Цитадель Ордена Долорес стояла на чёрной скале, посреди мёртвого озера.
Вода в озере была неподвижной и тёмной, как старая кровь. Говорили, что на дне
лежат тела тех, кого не смогли сломать.

Линь Шэн знал это место. Он вырос здесь. Он сжёг его пять лет назад. Но
Орден оказался живучей, чем он думал — цитадель отстроили заново, ещё более
мрачную, ещё более неприступную.

Его привезли на рассвете.

Цепи на руках и ногах были магическими — они высасывали силы, не давая
использовать дар. Линь Шэн шёл между двумя дознавателями, и каждый шаг
отдавался тупой болью в позвоночнике. Не его болью — чужой. Восемь дознавателей
внутри него зашевелились, закричали, забили крыльями.

«Мы дома», — шептал тот, кто боялся
темноты. — «Мы вернулись. Ты не сможешь нас удержать».

«Замолчи», — мысленно приказал Линь Шэн.
— «Я сильнее».

«Ты слаб. Ты всегда был слаб. Поэтому ты и бежал».

Линь Шэн стиснул зубы и пошёл быстрее.

Подземелья цитадели не изменились.

Те же каменные стены, покрытые чёрной плесенью. Тот же запах крови, страха
и отчаяния. Те же орудия пыток, разложенные на столах, как хирургические
инструменты.

Линь Шэна привели в камеру, где его уже ждали.

Трое. Палач — старик с белыми глазами, без зрачков. Его помощники — два
дознавателя в масках. И Чжао Юнь, стоящий у стены, сложив руки на груди.

— Командор, — сказал палач скрипучим голосом. — Вы будете наблюдать?

— Я буду следить, чтобы вы не убили его раньше времени, — ответил Чжао Юнь.
— Совет хочет его признания. Где остальные беглые Хранители? Кто помогал ему?
Кто финансировал?

— Я никого не сдаю, — сказал Линь Шэн.

Палач усмехнулся беззубым ртом.

— Все сдают. Рано или поздно. Вопрос только в том, сколько костей мы должны
сломать.

Он подошёл к Линь Шэну, провёл пальцем по его щеке — сухим, шершавым, как
наждак.

— Такой красивый. Жаль портить. Но приказ есть приказ.

Линь Шэн плюнул ему в лицо.

Палач вытерся. Улыбнулся.

— Начнём.

Первые два часа были «разминкой».

Палач использовал простые инструменты — клещи, иглы, тиски. Он не
торопился. Он наслаждался процессом, как художник, который пишет картину.

Линь Шэн не кричал.

Он научился не кричать ещё в детстве, когда Орден тренировал его переносить
чужую боль. Свою собственную он почти не чувствовал — чужая заглушала её, как
крики толпы заглушают шёпот.

Но магические цепи блокировали его дар. Чужая боль внутри него затихла,
спряталась, оставив Линь Шэна наедине с его собственной.

И это было страшнее любой пытки.

— Снимайте цепи, — вдруг сказал Чжао Юнь.

Палач замер.

— Командор?

— Я сказал, снимите цепи. Он должен чувствовать свою боль. И чужую. Вместе.
Это сломает его быстрее.

Палач усмехнулся и кивнул помощникам. Цепи упали на каменный пол с лязгом.

И мир взорвался.

Чужая боль хлынула в Линь Шэна с новой силой — восемь дознавателей
закричали, завыли, заметались внутри него. К ним добавилась боль от пыток — его
собственная, давно забытая, острая и живая.

Линь Шэн закричал.

Впервые за много лет он позволил себе закричать — от своей боли, от чужой,
от невозможности выносить это всё.

— Хорошо, — сказал палач. — Теперь мы поговорим.

— Нет, — прохрипел Линь Шэн сквозь крик. — Я… ничего… не скажу.

— Скажешь.

Палач взял раскалённое клеймо.

Следующие часы превратились в бесконечную череду боли.

Линь Шэн терял сознание и приходил в себя. Его поливали водой, били, жгли,
ломали пальцы — и сращивали магией, чтобы сломать снова.

Он не говорил.

Ни имени. Ни явки. Ни слова.

Внутри него восемь дознавателей вопили, но он кричал громче. Он заглушал их
своей болью, своей ненавистью, своей любовью.

«Бай Цзин», — думал он. — «Бай
Цзин, беги. Не возвращайся. Живи».

— Имя, — сказал палач в сотый раз. — Назови имя того, кто укрывал тебя в
порту.

— Пошёл… ты, — выдохнул Линь Шэн.

Палач вздохнул и отложил клеймо.

— Командор, он слишком крепок. Нужно время.

