Ветер пришёл не один.

Сначала Линь Шэн подумал, что это просто свежий бриз — паруса надулись,
корабль пошёл быстрее, и он обрадовался. Три дня штиля измотали всех: матросы
ворчали, капитан хмурился, а Бай Цзин… Бай Цзин стал слишком много молчать.

Но к середине второго дня после штиля небо на западе почернело.

— Шторм идёт, — сказал капитан, глядя на горизонт. — Большой.

— Мы успеем уйти? — спросил Линь Шэн.

— Не успеем. Он быстрее нас. Будем отворачивать, уходить в дрейф. Держись
за что-нибудь.

Капитан ушёл на мостик, оставив их стоять у борта. Бай Цзин смотрел на
чёрную стену, которая надвигалась с запада.

— Я вижу молнии, — сказал он. — Считаю расстояние. До шторма около часа.

— Ты боишься? — спросил Линь Шэн.

— Не знаю. Моё тело стало напряжённым. Плечи подняты. Челюсть сжата. Это
страх?

— Да. Это физические проявления страха.

— Я боюсь не шторма, — сказал Бай Цзин. — Я боюсь, что не смогу тебя
защитить.

Линь Шэн взял его за руку. Пальцы были холодными — не от погоды, от
напряжения.

— Я сам могу себя защитить, — сказал он.

— Ты слаб после лихорадки. Твоя магия истощена. Если волна смоет тебя за
борт, я не смогу… — Бай Цзин замолчал. Его голос дрогнул. — Я не смогу жить.

— Сможешь, — твёрдо сказал Линь Шэн. — Ты сильный.

— Сила не имеет значения, если того, кого ты любишь, больше нет.

Это было первое «люблю» после той ночи. Линь Шэн почувствовал, как сердце
сжалось.

— Никого не смоет, — сказал он. — Мы будем держаться вместе.

Шторм обрушился через сорок минут.

Ветер взвыл так, что заложило уши. Волны поднялись выше борта, захлёстывая
палубу. Корабль кренило, матросы бегали, закрепляя снасти, капитан кричал в
рупор, перекрывая рёв стихии.

Линь Шэн и Бай Цзин стояли у грот-мачты, вцепившись в такелаж. Дождь
хлестал по лицам, солёные брызги заливали глаза.

— Держись за меня! — крикнул Линь Шэн, но ветер унёс его слова.

Бай Цзин обхватил его одной рукой за талию, второй держался за канат. Его
лицо было белым — не от страха, от сосредоточенности.

Волна накрыла палубу.

Линь Шэн захлебнулся, выпустил канат, и его поволокло к борту. Бай Цзин
рванул следом, ухватил за ворот рубашки, потянул назад. Они покатились по
мокрым доскам, врезались в леер, замерли.

— Не отпускай! — крикнул Бай Цзин. — Никогда не отпускай!

Линь Шэн кивнул, выплёвывая солёную воду. Он вцепился в руку Бай Цзина так,
что побелели костяшки.

Вторая волна была выше. Она подняла корабль, бросила вниз, и Линь Шэн
почувствовал, как что-то треснуло у него в груди. Не боль — предчувствие. Чужая
боль зашевелилась внутри — восемь дознавателей закричали разом.

— Твоя магия, — сказал Бай Цзин, глядя на него. — Она вырывается.

— Я не могу её контролировать, — прохрипел Линь Шэн. — Шторм… он будоражит
чужую боль. Они кричат. Они хотят выйти.

— Не дай им, — Бай Цзин схватил его лицо в ладони. — Посмотри на меня.
Только на меня. Забери мою пустоту, если тебе нужно что-то забрать. Но не
выпускай их.

Линь Шэн посмотрел в серые глаза. Сквозь дождь, сквозь ветер, сквозь крики
восьми мёртвых — он увидел только Бай Цзина.

И чужая боль внутри затихла.

Не ушла — просто спряталась, поджав хвост.

— Ты, — сказал Линь Шэн. — Только ты.

— Только я, — повторил Бай Цзин.

Корабль выровнялся. Шторм, пройдя пик, начал ослабевать. Дождь всё ещё
хлестал, но волны стали ниже, ветер — тише.

