Бункер «Сосновая тень». Неделя спустя.

Они втянулись в ритм подземной жизни, как будто всегда жили здесь. Утро начиналось с завтрака, который Мо Жуо готовил с педантичностью аптекаря и душой гурмана. Потом Хэ Цзюнь работал — через защищённые каналы он управлял своими активами, переводил деньги на счета, которые не отследит даже Совет, и строил планы на будущее. Линь Шэн тренировался — учился контролировать свои способности, не привлекая внимания, не разрушая стены.

А по вечерам они сидели в гостиной, смотрели голографические фильмы или просто молчали, слушая, как потрескивает камин (настоящий, с дровами, которые Хэ Цзюнь нарубил сам).

Технологический рай, обещанный планом, оказался именно таким: тёплым, уютным, слегка старомодным. Драконы парили под потолком, картины эпохи Мин смотрели со стен, а в углу стоял старый граммофон, на котором иногда крутились пластинки с джазом.

— Твой отец любил джаз? — спросил как-то Линь Шэн, наблюдая, как Хэ Цзюнь меняет пластинку.

— Ненавидел, — усмехнулся тот. — Это мои пластинки. Я тайком привозил их сюда, когда отец прятал меня от конкурентов. Под подушкой держал. Он так и не узнал.

— Ты был бунтарём.

— Был. Но потом отец умер, и я стал тем, кем стал. Скучным бизнесменом в галстуке.

— Ты не скучный, — Линь Шэн подошёл, обнял его за плечи. — Ты скрываешь свою душу под дорогими костюмами, но она там. Я её чувствую. Она любит джаз, картины и меня. Немного, но любит.

— Больше, чем немного, — прошептал Хэ Цзюнь, поворачиваясь к нему.

Они танцевали под медленный джаз прямо посреди гостиной, среди голографических драконов и старинных свитков. Линь Шэн положил голову на плечо Хэ Цзюня, закрыл глаза, и впервые в его короткой жизни не было ни страха, ни напряжения — только музыка и тепло.

Мо Жуо, проходя мимо с чашкой чая, остановился в дверях, посмотрел на них и тихо улыбнулся.

— Молодёжь, — прошептал он, уходя. — Всё-таки я сделал нечто хорошее.

Линь Шэн проводил много времени в библиотеке. Он читал запоем — стихи, романы, философские трактаты. Его нейросеть усваивала информацию мгновенно, но он не торопился. Он наслаждался каждым словом, каждым предложением, будто пробовал новое блюдо.

Особенно ему нравились книги о драконах. Не научные, а сказки. Легенды о том, как драконы любили людей, как они защищали их, как они умирали от разбитого сердца.

— Ты веришь в драконов? — спросил он однажды Хэ Цзюня.

— В голографических — да. В настоящих — не знаю. А ты?

— Я думаю, драконы внутри нас, — Линь Шэн коснулся своей груди. — Желание летать, быть сильным, защищать тех, кого любишь. Это дракон.

— Ты мой дракон, — сказал Хэ Цзюнь. — Ты умеешь летать? В смысле, без шаттла?

— Не умею. Но если очень захочу — научусь.

— Не надо. Я боюсь высоты.

Они рассмеялись, и смех разнёсся по тихой библиотеке.

А где-то наверху, над горами, кружили дроны, но пока не находили цели.

Мо Жуо готовил ужин. Линь Шэн сидел на табурете и наблюдал, как профессор ловко управляется с ножом, нарезая овощи.

— Профессор, — спросил Линь Шэн, — вы когда-нибудь были влюблены?

Мо Жуо замер на секунду, потом продолжил резать.

— Был, — ответил он тихо. — Давно. Ещё в университете. Он был такой же молодой, как вы сейчас. Красивый. Умный. Мы вместе делали первые опыты, писали статьи. Потом его убили за то, что он хотел опубликовать правду о нанотехнологиях. Совет не прощает тех, кто хочет сделать знания общими.

— Мне жаль, — Линь Шэн опустил глаза.

