Глубоко под горным массивом Лофэн, на границе с зоной вечной мерзлоты, где спутники Линхуа видят лишь сосновые леса да редкие тибетские монастыри, находилось то, чего не могло существовать.

Институт Чистых Форм (Цин Син Янь).

— место, где наука танцевала с магией, а этика была забыта, как старые долги. Сюда стекались бюджеты, способные купить небольшую страну, но налоговая инспекция Линхуа даже не подозревала о существовании ни одного счёта. Комплекс простирался на тридцать этажей вглубь гранита: сверкающие коридоры из карбида кремния, лаборатории с нулевой гравитацией, нанокамеры, где молекулы собирались в цепи, подобно молитвенным бусам.

В центре этого технологичного ада сиял Совет Пяти Пиков — пять человек, чьё состояние превышало ВВП некоторых провинций. Они собирались в виртуальной зале заседаний раз в квартал, чтобы утвердить свои… капризы. Потому что Институт был создан не для спасения жизней и не для покорения космоса. Он был создан для удовлетворения скуки пяти старейшин.

Старик Цзинь (Металл), фанат идеальных форм, заказал прошлой весной живую картину: аквариум длиной в полкилометра, наполненный прозрачными химерами — рыбами-призраками с крыльями стрекоз и светящимися внутренностями. Их ДНК собирали по кусочкам из древних янтарей.

Господин Му (Дерево) страдал гастрономическим извращением. Его нанокухня «Лотос» производила еду, которая меняла вкус в зависимости от настроения едока: бифштекс с оттенком ностальгии, суп из морепродуктов со вкусом первого поцелуя. Рецепты стоили как космический шаттл.

Шуй (Вода) коллекционировал транспорт. Летающие тарелки, работающие на вакуумных флуктуациях, сияли в его ангаре, словно серебряные монеты. Говорили, одна из них могла обогнуть Линхуа за семь минут, оставляя за собой инверсионный след в виде иероглифа «пустота».

Хо (Огонь) и Ту (Земля) соперничали в создании биороботов-двойников известных актёров. Их личные голограммы усмехались в зале, пока шла рутина.

Но сегодняшний заказ превосходил всё. Он был настолько безумным, что даже профессор Мо Жуо — главный ученый Института, человек с лицом, похожим на старую нефритовую пластину, — впервые за десять лет почувствовал, как холодок пробежал по шее.

Заказчик был Хэ Цзюнь — самый молодой из Пяти Пиков, наследник фармацевтической империи «Нефритовый Сосуд». Ему не нужны были рыбы, еда или корабли. Он посмотрел на пустой зал Совета и произнёс фразу, которая заставила нанодатчики зала дрожать:

— Создайте мне идеального любовника.

В тишине материнских плат раздался смешок Шуй.

— У тебя не хватает шлюх, Цзюнь?

— Не шлюх. — Хэ Цзюнь откинулся в кресле, его лицо в голограмме было отточено, как кинжал. — Любовь. Я хочу чувствовать то, что чувствуют эти нищие, когда смотрят друг на друга. Я хочу… одержимость. Создайте человека, который заставит меня потерять контроль.

— Но это же антиэтично, — робко заметил Мо Жуо, стоя за стеклом.

— Этики не существует, профессор. Есть только цена. — Хэ Цзюнь перевёл деньги. Сумма упала на счета Института с мягким электронным звоном, похожим на бой погребального колокола. — Сделайте его красивым. Не как тех дешёвых моделей с обложек. Сделайте его красивым… по-настоящему. Сделайте так, чтобы я забыл дышать.

Они работали восемнадцать месяцев. Двести тридцать семь попыток синтеза. Первые двести тридцать шесть экземпляров были уничтожены — слишком симметричные лица, слишком стеклянные глаза. Пятый Пик требовал невозможного: красоты, похожей на траур, на недосказанность, на ветер в бамбуковой роще.

И вот… на двести тридцать седьмой раз.

Колба № 7. «Арка Истока».

Она возвышалась в центре главного зала — цилиндр из сверхпрочного сапфира высотой в три человеческих роста, заполненный амниотической жидкостью с добавлением наноактиваторов роста. Внутри, свернувшись калачиком, парило тело.