Они стояли на коленях посреди залитой палубы, держась друг за друга, и не
могли поверить, что выжили.

Капитан подошёл к ним, мокрый, злой, но живой.

— Повезло, — сказал он. — Шторм обошёл нас стороной. Будь он на милю ближе
— разнесло бы в щепки.

— Мы отходим к берегу? — спросил Линь Шэн.

— Придётся. Корабль потрёпан, нужно заделать пробоины. Есть бухта в трёх
часах ходу. Там переждём.

Он ушёл. Линь Шэн попытался встать, но ноги не держали — от пережитого
напряжения они стали ватными. Бай Цзин подхватил его, посадил на бочку.

— Ты дрожишь, — сказал он.

— От холода.

— Врёшь. От страха.

— И от холода тоже.

Бай Цзин снял с себя мокрую рубашку, выжал, снова надел. Потом обнял Линь
Шэна, прижимая к себе.

— Так теплее?

— Ты мокрый, — усмехнулся Линь Шэн.

— Но я живой. И ты живой. Это главное.

Корабль вошёл в бухту к вечеру.

Солнце садилось за скалы, окрашивая небо в кроваво-красный. Бухта была
маленькой, окружённой чёрными скалами, с песчаным пляжем и — о чудо — входом в
пещеру.

— Там, говорят, горячий источник, — сказал капитан, кивая на пещеру. —
Местные рыбаки используют его, когда шторма загоняют их в бухту. Можете
сходить, смыть соль.

— Спасибо, — сказал Линь Шэн.

Они сошли на берег. Песок был мелким, тёплым. Бай Цзин ступил на него
босыми ногами и замер.

— Тёплый, — сказал он. — Песок тёплый.

— Это солнце нагрело.

— Я чувствую тепло через ступни. Это приятно.

Он пошёл вперёд, оставляя следы на песке. Линь Шэн шёл за ним, глядя на его
спину — широкие плечи, идеальная осанка, мокрая рубашка облепила тело.

«Я люблю его», — подумал Линь Шэн. — «Без
вариантов. Без будущего. Без надежды на спасение. Просто люблю».

В пещере было темно и влажно, но в глубине мерцал свет — слабый,
золотистый. Источник. Пар поднимался от воды, пахло серой и чем-то цветочным.

— Раздевайся, — сказал Линь Шэн. — Вода горячая, но она расслабит мышцы.

— Ты тоже раздевайся, — ответил Бай Цзин. — Я хочу видеть тебя.

Они сняли мокрую одежду, развесили на камнях. Линь Шэн вошёл в воду первым
— горячо, почти обжигающе, но после ледяного шторма это было блаженством. Бай
Цзин шагнул следом, сел напротив, по колено в воде.

— Твои шрамы, — сказал он, глядя на грудь и плечи Линь Шэна. — Их стало
больше?

— Их всегда много. Просто ты не видел при тусклом свете.

— Я хочу посмотреть.

— Смотри.

Бай Цзин приблизился. В свете источника — слабом, золотистом — шрамы
казались серебряными нитями, прошивающими кожу Линь Шэна. Каждый рассказывал
историю. Каждый был чьей-то болью, которую Линь Шэн забрал себе.

— Тот, на плече, — Бай Цзин коснулся пальцем. — Откуда?

— Дознаватель, который боялся темноты. Его ранили ножом, когда он пытался
защитить Хранителя. Я забрал боль, но шрам остался мой.

— А этот? — на рёбрах, длинный, рваный.

— Женщина, которую пытали. Она кричала три дня. Я забрал её боль, но её
страх остался со мной. Каждую ночь я слышу её крики.

— А этот? — на шее, чуть выше ключицы.

Линь Шэн усмехнулся.

— Этот — от тебя.

— От меня?

— В храме, когда ты защищал меня, один из дознавателей ударил тебя осколком
камня. Кровь брызнула мне на шею. Магия забрала твою боль — а шрам оставила
мне.

Бай Цзин наклонился и поцеловал этот шрам. Долго, нежно, губами проводя по
неровной коже.

— Я не хочу, чтобы ты носил мою боль, — сказал он.

— А я не хочу, чтобы ты страдал.

