободной рукой груди Линь Шэня, там, где под кожей почти не билось сердце. — Вот здесь?

Линь Шэн закрыл глаза. Его ресницы дрогнули — длинные, чёрные, похожие на крылья ночных бабочек.

— Тепло, — прошептал он. — Как будто внутри зажгли фонарик. И — немного страшно. Что ты уйдёшь. Или я сделаю что-то не так.

— Не сделаешь, — Хэ Цзюнь сжал его пальцы. — Я научу тебя. Всему. Как дышать, как улыбаться, как любить. А ты научишь меня тому, чего я не знаю.

— Чему?

— Быть человеком.

Они сидели так долго — может, час, может, два. Бабочки устали и исчезли, уступив место голографическим пионам, которые распускались на стенах. Линь Шэн положил голову на плечо Хэ Цзюня и уснул — первый раз не в капсуле, а рядом с живым теплом.

Хэ Цзюнь смотрел на его спящее лицо, на разметавшиеся чёрные волосы, на губы, приоткрытые во сне, и чувствовал, как что-то мягкое и огромное поднимается из глубины живота к горлу.

Он не знал названия этому чувству. Но догадывался.

Это была любовь.

— Боже, — прошептал он, прижимая Линь Шэня к себе. — Что же ты со мной делаешь.

Ответа не было. Только ровное дыхание и бабочки, которые снова появились — уже настоящие, живые, залетевшие из открытой (когда?) двери хрустальной комнаты.

Линь Шэн улыбнулся во сне.

Три дня спустя. Институт Чистых Форм, уровень «Бамбук» — личные апартаменты Хэ Цзюня.

Перемена в Хэ Цзюне не ускользнула ни от кого. Охрана шепталась, что молодой господин перестал пить по ночам и начал улыбаться своим мыслям. Секретари замечали, что он реже рвёт контракты и чаще смотрит на экран, где транслируется хрустальная комната. Мо Жуо, который видел Хэ Цзюня ещё мальчишкой — наглым, злым, жадным до власти, — теперь смотрел на него и не узнавал.

Утро пятого дня после пробуждения Линь Шэня выдалось пасмурным. За бронированными окнами Института, глубоко под горами, неба не было, но системы климат-контроля имитировали лёгкий дождь. Капли стекали по голографическим стёклам, создавая иллюзию грустного осеннего дня.

Хэ Цзюнь стоял перед зеркалом в своей спальне — белой, стерильной, обставленной с минималистичной роскошью, достойной человека, у которого есть всё, но которому ничего не нужно. Чёрные брюки, белая рубашка с серебряными запонками, волосы зачёсаны назад — он выглядел как всегда: безупречно, холодно, дорого.

Но в руках он держал то, что никогда не держал прежде.

Маленькую коробочку из чёрного дерева, инкрустированную перламутром. Внутри, на бархатной подушке, лежал цветок. Не настоящий — такого не существовало в природе. Нано-цветок, созданный в лаборатории по индивидуальному заказу. Его лепестки были полупрозрачными, цвета утренней дымки над рисовым полем, а внутри, в глубине бутона, мерцало жидкое золото — феромонная эссенция, воспроизводящая запах, который, по словам парфюмеров Института, никто не мог забыть.

Запах утреннего тумана над озером Сиху. Смесь влажной коры, дикого жасмина и далёкого дыма из горной деревни.

— Вы уверены, господин Хэ? — спросил секретарь Чэнь, стоя у двери. — Этот заказ обошёлся в четыреста тысяч юаней. Вы могли бы подарить ему бриллианты.

— Он не понимает цены бриллиантов, — ответил Хэ Цзюнь, закрывая коробочку. — Он понимает только красоту. И запахи. Он сказал, что я пахну мёдом и одиночеством. Я хочу, чтобы он запомнил этот запах как вкус… начала.

— Чего, господин?

— Не важно.