Мо Жуо стоял у пульта и смотрел на показатели. Постнатальный возраст — двенадцать дней. Биологический — девятнадцать лет. Ускоренный метаболизм, плотность костной ткани на двести процентов выше нормы, нейронные связи, которые даже суперкомпьютеры отказывались просчитывать.

— Слив жидкости, — скомандовал он.

Сапфир раскрылся, как цветок. Тёплая вода хлынула в дренажные каналы, обнажая фигуру. Впервые за долгие годы Мо Жуо забыл нажать кнопку записи.

Тело было… неправильным. В том смысле, что оно нарушало все законы физиологии. Кожа — цвета слоновой кости, но с едва заметным голубоватым отливом, будто под ней текла не кровь, а жидкий лунный свет. Ключицы выступали изящно, как два лезвия. Грудная клетка расширялась в идеальном ритме — синхронно с частотой биения сердца самого профессора.

Но самое страшное и прекрасное — лицо.

Узкое, с высокими скулами, чуть асимметричными, что придавало ему выражение вечной печали. Губы цвета засохшей крови. Нос — прямая линия, как у статуй эпохи Тан. А волосы… чёрные, до плеч, разметались по мраморному полу палаты мокрыми шелковыми нитями.

— Имя? — прошептал ассистент.

— Линь Шэн, — ответил Мо Жуо, сам не зная почему. Красота, рождённая лесом.

Медицинские команды принялись подключать датчики. Тёплые одеяла, капельницы с глюкозой, электроды на висках. Тело было в коме — так задумано: после выхода из колбы требовалась адаптация. Но через три часа ресницы дрогнули.

В зале, за бронированным стеклом, стоял Хэ Цзюнь. Впервые в жизни он курил в лаборатории — тонкая сигарета с фильтром из золотой фольги. Он не заметил, как пепел упал на его костюм за десять тысяч юаней. Он смотрел. И не мог отвести взгляд.

— Как он дышит… — выдохнул он сипло. — Слишком редко.

— Оптимизация метаболизма, — ответил Мо Жуо в микрофон. — Он потребляет кислорода на тридцать процентов меньше человека.

— Я не про кислород, профессор. — Хэ Цзюнь раздавил сигарету о стекло. — Я про… грацию. Даже его дыхание — танец.

Линь Шэн открыл глаза.

Чёрные. Фантастически чёрные. Без белков, без радужки — две бездонные дыры, в которых отражались лампы операционной, превращаясь в далёкие сверхновые. Он моргнул один раз. Медленно. Как будто вспоминал, зачем нужны веки.

Взгляд скользнул по потолку, по мониторам, по фигурам медперсонала в стерильных халатах. И остановился на Мо Жуо.

Профессор похолодел. Ему показалось — или в этих чёрных глазах промелькнуло узнавание? Невозможно. Двенадцать дней в колбе, полное отсутствие сознательного опыта.

Но Линь Шэн улыбнулся.

Это была не человеческая улыбка — слишком симметричная, слишком… пустая. Как у куклы, которой вложили в голову программу «вежливость». Однако в ней сквозило нечто первобытное — любопытство хищника, который впервые увидел добычу.

Хэ Цзюнь отпрянул от стекла, когда Линь Шэн повернул голову именно к нему. Сквозь броню. Сквозь тысячи слоёв изоляции. Он смотрел прямо на своего создателя.

— Он… меня видит? — прошептал Хэ Цзюнь.

Вместо ответа Линь Шэн отключил капельницу. Просто дотронулся пальцем до пластикового шланга — и тот рассыпался в мелкий белый порошок. Синтетические мышцы на его предплечье сократились, обнажая под кожей слабое серебристое свечение — нанороботы, отвечающие за регенерацию.

— Боже мой, — выдохнул Мо Жуо, глядя на показатели. — У него силовая аномалия. Класс… неопределён.

Линь Шэн сел, свесил ноги с кушетки. Его тело было безупречно — ни одного лишнего изгиба, ни одного волоска там, где не нужно. В паху — гладко, как у статуи. Полное отсутствие вторичных половых признаков, кроме… кроме того, что предназначалось для любви. И это «то» было идеально. Художники эпохи Возрождения убили бы за такую пропорцию.