— Тогда мы оба не получаем того, чего хотим.

Они сидели в горячей воде, пар поднимался над ними, скрывая лица. Линь Шэн
чувствовал, как напряжение уходит из мышц, как чужая боль внутри становится
тише.

— Бай Цзин, — сказал он.

— М?

— Ты хотел чувствовать. Ты чувствуешь сейчас?

— Да, — ответил Бай Цзин. — Я чувствую тепло воды. Я чувствую пар на коже.
Я чувствую твои шрамы под пальцами. Я чувствую, как моё сердце бьётся быстрее,
потому что ты рядом. Я чувствую страх — не за себя, за тебя. Я чувствую желание
— такое сильное, что оно затмевает всё остальное. Я чувствую любовь.

— И что, это того стоило? — Линь Шэн смотрел на него сквозь пар.

— Того стоило, — твёрдо сказал Бай Цзин. — Даже если завтра нас убьют —
сегодня я чувствую. Сегодня я живу.

Он потянулся к Линь Шэну через воду, обнял, прижал к себе. Их мокрые тела
соприкоснулись, горячие, скользкие.

— Я хочу тебя, — прошептал Бай Цзин. — Прямо сейчас. Здесь.

— Твоё тело ещё не восстановилось после шторма, — возразил Линь Шэн.

— Моё тело никогда не устаёт. А душа — та, которую ты создал во мне, — она
хочет тебя.

Линь Шэн не стал спорить. Он поцеловал Бай Цзина — медленно, глубоко,
пробуя на вкус серу, соль, самого Бай Цзина.

— Тогда бери, — сказал он. — Я твой.

Вода в источнике была обжигающе-горячей — такой, что у обычного человека
через минуту закружилась бы голова. Но Линь Шэн привык к боли, а Бай Цзин
привык к тому, что его тело выдерживает всё. Они сидели напротив друг друга,
пар клубился между ними, скрывая лица, но не взгляды.

— Подойди ближе, — сказал Линь Шэн.

Бай Цзин подвинулся. Теперь их колени соприкасались под водой. Линь Шэн
протянул руку и провёл пальцами по его груди — по гладкой, безупречной коже, на
которой не было ни одного шрама.

— Ты как чистый лист, — сказал он. — Бумага, на которой ничего не написано.

— Теперь написано, — возразил Бай Цзин. — Ты написал. Своими
прикосновениями. Своими поцелуями. Своей любовью.

Он взял руку Линь Шэна и поднёс к своим губам. Поцеловал каждый палец —
медленно, благоговейно, как святыню.

— А ты, — сказал он, не отпуская руки, — ты как старая книга. Каждый шрам —
это страница. Я хочу прочитать их все.

— Их слишком много.

— У нас есть ночь.

Линь Шэн выдохнул. Пар оседал на ресницах, на губах, на плечах. Он
чувствовал, как горячая вода расслабляет мышцы, как чужая боль внутри затихает
— не уходит, но становится фоновым шумом, который можно не слушать.

— Читай, — разрешил он.

Бай Цзин начал с плеч.

Он вышел из воды — бледный, мокрый, с каплями, стекающими по идеальному
телу, — и сел на край источника, у самого бортика. Линь Шэн повернулся к нему
спиной, опершись руками о каменный край. Вода доходила ему до пояса.

— Это первый шрам, — сказал Бай Цзин, касаясь пальцем длинной белой линии
на левой лопатке. — Он старый. Кожа вокруг него более тонкая. Расскажи.

— Мне было шестнадцать, — тихо сказал Линь Шэн. — Мой первый день в Ордене.
Меня заставили забрать боль у умирающего дознавателя. Я не знал, как это
делается. Я взял слишком много. Боль была такой сильной, что я упал и рассек
лопатку о каменный пол. Шрам остался. А вместе с ним — память о том, как
человек умирает от собственной жестокости.

Бай Цзин наклонился и поцеловал шрам. Долго, губами проводя по неровной
ткани рубцовой кожи.

— Ты был ребёнком, — сказал он. — Они не должны были заставлять тебя.

— Всех заставляли.

— Это не оправдание.

Он перешёл к следующему шраму — на правом боку, чуть выше талии. Короткий,
похожий на укус змеи.