— Мне тоже. — Мо Жуо отложил нож, вытер руки. — Но теперь, глядя на вас, я понимаю, что всё было не зря. Если бы не его смерть, я не ушёл бы в подполье, не попал бы в Институт, не создал бы тебя. Он живёт во мне. А теперь — и в тебе. Потому что я вложил в тебя ту же мечту: сделать мир лучше через любовь, а не через насилие.

— Я постараюсь не разочаровать вас, — сказал Линь Шэн.

— Ты уже не разочаровал, — улыбнулся профессор. — Теперь помоги мне нарезать лук.

Линь Шэн лежал на кровати, глядя на голографические звёзды на потолке. Хэ Цзюнь сидел рядом, работал за ноутбуком, но то и дело отвлекался, чтобы погладить Линь Шэня по волосам.

— Цзюнь, — позвал Линь Шэн.

— Мм?

— Что мы будем делать, когда всё это закончится? Когда Совет перестанет нас искать?

— Я куплю остров, — сказал Хэ Цзюнь, не отрываясь от экрана. — Маленький, в тёплом море. Построю дом. Будем выращивать цветы и ловить рыбу.

— А драконы?

— Будут и драконы. Я закажу новую голограмму.

— А картины?

— Картины повесим на стены.

— А профессор?

— Будет жить с нами и готовить кашу с креветками.

— Хороший план, — Линь Шэн улыбнулся. — Только боюсь, остров найдут быстрее, чем бункер.

— Тогда полетим на Марс, — пошутил Хэ Цзюнь. — Там точно никто не достанет.

— На Марсе холодно. Я замёрзну.

— Я буду тебя греть.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Хэ Цзюнь отложил ноутбук, лёг рядом, обнял Линь Шэня. Тот свернулся калачиком, уткнулся носом в шею Хэ Цзюня и закрыл глаза.

— Я люблю тебя, — прошептал он.

— Я тоже тебя люблю, — ответил Хэ Цзюнь.

И это была уже не биохимия, не программа, не иллюзия. Это было настоящее.

Цзинь Хуа сидел в кресле своего деда и слушал доклад техников.

— Мы сузили зону поисков. Электромагнитные аномалии фиксируются в районе горного массива Лофэн, в ста километрах от Института. Там находится несколько старых бункеров.

— Чьи они?

— Один принадлежал семейству Хэ. Куплен отцом нынешнего главы.

— Вот оно. — Цзинь Хуа встал. — Готовьте отряд. Вылетаем через два дня.

— Но, господин Цзинь, у нас нет точных координат…

— Будут. Я отправляю туда лучших следопытов. Пешком, без дронов, чтобы не засекли. Они найдут бункер. И тогда… — Он сжал кулак. — И тогда этот пробирочный принц узнает, что такое гнев Совета.

Он вышел из зала, оставив техников в напряжённой тишине.

Шуй, наблюдавшая через голографический экран, покачала головой.

— Глупый мальчик, — прошептала она. — Он не понимает, что любовь сильнее ненависти.

Но её никто не услышал.

Линь Шэн проснулся раньше всех. Он тихо выскользнул из объятий Хэ Цзюня, накинул халат и вышел в коридор. Профессор спал в своей комнате — Линь Шэн слышал его ровное дыхание через стенку.

Он прошёл в гостиную, сел на пол перед голографическим окном, где транслировался горный пейзаж. Сосны, снег, облака.

— Ты не спишь, — раздался голос Хэ Цзюня. Он стоял в дверях, сонный, в одной пижамной рубашке.

— Я мало сплю, ты знаешь, — Линь Шэн не обернулся. — Кофе?

— Я заварю.

Они пили кофе на полу, глядя на виртуальные горы. В руках Хэ Цзюня была чашка с логотипом старой авиакомпании, которую его отец купил и разорил. Линь Шэн пил из простой белой кружки.

— Ты красивая даже с утра, — сказал Хэ Цзюнь. — Просто сидишь и пьёшь кофе.