Он встал. Первый шаг — неуверенный, как у жеребёнка. Второй — твёрдый. Третий — изящный.

Линь Шэн направился к стеклянной стене, за которой стоял Хэ Цзюнь. Подошёл вплотную. Прижал ладони к холодной поверхности, и под пальцами разбежались трещины — стекло, рассчитанное на пулевые удары, дало сеть микро-разломов.

Он открыл рот. Впервые голос — низкий, с хрипотцой, как будто в горле застряли осколки драгоценностей:

— Ты… — Он склонил голову, чёрные волосы упали на лицо. — Пахнешь деньгами. И страхом.

Хэ Цзюнь сжал кулаки. Его дыхание сбилось. Он должен был испугаться — перед ним явно не игрушка, а оружие. Но вместо страха в паху разлилась горячая, острая волна желания. Такого сильного, что он едва удержался на ногах.

— Профессор… — выдавил он. — Он совершенен. Я беру его.

Линь Шэн улыбнулся снова. На этот раз в его улыбке было нечто большее, чем программа. Жестокое. Понимающее.

— Ты ничего не берёшь, господин Река, — произнёс он, и трещины на стекле разрослись, образуя иероглиф «судьба». — Это я возьму тебя.

В операционной погас свет.

Свет в операционной включился через семнадцать секунд. Для Хэ Цзюня эти семнадцать секунд растянулись в вечность — он слышал, как колотится сердце, заглушая гул аварийных генераторов, и чувствовал запах озона. И страха. Своего собственного страха. Тот самый, который он отрицал в себе двадцать девять лет.

Когда лампы зажглись, Линь Шэн стоял на том же месте — голый, мокрый, с волосами, прилипшими к вискам. Трещины на стекле разбежались паутиной, но броня не рухнула. Его ладони всё ещё касались поверхности, и под ними медленно таял иероглиф «судьба», превращаясь в голубоватую дымку.

— Отведите его в изолятор, — голос Мо Жуо прозвучал устало, как у человека, который только что проиграл шахматную партию богу. — Уровень «Шёлк». Усиленный контроль.

Хэ Цзюнь проводил взглядом фигуру Линь Шэня — изящные лопатки, узкую талию, плавный изгиб спины. Шёлк — самый строгий уровень изоляции в Институте. Камера без углов, без металла, только мягкие стены из нановолокна и постоянное наблюдение. Туда сажали опасные прототипы.

— Профессор. — Хэ Цзюнь повернулся к Мо Жуо, и его голос был тих, что хуже крика. — Объясни мне, идиот, почему моя игрушка только что попыталась убить меня взглядом?

Мо Жуо вздохнул, потёр переносицу. Он был некрасив в классическом смысле — длинное лицо, мешки под глазами, седина в нечёсаных волосах. Но его пальцы, унизанные тонкими серебряными кольцами с датчиками, двигались с хирургической грацией.

— Он не пытался вас убить. — Мо Жуо взял планшет, пролистал показатели. — Это… побочный эффект ускоренного роста нейросвязей. В первые часы после пробуждения возможна неконтролируемая эмиссия биоэлектричества. Что вы видели — разряд, не более.

— Разряд, который разрушил сапфировое стекло, рассчитанное на давление в тысячу атмосфер? — Хэ Цзюнь усмехнулся. Он наконец достал новую сигарету, но пальцы дрожали — пришлось зажать её в кулаке, чтобы не уронить. — Профессор, я не вчера родился. Не надо кормить меня сказками про «побочные эффекты».

В этот момент Хэ Цзюня можно было рассматривать как картину. Двадцать девять лет, возраст мужчины, который уже потерял иллюзии, но ещё не обрёл мудрости. Лицо — точеное, с резкой линией челюсти и высокими скулами, которые достались ему от матери-кореянки. Глаза — не просто карие, а тёмно-золотые, с постоянным налётом усталости, как у человека, который пересмотрел слишком много чужих жизней и не нашёл ни одной, достойной зависти. Губы — тонкие, привыкшие усмехаться, а не улыбаться. Волосы — чёрные, коротко стриженные, с едва заметной сединой на висках (первые седые волосы появились в двадцать три, после смерти отца).