— А этот?

— Женщина. Хранительница. Её пытали электрической магией. Она кричала так,
что у меня заложило уши. Я забрал её боль, но ожоги остались на моей коже.
Магия переносит не только чувства, но и физические следы.

— Ты носил её ожоги.

— Да.

— Она выжила?

— Не знаю. Я сжёг Орден через неделю после этого. Надеюсь, она успела
сбежать.

Бай Цзин поцеловал и этот шрам. Медленно, смакуя, словно хотел впитать
чужую боль в себя.

— Я хочу, чтобы ты перестал быть хранилищем чужих страданий, — сказал он.

— Я не могу.

— Знаю. Но я хочу.

Он поцеловал шрам на пояснице — длинный, горизонтальный, похожий на улыбку.

— А это?

— Мужчина. Он убил свою семью в приступе магического безумия, а потом
пришёл в Орден, чтобы его наказали. Я забрал его боль — а вместе с ней его
воспоминания о детях. Теперь каждую ночь я вижу их лица. Трое. Две девочки и
мальчик.

Бай Цзин обнял Линь Шэна сзади, прижался грудью к его спине, уткнулся носом
в шею.

— Я не могу забрать это у тебя, — прошептал он. — Но я могу быть рядом.
Каждую ночь. Когда ты видишь их лица — сжимай мою руку. Я буду держать тебя.

Линь Шэн закрыл глаза. Слёзы смешивались с паром, капали в воду.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

Бай Цзин повернул его к себе. Линь Шэн сидел в воде, а Бай Цзин — на краю,
так что их лица были на одном уровне. Хранитель взял лицо любимого в ладони и
поцеловал шрам на левой брови — старый, почти незаметный.

— Этот?

— Я упал, когда убегал от патруля. Споткнулся о корень. Глупо.

— Не глупо. Это шрам свободы. Ты убегал от них. Ты хотел быть свободным.

— Я до сих пор убегаю.

— Теперь не один.

Бай Цзин спустился обратно в воду. Встал напротив, так, что их тела почти
соприкасались. Вода доходила им до груди. Пар клубился вокруг, скрывая их от
мира.

— Я хочу тебя, — сказал Бай Цзин. — Не только телом. Всем, что во мне есть.
Тем, что ты создал на месте пустоты.

— Ты создал себя сам, — возразил Линь Шэн. — Я просто показал дорогу.

— Тогда покажи мне ещё одну дорогу. Ту, которая ведёт в самое твоё сердце.

Линь Шэн потянулся к нему и поцеловал. Долго, глубоко, с языком, с
прикусами, с тихими стонами, которые терялись в шипении пара.

Бай Цзин отвечал — уже не неумело, как в первую ночь, а уверенно, находя
ритм, даря тепло в ответ. Его руки скользили по спине Линь Шэна, по шрамам, по
мокрой коже.

— Я хочу войти в тебя, — прошептал он в губы. — Прямо сейчас. В воде.

— Горячая вода расслабляет мышцы, — ответил Линь Шэн. — Будет легче.

— Это хорошо?

— Это очень хорошо.

Бай Цзин развернул Линь Шэна, прижал спиной к каменному краю источника.
Вода плескалась, выплескиваясь на камни. Линь Шэн обхватил его ногами за талию,
притянул ближе.

— Не торопись, — сказал он. — Мы никуда не спешим.

— Я не умею не торопиться, когда дело касается тебя.

— Научись. Ради меня.

Бай Цзин глубоко вздохнул. Замер. Потом медленно, очень медленно, вошёл в
него.

Линь Шэн выдохнул — длинно, с присвистом. Горячая вода обтекала их, пар
скрывал лица, но глаза Бай Цзина были видны — серые, как море перед штормом.

— Ты внутри меня, — прошептал Линь Шэн.

— Я всегда хотел быть внутри тебя. Не только телом.

— А чем ещё?

— Душой. Сердцем. Каждой частицей, которая теперь чувствует.

Бай Цзин начал двигаться. Медленно, почти лениво, позволяя Линь Шэну
привыкнуть. Каждое движение отдавалось теплом внизу живота, разливалось по
телу, заставляло пальцы сжиматься, дыхание сбиваться.