— А ты похож на взъерошенного воробья, — парировал Линь Шэн, глядя на его растрёпанные волосы. — Но я тебя люблю и таким.

— Надо будет причесаться, прежде чем профессор увидит.

— Уже поздно, — донёсся голос Мо Жуо из кухни. — Я всё видел. Ваш кофе стынет, между прочим.

Они рассмеялись, и на несколько минут мир стал идеальным.

Но над горами уже опускался туман, в котором прятались фигуры в серых костюмах, с приборами ночного видения и приказом: «Найти любой ценой».

Тишина перед бурей.

Бункер «Сосновая тень». Глубокая ночь.

Дождь барабанил по скале над бункером — настоящий, горный, с низкими тучами и запахом мокрой сосны. Системы глушения работали в полную силу, но природу не обманешь. Линь Шэн лежал без сна, прислушиваясь к каплям, которые просачивались сквозь землю и стекали по стенам подземелья.

Рядом, свернувшись калачиком, спал Хэ Цзюнь. Его дыхание было ровным, но неспокойным — последние дни он часто видел кошмары: ему снились дроны, погони, момент, когда Линь Шэн падает без сознания на льду. Линь Шэн знал это, потому что чувствовал чужую боль даже сквозь сон.

Он осторожно повернулся на бок, опираясь на локоть, и посмотрел на лицо Хэ Цзюня. При свете ночника — единственной лампы в форме лотоса, которая стояла на прикроватной тумбе, — черты его были смягчены, морщины разглажены. Он выглядел моложе, почти мальчишеским, и от этого сходства с тем надменным богачом из первой встречи не осталось и следа.

«Я сделал тебя уставшим, — подумал Линь Шэн, проводя кончиками пальцев по щеке Хэ Цзюня. — Но я же и вылечу».

Хэ Цзюнь вздохнул, пошевелился, но не проснулся. Его правая рука лежала поверх одеяла — та самая, которой он когда-то пытался схватить Линь Шэня. Мизинец, сломанный в первую ночь, давно сросся, но гипс сняли только неделю назад. На коже остались тонкие белые рубцы — память о том, как всё начиналось.

Линь Шэн взял эту руку, поднёс к губам и поцеловал каждый шрам. Медленно, благоговейно, как монах, перебирающий чётки.

— Прости, — прошептал он. — Тогда я не умел иначе. Теперь умею.

Хэ Цзюнь открыл глаза. В них не было страха — только сонное недоумение, которое быстро сменилось теплотой.

— Ты не спишь, — сказал он сипло.

— Я за тобой наблюдаю, — ответил Линь Шэн. — Ты кричал во сне. Опять дроны?

— Да. — Хэ Цзюнь приподнялся, опираясь на подушки. — Они нас находят. Я вижу, как они врываются в дом, как ты падаешь…

— Не падаю. — Линь Шэн придвинулся ближе, погладил его по щеке. — Я здесь. Я живой. И я не дам им войти.

— Ты не можешь знать.

— Могу. Потому что чувствую тебя. Твою боль. Твой страх. И твою любовь. Она сильнее их ненависти.

Хэ Цзюнь хотел что-то возразить, но Линь Шэн закрыл ему рот поцелуем. Не требовательным, не страстным — нежным до невозможности, как первый весенний ветер, который целует землю после долгой зимы.

— Не думай о них, — прошептал Линь Шэн, отстраняясь на миллиметр. — Думай обо мне. Только обо мне.

— Я всегда думаю о тебе, — выдохнул Хэ Цзюнь.

— Тогда позволь мне сделать тебе хорошо. — Линь Шэн посмотрел ему в глаза. — Не потому, что ты приказал. Не потому, что так надо. А потому что я хочу. Потому что я люблю тебя и хочу, чтобы ты забыл про боль.

Хэ Цзюнь молчал секунду, потом кивнул, сглотнув комок в горле.

— Не торопись, — попросил он.

— Ни за что, — ответил Линь Шэн.