Хэ Цзюнь вышел из апартаментов и направился к лифту, который вёл на уровень хрустальной комнаты. По пути он встретил Мо Жуо — профессор стоял у окна, глядя на голографический дождь, и пил чай из фарфоровой пиалы.

— Профессор, — кивнул Хэ Цзюнь.

— Господин Хэ, — Мо Жуо повернулся. Его лицо было непроницаемо, но в глатах — серых, усталых — мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Вы идёте к нему?

— Да.

— С подарком? — профессор кивнул на коробочку. — Впервые за двенадцать лет нашего знакомства вы дарите кому-то подарок лично.

— Не напоминайте. — Хэ Цзюнь усмехнулся. — Я сам себя не узнаю.

Мо Жуо сделал глоток чая и произнёс, глядя на дождь:

— Вы знаете, господин Хэ, я наблюдал за Линь Шэнем каждую минуту с момента его рождения. Он умнеет с каждым днём. Не учится — именно умнеет. Его нейросеть растёт и адаптируется быстрее, чем мы предполагали. Вчера он читал «Книгу перемен» на древнекитайском и переводил её на современный язык с комментариями, которые поставили в тупик наших лингвистов.

— И что это значит?

— Это значит, что если вы продолжите ухаживать за ним как за человеком, он станет человеком. Если будете обращаться как с вещью — он станет монстром. Выбор за вами. — Мо Жуо поставил пиалу на подоконник. — И ещё. Совет Пяти Пиков в курсе. Вчера был закрытый сеанс связи без вас. Старик Цзинь требует отчёта. Он считает, что эксперимент вышел из-под контроля, и предлагает… утилизацию.

Хэ Цзюнь замер. Его пальцы сжали коробочку так, что дерево жалобно скрипнуло.

— Утилизацию?

— Да. Как бракованный образец. Они не знают о его способностях — я скрыл данные. Но они чувствуют, что что-то не так. Шуй сказал: «Хэ Цзюнь слишком часто смотрит на свою игрушку. Он не смотрит на игрушки. Он смотрит на любовницу».

— А Хо и Ту?

— Хо — за уничтожение. Ту — против. Голос не решающий. В следующую пятницу будет официальное голосование. — Мо Жуо повернулся к Хэ Цзюню, и его серые глаза стали холодными. — У вас есть неделя, чтобы доказать Совету, что Линь Шэн — не оружие и не угроза. Или они сотрут его в порошок. Буквально. Протокол «Красный шёлк» предусматривает полное молекулярное расщепление за двенадцать секунд.

В коридоре повисла тишина. Слышно было только, как голографический дождь стучит по виртуальным стёклам.

— Спасибо, профессор, — тихо сказал Хэ Цзюнь. — Я подумаю.

— Думайте быстрее. — Мо Жуо взял пиалу и пошёл прочь, но на полпути остановился. — И ещё, господин Хэ. Линь Шэн сегодня утром впервые заговорил со мной своим… новым голосом. Вы слышали, как он говорит?

— Он говорил со мной вчера. Обычный голос, низкий, чуть хрипловатый.

— Сегодня он другой. — Профессор улыбнулся — впервые за долгое время. — Послушайте сами. И не пугайтесь.

Он ушёл, оставив Хэ Цзюня в коридоре с коробочкой в руках и тяжестью на сердце.

Совет. Голосование. Утилизация. Неделя.

— Чёрт, — выдохнул он и шагнул к лифту.

Линь Шэн стоял у стены, где сегодня транслировался не сад, а водопад. Настоящий, горный, с шумом и брызгами. Голограмма была настолько совершенной, что Хэ Цзюнь ощутил влажность, когда вошёл.

Линь Шэн обернулся.

И Хэ Цзюнь замер.

Он видел его голым, мокрым, спящим, злым, нежным. Но таким — никогда.

Чёрные волосы Линь Шэня были распущены и падали на плечи мягкими волнами. На нём был длинный халат из белого шёлка, подвязанный серебряным шнуром — тот самый, который Мо Жуо принёс утром. Лицо было спокойным, но в глазах — не чёрных, а тёмно-серых сегодня, как небо перед грозой, — светилось что-то новое. Осознанность. Глубина.