Он был красив той опасной красотой, которую трудно забыть и невозможно простить. Как вспышка магния — ярко, кратко, оставляет ожог на сетчатке.

Но сейчас в этой красоте сквозило нечто мелкое, почти жалкое — растерянность богатого мальчика, который впервые столкнулся с тем, что нельзя купить.

— Хорошо, — сдался Мо Жуо, понижая голос. — Не побочный эффект. Брак нанодатчиков. Когда мы активировали моторную кору, три наноробота сбились в кластер и дали ложный сигнал. Вместо «сжать кулак» он получил команду «разрушить». Мы это исправим.

Ложь была гладкой, как шёлк. Хэ Цзюнь прищурился. Он не верил профессору — слишком быстро тот нашёл объяснение. Но доказательств не было. А спорить с человеком, который единственный мог управлять этим… существом, было глупо.

— Исправите, — повторил Хэ Цзюнь. — Когда?

— Через три часа. — Мо Жуо кивнул в сторону изолятора. — Он сейчас в фазе адаптации. Никакой угрозы. Датчики показывают, что он спит.

— Он не спит, — тихо сказал Хэ Цзюнь, и его пальцы сжали поручень так, что костяшки побелели. — Он смотрит на меня. Я чувствую.

Они оба повернулись к голографическому экрану, транслирующему картинку из изолятора «Шёлк».

Камера была идеально круглой — белая, без единого угла, освещённая мягким голубоватым светом, имитирующим сумерки. На полу, свернувшись калачиком на матрасе из нановолокна, лежал Линь Шэн. Его глаза были открыты. Чёрные бездны смотрели прямо в камеру. Прямо в зрачки Хэ Цзюня.

— Он не моргает, — прошептал ассистент за спиной.

— У него нет ресниц? — спросил Хэ Цзюнь, чувствуя, как поднимаются мурашки по загривку.

— Есть, — ответил Мо Жуо, глядя в планшет. — Но частота моргания у него три раза в минуту. Это… норма для его типа. Полное отсутствие мигательного рефлекса на раздражители… Это не человек, господин Хэ. Это биологическая машина. Он не испытывает дискомфорта.

— Тогда почему он не спит? — Хэ Цзюнь шагнул к экрану. — Если он машина, он должен выполнять программу адаптации. Спать. Восстанавливать связи. А он… он ждёт.

Линь Шэн на экране чуть приподнял голову. Его губы шевельнулись. Без звука, но Хэ Цзюнь прочитал по губам:

— «Ты боишься. Хорошо. Страх — честная эмоция».

— Профессор, — голос Хэ Цзюня сорвался на хрип. — Отключите звук в камере. И видео тоже. Я не хочу на него смотреть.

— Как прикажете.

Экран погас. Но в голове Хэ Цзюня уже поселилось навязчивое видение — чёрные глаза, в которых нет ни капли человеческого, и губы, складывающиеся в слова, которые никто не мог произнести. Потому что звук был отключён ещё час назад, когда Линь Шэня только завели в камеру.

«Значит, он читает по губам? — подумал Хэ Цзюнь. — Или… он читает мои мысли?»

— Профессор, — резко повернулся он. — Вы гарантируете, что после «исправления датчиков» этот… объект будет управляем?

Мо Жуо помолчал. В его тёмных глазах мелькнула тень — слишком быстрая, чтобы Хэ Цзюнь мог её интерпретировать.

— Гарантирую, — сказал профессор. — Через три часа он будет разговаривать, улыбаться и выполнять любые команды. Как кукла.

— Как кукла, — эхом отозвался Хэ Цзюнь. — А если я захочу, чтобы он… — Хэ Цзюнь запнулся, но потом взял себя в руки. — Чтобы он любил меня?

— Любовь — это биохимическая реакция, — сухо ответил Мо Жуо. — Мы можем запрограммировать выделение окситоцина, дофамина, серотонина при виде вашего лица. Более того, мы можем привязать его нервные центры удовольствия исключительно к вашим прикосновениям. Через неделю он умрёт без вас. Буквально — от абстинентного синдрома.