— Времени нет, — ответил Чжао Юнь. — Совет ждёт. Используйте Хранителя.

— Какого Хранителя?

— Моего. Сун И.

Все замерли.

Сун И стоял в углу камеры — незаметный, как тень. Его фиолетовые глаза
смотрели на Линь Шэна с выражением, которое трудно было прочитать.

— Он глухонемой, — сказал палач. — Как он может…

— Он может забрать его волю, — перебил Чжао Юнь. — Не боль. Не память.
Волю. Сун И — единственный Хранитель с таким даром. Он высасывает желание
сопротивляться. После его прикосновения Линь Шэн скажет всё. Даже то, чего не
знает.

Сун И медленно подошёл к Линь Шэну. Тот поднял голову. В глазах — кровь,
пот, но не страх.

— Не надо, — сказал он Сун И. — Пожалуйста. Я знаю, ты не хочешь.

Сун И замер. Его пальцы дрожали.

Чжао Юнь смотрел на них — золотые глаза сузились.

— Сун И, — сказал он. — Это приказ.

Хранитель посмотрел на командора. В фиолетовых глазах мелькнуло что-то —
боль? Сомнение?

Он медленно поднял руку и коснулся виска Линь Шэна.

Мир поплыл.

Линь Шэн почувствовал, как желание бороться утекает из него, как вода из
разбитого кувшина. Ему захотелось говорить. Рассказать всё. Каждую тайну.
Каждое имя. Каждое место, где он прятался.

— Нет, — прошептал он, но голос был слабым, чужим.

— Да, — сказал палач. — Говори.

Линь Шэн открыл рот.

И в этот момент дверь камеры взорвалась.

Он ворвался, как ураган.

Белые волосы, белая рубашка, босые ноги — и глаза, полные такой ярости, что
даже палач отступил на шаг.

Бай Цзин.

— Убери от него руки, — сказал он. Голос был низким, хриплым,
нечеловеческим.

— Как ты… — начал Чжао Юнь.

— Я бежал трое суток без остановки. Я переплыл мёртвое озеро. Я убил
пятерых стражников на входе. Убери от него руки, или я убью тебя.

Сун И убрал руку от виска Линь Шэна. Сделал шаг назад.

Бай Цзин подошёл к дыбе, где висел Линь Шэн — избитый, сломанный, но живой.

— Я пришёл, — сказал он. — Как обещал.

— Дурак, — прошептал Линь Шэн. Кровь текла по губам. — Я же просил тебя
бежать.

— Я бежал. Чтобы вернуться.

Бай Цзин повернулся к палачу.

— Ты тот, кто это делал? — спросил он.

— Я, — усмехнулся старик. — А ты кто, мальчик?

— Тот, кто убьёт тебя.

Бай Цзин двинулся вперёд. Палач выхватил нож, но Хранитель даже не
замедлился. Удар — и нож вошёл ему в плечо. Бай Цзин не почувствовал боли. Он
вырвал нож, воткнул его в горло палача и смотрел, как тот хрипит, заливаясь
кровью.

— Один, — сказал Бай Цзин.

Помощники палача бросились на него. Бай Цзин ломал кости, сворачивал шеи,
не чувствуя ударов. Его тело — идеальный инструмент смерти, созданный Орденом,
— теперь работал против них.

Чжао Юнь не вмешивался. Он стоял у стены, глядя на своего Хранителя.

— Сун И, — сказал он. — Останови его.

Сун И покачал головой.

— Ты можешь.

«Не хочу», — написал Хранитель в воздухе
пальцем. Фиолетовая магия замерцала и погасла.

— Почему?

Сун И посмотрел на Линь Шэна, потом на Бай Цзина. Написал:

«Они любят. Я не буду разрушать любовь».

Чжао Юнь закрыл глаза. Потом открыл.

— Уходите, — сказал он. — Быстро. Пока я не передумал.

Бай Цзин, прикончив последнего помощника, подбежал к дыбе. Сорвал Линь Шэна
с цепей — цепи магические, не поддавались.

— Ключ, — сказал он.

Чжао Юнь кивнул на пояс убитого палача. Бай Цзин нашёл ключ, отомкнул
оковы. Линь Шэн упал на него, тяжелый, окровавленный.

— Я не смогу идти, — прошептал он.

— Я понесу.

Бай Цзин подхватил его на руки — так же, как тогда на пирсе, в порту. Линь
Шэн обхватил его шею и уткнулся лицом в плечо.

— Спасибо, — прошептал он. — За то, что не послушался.

— Я никогда тебя не слушаюсь, — ответил Бай Цзин. — Ты это знаешь.