Он начал с губ. Целовал медленно, изучающе, как будто пробовал на вкус впервые. Губы Хэ Цзюня были мягкими, тёплыми, с горьковатым привкусом лекарств, которые профессор заставлял его пить от бессонницы. Линь Шэн обводил их языком, вбирал нижнюю губу, покусывал — едва ощутимо, чтобы вызвать трепет, а не боль.

Руки его скользнули под край пижамной рубашки Хэ Цзюня. Кожа была горячей, чуть влажной от пота — кошмары давали о себе знать. Линь Шэн гладил живот, поднимался выше, к груди, чувствуя, как сердце бьётся часто-часто, как мышцы напрягаются под его ладонями.

— Ты дрожишь, — сказал он, отрываясь от губ.

— От тебя, — ответил Хэ Цзюнь. — Всегда от тебя.

Линь Шэн улыбнулся и поцеловал его в уголок губ, потом в ямочку на подбородке, потом спустился к шее. Здесь кожа была тоньше, и под ней билась жилка, которую Линь Шэн лизнул, чувствуя, как ускоряется пульс.

— Ты пахнешь… — прошептал он, вдыхая. — Ты пахнешь домом. Тем, которого у меня никогда не было.

— Теперь есть. — Хэ Цзюнь обхватил его лицо ладонями, прижался лбом к его лбу. — Мы построим его вместе.

— Сначала я построю тебя, — Линь Шэн снял с него рубашку, медленно, пуговица за пуговицей. — Заново. Из тех кусочков, которые ты сам разбил.

Он целовал каждый шрам — на груди, на плечах, на рёбрах. Хэ Цзюнь когда-то участвовал в подпольных боях, и его тело хранило память о каждой схватке. Линь Шэн знал это, потому что читал файлы Института. Но сейчас он не читал — он чувствовал. Под его губами кожа становилась гладкой, мышцы расслаблялись, дыхание выравнивалось.

— Ты меня лечишь, — прошептал Хэ Цзюнь, закрывая глаза.

— Да, — ответил Линь Шэн. — Каждый поцелуй — это лекарство. Каждое прикосновение — это обещание.

Он спустился ниже. Поцеловал ключицы, грудь, сосок — сначала левый, потом правый. Хэ Цзюнь выгнулся, тихо застонав, когда язык Линь Шэня обвёл тёмный кружок, а губы втянули его внутрь.

— Нежно, — попросил он. — Пожалуйста.

— Нежно, — повторил Линь Шэн, и его рука скользнула по животу, ниже, к резинке пижамных штанов.

Он не торопился. Он ждал, пока тело Хэ Цзюня само призовёт его. И когда бёдра приподнялись, а пальцы вцепились в простыни, Линь Шэн стянул штаны вместе с бельём.

Член Хэ Цзюня был твёрдым, головка блестела от смазки — тело отзывалось на ласки раньше, чем мозг успевал подумать. Линь Шэн наклонился и поцеловал его в живот, в пах, в основание, вдоль всего ствола, не касаясь самого чувствительного места.

— Ты дразнишь меня, — простонал Хэ Цзюнь.

— Лечу, — ответил Линь Шэн, прежде чем взять член в рот.

Медленно, глубоко, не спеша. Он чувствовал каждый миллиметр, каждый вкус, каждую дрожь. Язык обвивал, губы сжимались, а в горле рождался тихий звук — не то стон, не то мурлыканье. Хэ Цзюнь зарычал, вцепился ему в волосы, но не тянул, не направлял — только держался, как за спасательный круг.

— Линь Шэн… — выдохнул он. — Если ты продолжишь, я…

— Хорошо, — Линь Шэн поднял голову, облизал губы. — Кончи. Я хочу почувствовать твой вкус.

И снова взял в рот, ускоряясь, но не теряя нежности. Глубоко, почти до горла, замирая на секунду, потом отступая, дразня головку языком. Хэ Цзюнь кончил с тихим вскриком, выгибаясь дугой, и Линь Шэн проглотил всё, не пролив ни капли.