— Быстрее, — попросил Линь Шэн.

— Ты сказал не торопиться.

— Я передумал.

Бай Цзин усмехнулся — впервые в жизни усмехнулся по-настоящему, с уголками
губ, с искрой в глазах.

— Ты противоречив.

— Это часть моего очарования.

Он ускорился. Вода ходила ходуном, выплёскиваясь на камни, на их тела, на
лица. Линь Шэн вцепился в плечи Бай Цзина, ногтями впиваясь в гладкую кожу.

— Оставь след, — сказал Бай Цзин. — Поставь на мне свою метку.

Линь Шэн впился зубами в его плечо — не больно, но ощутимо. Бай Цзин
застонал — от удовольствия, от неожиданности, от того, что это означало.

— Теперь на тебе есть мой шрам, — сказал Линь Шэн, слизывая кровь.

— Самый красивый шрам в моей жизни. Потому что он от тебя.

Бай Цзин двигался всё быстрее, теряя контроль. Линь Шэн отвечал — поднимал
бёдра навстречу, сжимался вокруг него, шептал его имя снова и снова.

— Я сейчас, — выдохнул Бай Цзин.

— Я тоже. Вместе.

Они кончили одновременно — Бай Цзин внутри, с глухим стоном, уткнувшись
лицом в шею Линь Шэна; Линь Шэн между их животами, с тихим всхлипом, похожим на
рыдание.

Вода вокруг них стала мутной. Пар оседал на лицах, смешиваясь с потом и
слезами.

— Ты плачешь, — сказал Бай Цзин, коснувшись щеки Линь Шэна.

— Это слёзы счастья, — ответил тот. — Впервые в жизни — слёзы счастья.

Бай Цзин не вышел из него. Остался внутри, прижавшись всем телом, чувствуя,
как пульс Линь Шэна постепенно успокаивается, как его дыхание становится
ровнее.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, что это всего лишь слова. Но они
единственные, которые я могу сказать. Остальное — только чувства. А их не
выразить словами.

— Попробуй, — прошептал Линь Шэн.

— Тепло. Ты — это тепло, которое заполнило мою пустоту. Ты — это цвет,
который появился в чёрно-белом мире. Ты — это звук там, где была тишина. Ты —
это боль, которую я хочу чувствовать вечно. Ты — это любовь. Я не знаю, что это
такое, но я знаю, что это ты.

Линь Шэн обнял его, прижал к себе так сильно, как только мог.

— Этого достаточно, — сказал он. — Твоих слов достаточно. Твоего тела
достаточно. Тебя достаточно.

Они сидели в горячем источнике, обнявшись, пока вода не начала остывать.
Пар рассеялся, и сквозь отверстие в своде пещеры стало видно звёзды — яркие,
холодные, далёкие.

— Нам нужно возвращаться на корабль, — сказал Линь Шэн.

— Ещё немного, — попросил Бай Цзин. — Ещё пять минут.

— Ты просишь пять минут? Ты, который никогда ничего не просил?

— Ты научил меня просить. И ждать. И надеяться.

Линь Шэн поцеловал его в макушку.

— Пять минут, — согласился он.

Они сидели в остывающей воде, глядя на звёзды, и ни один из них не считал
время.

Они вернулись на корабль, когда луна уже стояла высоко.

Капитан спал. Матросы спали. В каюте под кормой было темно и тихо.

Линь Шэн лёг на лежак, Бай Цзин — рядом, как всегда, прижавшись.

— Завтра мы доплывём до южного берега, — сказал Линь Шэн. — А там —
неизвестность.

— Неизвестность лучше, чем известная пустота, — ответил Бай Цзин.

— Ты уверен?

— Я уверен только в одном — что ты рядом. Остальное не важно.

Линь Шэн закрыл глаза. Внутри него, среди чужих болей и чужих страхов,
распускалась фиалка. Маленькая, фиолетовая, живущая на пепле.

— Спокойной ночи, Бай Цзин, — сказал он.

— Спокойной ночи, Линь Шэн.

И они уснули, обнявшись, под мерный скрип корабля, который нёс их к новой
жизни.