Он пошёл к выходу. Чжао Юнь и Сун И стояли у дверей, не мешая.

— Чжао Юнь, — сказал Бай Цзин, поравнявшись с ним. — Почему?

— Потому что я смотрю на вас и вижу то, чего у меня никогда не будет, —
ответил командор. — Не заставляйте меня жалеть об этом.

Он посторонился. Сун И коснулся плеча Бай Цзина — легонько, прощально.

«Береги его», — написал он на руке
Хранителя.

«Берегу», — ответил Бай Цзин взглядом.

Он вышел в коридор. Побежал. Не чувствуя веса Линь Шэна на руках. Не
чувствуя ран. Только ярость и любовь, переплетённые в тугой узел.

Мальчику было десять лет, когда его впервые привели в пыточную.

Не пытать. Учиться.

— Смотри, — сказал наставник, показывая на Хранителя, прикованного к стене.
— Этот — пустой. Он ничего не чувствует. Ты можешь делать с ним что угодно, и
он не закричит. Это — идеальный инструмент для тренировки.

Мальчик с чёрными волосами и фиолетовыми глазами смотрел на Хранителя. Тот
был старше — лет пятнадцати, с длинными серебряными волосами и белой кожей. Его
глаза — фиолетовые, как у самого мальчика — смотрели в пустоту.

— Как его зовут? — спросил мальчик.

— Неважно. Инструменты не имеют имён.

— У всего есть имя.

Наставник ударил мальчика по затылку.

— Не умничай. Бери нож и режь. Нужно понять, как глубоко можно проникнуть,
не повреждая внутренние органы.

Мальчик взял нож. Руки дрожали. Он подошёл к Хранителю. Тот смотрел сквозь
него.

— Прости, — прошептал мальчик.

Он полоснул по предплечью. Кровь потекла по белой коже. Хранитель даже не
моргнул.

— Глубже, — сказал наставник.

Мальчик полоснул снова. Крови стало больше. Хранитель смотрел на свою руку
с ленивым любопытством, как будто это был не его член.

— Ещё, — наставник.

— Нет, — сказал мальчик. — Я не буду.

— Что?

— Я не буду причинять боль тому, кто не может ответить. Это не тренировка.
Это жестокость.

Наставник побледнел от ярости.

— Ты… ты смеешь перечить?

— Я смею думать, — ответил мальчик. — Вы учили нас думать. Я думаю, что это
неправильно.

Наставник выхватил нож из его руки и ударил сам — глубоко, в бедро
Хранителя. Серебряноволосый мальчик дёрнулся — не от боли, от неожиданности.

— Запомни, Линь Шэн, — сказал наставник. — Или ты будешь палачом, или
станешь жертвой. Третьего не дано.

Линь Шэн запомнил.

И выбрал третье.

Через десять лет он сжёг Орден.

А того Хранителя с серебряными волосами звали Сун И.

И они встретились снова — в камере пыток, где Линь Шэн висел на дыбе, а Сун
И коснулся его виска, чтобы забрать волю.

Но не забрал.

Потому что Сун И помнил.

Он помнил мальчика, который сказал «прости» перед тем, как полоснуть ножом.
Он помнил мальчика, который отказался продолжать. Он помнил мальчика, который
потом, ночью, пробрался в подвал и перевязал его раны — своими руками, без
магии, потому что магия только переносит боль, но не лечит.

— Ты зачем это делаешь? — спросил тогда Сун И шёпотом. Впервые заговорив за
много месяцев.

— Потому что ты не инструмент, — ответил Линь Шэн, десятилетний,
перепачканный кровью. — Ты человек. И люди должны помогать друг другу.

Сун И запомнил.

И теперь, спустя десять лет, когда Чжао Юнь приказал ему сломать волю Линь
Шэна, Сун И сделал вид, что подчинился. Он коснулся виска — и ничего не забрал.
Только сделал вид, чтобы не выдать себя.

Он солгал командиру впервые за десять лет.

Ради мальчика, который сказал «прости».

Ради человека, который научил его, что даже инструмент может быть кем-то.

Бай Цзин бежал по коридорам цитадели, прижимая к груди окровавленного Линь
Шэна.

— Не спи, — говорил он. — Смотри на меня. Не закрывай глаза.

— Я… не сплю, — прошептал Линь Шэн. — Просто… темно.

— Сейчас выйдем. Там будет солнце.

— Когда мы вышли из храма… тоже было солнце.

— Будет ещё. Я обещаю.

Они ворвались в главный зал цитадели. Там было пусто — Чжао Юнь отвёл
стражу. Сун И позаботился об этом.