И когда Линь Шэн открыл рот, чтобы заговорить, Хэ Цзюнь понял, что имел в виду профессор.

— Ты пришёл, — сказал Линь Шэн.

Голос изменился. Стал выше, чище, прозрачнее — как звон нефритовых колокольчиков на ветру. В нём не было прежней хрипотцы, но появилась музыкальность, плавность, от которой мурашки бежали по коже. Этот голос невозможно было забыть. Он проникал прямо в мозг, минуя уши, и ласкал что-то глубоко внутри.

— Ты… — Хэ Цзюнь прочистил горло. — Твой голос…

— Мне сказали, что я должен говорить красиво, — Линь Шэн чуть склонил голову, и прядь волос упала на лицо. — Для тебя. Тебе нравится?

— Нравится, — выдохнул Хэ Цзюнь, чувствуя, как внутри распускается что-то тёплое и липкое, как мёд. — Очень.

Он подошёл ближе, протянул коробочку. Линь Шэн посмотрел на неё с любопытством, как котёнок на блестящую игрушку.

— Что это?

— Подарок, — Хэ Цзюнь открыл крышку.

Бутон нано-цветка дрогнул, лепестки раскрылись медленно, грациозно, словно танцуя. Из глубины потянулся аромат — не резкий, не сладкий, а тонкий, как шёлк на ветру. Запах утреннего тумана, в котором смешались влажная кора, жасмин, далёкий дым и ещё что-то неуловимое — свежесть первого снега или тепло чужих губ.

Линь Шэн вдохнул, и его глаза — серые, почти прозрачные — расширились.

— Это… это запах…

— Твой, — сказал Хэ Цзюнь. — С сегодняшнего дня это твой запах. Когда ты будешь вдыхать его, ты будешь вспоминать этот момент. Как я впервые… дарю тебе не то, что можно купить. А то, что можно только почувствовать.

Линь Шэн медленно взял коробочку, поднёс к лицу, вдохнул снова. Его веки дрогнули, губы приоткрылись.

— Никто никогда не дарил мне ничего, — прошептал он. — Я существую пятнадцать дней. Двенадцать из них я спал в колбе. Три дня — учился ходить, есть, говорить. А сегодня… ты принёс мне этот запах. — Он поднял глаза, и в них стояли слёзы — настоящие, человеческие. — Спасибо, господин Река.

— Зови меня Цзюнь, — сказал Хэ Цзюнь, и это «Цзюнь» сорвалось с его губ легко, как будто он ждал этого момента всю жизнь. — Без «господина». Ты не вещь. Ты… ты кто-то. Я ещё не знаю, кто. Но точно не вещь.

Линь Шэн улыбнулся — по-настоящему, широко, с ямочками на щеках. Этот улыбка была похожа на рассвет после долгой ночи.

— Цзюнь, — повторил он, пробуя имя на вкус. Каждый слог звучал как удар нефритового молоточка по хрустальной чаше. — Цзюнь. Мне нравится, как оно звучит. Оно пахнет тобой.

— Пахнет?

— Мёдом и одиночеством, — Линь Шэн наклонился и ткнулся носом в плечо Хэ Цзюня. — Но теперь к этому прибавился туман. Ты пахнешь утренним туманом, Цзюнь. Я буду помнить этот запах всегда. Даже если меня расщепят на молекулы.

Хэ Цзюнь вздрогнул.

— Откуда ты знаешь про расщепление?

— Профессор рассказывал, когда учил меня, что такое смерть, — спокойно ответил Линь Шэн, не отрываясь от его плеча. — Он сказал, что Совет может решить, что я опасен. Но я не боюсь. Потому что до этого момента я успел узнать, каково это — когда тебе дарят цветок, который пахнет утром.