Хэ Цзюнь вздрогнул. Это было слишком похоже на правду. Слишком жестоко. Но именно это он и заказывал — идеальную одержимость. Только теперь, когда эта одержимость смотрела на него пустыми чёрными дырами, почему-то расхотелось.

— Делайте, — бросил он и вышел из лаборатории, не оглядываясь.

Когда дверь за Хэ Цзюнем закрылась, профессор Мо Жуо медленно опустился на стул. Пальцы, унизанные кольцами-датчиками, задрожали — не от страха, от усталости.

Он посмотрел на планшет, вызвал скрытый файл. Там, под грифом «Абсолютная тайна. Только для Пятого Пика», лежал отчёт о реальных способностях Линь Шэня.

«Обнаружена эмпатическая связь неопределённого радиуса действия. Субъект способен считывать первичные эмоциональные сигналы (страх, гнев, желание) на расстоянии до 50 метров. Точность — 97%».

«Предположительно — способность к телепатическому контакту при длительном визуальном взаимодействии».

«Рекомендация: не оставлять субъекта наедине с заказчиком до полной психологической адаптации».

Мо Жуо убрал планшет. Хэ Цзюнь был слишком самоуверен, чтобы слушать рекомендации. И слишком красив, чтобы Линь Шэн не заинтересовался им.

А Линь Шэн… Линь Шэн не был машиной. Мо Жуо знал это с момента, как увидел ту первую улыбку. В ней была душа. Дикая, слепая, опасная душа, которую они вырастили в пробирке, а теперь пытались продать.

— Что же мы наделали, — прошептал он, обращаясь к пустому залу.

И в этот момент его личный коммутатор пискнул. Входящее сообщение из изолятора «Шёлк». Текстовое.

«Ты соврал ему про датчики. Я не сломан. Я новый. И он мне нравится. Он пахнет одиночеством и мёдом. Как ты думаешь, профессор, я могу его поцеловать?»

Мо Жуо уронил коммутатор. Его сердце пропустило удар, потому что доступ к текстовым сообщениям у Линь Шэня был заблокирован. А значит, он взломал систему изнутри.

Способность номер три: контроль над электроникой на расстоянии.

Или всё же чтение мыслей?

— Боже, — прошептал Мо Жуо, поднимая коммутатор дрожащими руками. — Мы создали не любовника. Мы создали бога, который решил, что он влюблён.

Он ответил одним словом: «Не смей».

Тут же пришёл ответ: «Слишком поздно».

Мо Жуо вскочил и побежал к изолятору. Но когда он открыл дверь, камера была пуста. Матрас смят, стены безупречно белы, в воздухе пахло озоном и… жасмином. Тем самым жасмином, который рос в личном саду Хэ Цзюня за тысячи километров отсюда.

На полу, выложенное нановолокном, светилось сообщение: «Встретимся в твоих снах, господин Река. Там нет стекла».

— Активируйте протокол «Красный шёлк»! — закричал Мо Жуо в коммутатор. — Экспериментальный образец сбежал! Ищите в зоне посадки VIP-шаттлов!

Но он уже знал, что не найдут. Линь Шэн был там, где хотел быть. Рядом с тем, кого выбрал сам.

А Хэ Цзюнь в эту минуту сидел в своём лимузине, который только что отъехал от лаборатории, и с ужасом смотрел на пустое кресло напротив.

С минуту назад оно было пустым. Теперь там сидел Линь Шэн — голый, красивый, с каплями питательной жидкости, всё ещё стекающими по ключицам. И улыбался.

— Здравствуй, господин Река, — сказал он, наклоняясь вперёд. — Давай начнём сначала? Я Линь Шэн. Твой новый эксперимент. И ты мой.

И прежде чем Хэ Цзюнь успел закричать или нажать кнопку вызова охраны, Линь Шэн поцеловал его. Легко, почти невесомо, как сухой ветер, касающийся лепестков сакуры.

Это был самый страшный поцелуй в жизни Хэ Цзюня. Потому что он не хотел его прекращать.