Он поднял голову, улыбнулся, вытер губы тыльной стороной ладони.

— Ты солёный, — сказал он. — Как море. Я люблю море.

— Ты… — Хэ Цзюнь дышал тяжело, сбивчиво. — Ты невероятный.

— Я ещё не закончил, — Линь Шэн скользнул вниз, раздвигая его бёдра. — Можно?

— Можно, — прошептал Хэ Цзюнь.

Он целовал внутреннюю сторону бёдер, спускаясь всё ниже, к тому месту, которое уже было влажным от возбуждения. Линь Шэн провёл языком по входу, пробуя, и Хэ Цзюнь вцепился в подушку, закусив губу.

— Тебе не обязательно…

— Хочу, — ответил Линь Шэн. — Всё, что ты даёшь, я беру с радостью.

Он вёл языком кругами, проникал внутрь, разминал, растягивал. Хэ Цзюнь стонал, извивался, но не просил остановиться — наоборот, его ноги обвили плечи Линь Шэня, притягивая ближе.

— Ещё, — прошептал он. — Пожалуйста.

Линь Шэн подчинился. Он довёл его до грани ещё раз, но не дал кончить, отстранившись в последний момент.

— Теперь я хочу быть внутри, — сказал он. — Можно?

— Давно пора, — усмехнулся Хэ Цзюнь сквозь слёзы удовольствия.

Линь Шэн снял свою пижаму, оставшись полностью голым. Его тело в полумраке светилось слабым голубоватым светом — нанороботы активировались от возбуждения. Член был твёрдым, идеальным, с каплей прозрачной смазки на головке.

Он наклонился, поцеловал Хэ Цзюня в губы, приставил член к входу.

— Смотри на меня, — попросил он. — Не закрывай глаза.

Хэ Цзюнь посмотрел в чёрные бездны, полные света, и кивнул.

Линь Шэн вошёл медленно, дюйм за дюймом, чувствуя, как мышцы раскрываются навстречу, как тепло обволакивает, как сердце Хэ Цзюня бьётся в такт его движениям.

— Ты внутри, — прошептал Хэ Цзюнь.

— Я всегда буду внутри, — ответил Линь Шэн, начиная двигаться. — Не только здесь. В твоей голове. В твоём сердце. В каждой клетке.

Он двигался плавно, глубоко, не выходя до конца, чтобы не причинить боли. Каждый толчок сопровождался поцелуем — в лоб, в щеку, в губы. Хэ Цзюнь обнимал его, прижимал к себе, царапал спину, шептал что-то бессвязное о любви и страхе.

— Не бойся, — Линь Шэн ускорился, чувствуя, как оргазм подступает к обоим. — Я поймаю тебя. Всегда.

Они кончили почти одновременно — Линь Шэн на секунду раньше, заливая внутренности горячим, Хэ Цзюнь — следом, обхватывая членами их животы.

Несколько минут они лежали, переплетённые, мокрые, счастливые. Хэ Цзюнь плакал — тихо, беззвучно, уткнувшись в плечо Линь Шэня.

— Это от боли? — спросил Линь Шэн.

— От облегчения, — ответил Хэ Цзюнь. — Я думал, что никогда не буду так счастлив.

— Будешь, — Линь Шэн поцеловал его в макушку. — Всегда, когда я рядом.

Он принёс влажное полотенце, вытер их обоих, укрыл одеялом. Хэ Цзюнь уже засыпал, обессиленный, но улыбающийся.

— Ты вылечил меня, — прошептал он перед сном.

— Только начал, — ответил Линь Шэн, прижимаясь к нему. — У нас впереди целая жизнь.

Дождь за окном стих. Над горами показалась луна — настоящая, живая, чья-то улыбка.

Где-то далеко, в соседней комнате, Мо Жуо проснулся от тишины. Он прислушался, уловил спокойное дыхание из спальни и снова закрыл глаза.

«Дети, — подумал он. — Мои дети. Им идёт счастье».

Он перевернулся на другой бок и уснул без снов.