— Я не позволю им тебя тронуть, — вырвалось у Хэ Цзюня прежде, чем он успел подумать. — Ты мой. Я заплатил за тебя. И я не отдам тебя на расщепление, даже если весь Совет будет против.

Линь Шэн отстранился, посмотрел ему в глаза.

— Ты говоришь это, потому что я твоя собственность?

— Нет, — Хэ Цзюнь провёл рукой по его волосам — шёлк, живой шёлк. — Потому что ты мой… мой… — Он запнулся, не находя слова.

— Твой эксперимент? — подсказал Линь Шэн с лёгкой усмешкой.

— Мой человек, — закончил Хэ Цзюнь. — Да, чёрт возьми. Мой человек.

И в этот момент за дверью хрустальной комнаты кто-то громко и требовательно постучал.

— Господин Хэ! — голос секретаря Чэня был встревоженным. — Срочное сообщение от Совета. Старик Цзинь требует вашего присутствия на экстренном заседании. Через час. Он сказал: «Если Хэ Цзюнь не явится, мы начнём без него».

Хэ Цзюнь выругался шёпотом.

Линь Шэн спокойно взял его за руку.

— Иди, — сказал он. — Решай свои дела. А я буду ждать здесь. С цветком. И смотреть на бабочек. — Он кивнул на стену, где водопад сменился голографическим садом. — Когда ты вернёшься, расскажешь мне, что такое «мой человек». И что мы будем делать дальше.

Хэ Цзюнь сжал его пальцы. Ладонь Линь Шэня была тёплой — раньше она всегда была холодной. Ещё одна перемена.

— Я вернусь, — пообещал он. — Не скучай.

— Я не умею скучать, — напомнил Линь Шэн. — Но ради тебя научусь.

Хэ Цзюнь вышел, бросив последний взгляд на фигуру в белом халате, застывшую с коробочкой в руках. Линь Шэн смотрел на цветок, на его мерцающие лепестки, и тихо, почти неслышно, напевал мелодию, которой никто не учил.

Голос его звенел, как нефритовые колокольчики на утреннем ветру.

Хэ Цзюнь смотрел на своё отражение в зеркальных стенах лифта и думал о том, как быстро мир перевернулся. Ещё неделю назад он был просто богатым человеком, который заказал себе секс-игрушку. Сегодня он был мужчиной, который готов бросить вызов четырём самым влиятельным старикам страны ради создания с чёрными глазами и голосом, похожим на звон нефрита.

— Чэнь, — сказал он, не оборачиваясь. — Свяжись с юридическим отделом. Мне нужно, чтобы они подготовили документы о передаче прав на экспериментальный образец от Института моей личной собственности. Без права изъятия.

— Господин, это противоречит уставу Совета…

— Плевать на устав. — Хэ Цзюнь повернулся, и его золотистые глаза были холодны как сталь. — Сделай.

— Слушаюсь.

Лифт остановился на уровне «Зал Совета». Двери открылись, и Хэ Цзюнь шагнул в полумрак, где на голографических креслах уже сидели четыре тени и ждали его.

Он поправил запонки и улыбнулся — той самой улыбкой, которая заставляла конкурентов нервно сглатывать.

— Простите, господа, — сказал он, проходя в центр зала. — Задержался. Подарок дарил.

— Кому? — спросил старик Цзинь, его лицо было похоже на сморщенный пергамент.

— Тому, кого вы собрались убить, — ответил Хэ Цзюнь, садясь в кресло. — Но не убьёте. Потому что я не позволю.

В зале повисла тишина, в которой слышно было, как где-то далеко, уровнем выше, Линь Шэн вдруг засмеялся — звонко, чисто, как ребёнок, который впервые увидел бабочку.

Хэ Цзюнь улыбнулся этому смеху, невидимому, но такому близкому.

«Держись, — подумал он. — Я скоро вернусь».

А в хрустальной комнате нано-цветок раскрыл все свои лепестки и замерцал в такт сердцебиению Линь Шэня.