Бай Цзин выбил дверь ногой. Свежий воздух ударил в лицо — пахло мёртвым
озером, свободой, надеждой.

— Мы почти ушли, — сказал Бай Цзин.

— Остановитесь, — раздался голос сзади.

Бай Цзин обернулся. Чжао Юнь стоял в дверях — один, без Сун И. В руке —
меч.

— Я не могу отпустить вас просто так, — сказал он. — Меня казнят.

— Ты сам отпустил нас, — сказал Бай Цзин.

— Знаю. Поэтому дайте мне причину.

— Какую?

— Раньте меня. Чтобы я мог сказать, что сражался.

Бай Цзин опустил Линь Шэна на землю, подошёл к Чжао Юню.

— Ударь, — сказал командор.

Бай Цзин ударил — не сильно, но достаточно, чтобы рассечь бровь. Кровь
потекла по лицу Чжао Юня.

— Ещё.

Ещё удар — в плечо.

— Хватит, — сказал Чжао Юнь. — Идите. И никогда не возвращайтесь.

Бай Цзин подхватил Линь Шэна и шагнул за порог.

— Спасибо, — сказал он, не оборачиваясь.

— Не благодари. Я делаю это не для вас.

— Знаю. Для него.

Чжао Юнь не ответил.

Бай Цзин пошёл к озеру. За ним осталась цитадель — чёрная, злая, живучая.
Но сейчас она казалась маленькой.

Потому что на руках у Бай Цзина была вся вселенная.

Они нашли убежище в заброшенной лесной сторожке, в двух днях пути от
цитадели.

Бай Цзин нёс Линь Шэна на руках все эти сорок восемь часов. Не
останавливался. Не ел. Не пил. Только шёл, переставляя ноги по камням, по
корням, по грязи. Его тело — идеальная машина, созданная Орденом, — не знало
усталости. Но что-то внутри, там, где раньше была пустота, теперь ныло и
болело. Он не знал названия этому чувству. Наверное, это была тревога.

Линь Шэн не приходил в сознание. Он бредил, звал кого-то, плакал во сне.
Его тело было покрыто ранами — ожогами, порезами, гематомами. Магия работала
медленно — цепи истощили его, и теперь даже чужая боль внутри затихла, оставив
его наедине с собственной.

Когда Бай Цзин наконец опустил его на топчан в сторожке, Линь Шэн открыл
глаза.

— Где мы? — прошептал он.

— В безопасности, — ответил Бай Цзин. — На время.

Линь Шэн попытался сесть, но застонал и упал обратно. Его глаза блуждали по
потолку, не фокусируясь.

— Не смотри на меня, — вдруг сказал он.

— Что?

— Не смотри на меня. Я… я не хочу, чтобы ты видел меня таким.

Бай Цзин наклонился над ним, вглядываясь в лицо — разбитое, в
кровоподтёках, с запёкшейся кровью в уголках губ.

— Каким?

— Слабым. Сломанным. Тем, кого пытали, как… как инструмент.

— Ты не инструмент, — твёрдо сказал Бай Цзин.

— Посмотри на меня, — Линь Шэн горько усмехнулся. — Я выгляжу хуже, чем
любой Хранитель после тренировки. А я — маг. Я должен быть сильным.

— Ты сильный. Ты не сдал никого.

— Я чуть не сдал. Тот Хранитель, Сун И… он коснулся меня, и я почувствовал,
как моя воля утекает. Если бы ты не пришёл…

— Но я пришёл.

— В следующий раз можешь не прийти.

Бай Цзин сел рядом на топчан. Осторожно взял руку Линь Шэна — ту, на
которой были сломаны и срощены пальцы. Кожа была синей, опухшей.

— Не будет следующего раза, — сказал он. — Я убью любого, кто попытается
тронуть тебя.

— Ты не сможешь убивать вечно.

— Смогу. Ради тебя.

Линь Шэн отвернулся к стене.

— Не надо, — сказал он глухо. — Не надо меня жалеть.

— Я не жалею. Я люблю. Есть разница.

— Ты не знаешь, что такое любовь. Ты просто привязался ко мне, как… как
щенок к первому, кто его погладил.

Бай Цзин замер.

Внутри него, там, где недавно бушевала ярость, сейчас поднималось что-то
новое. Обида. Боль. Желание кричать.

— Ты правда так думаешь? — спросил он тихо.

— Я не знаю, что думать, — Линь Шэн говорил в стену, не оборачиваясь. — Я
знаю только, что я сломан. Что во мне живут мёртвые. Что я ношу чужую боль, а
своей боюсь. Что я трус. Что я предал Орден, но не смог спасти всех. Что я…

— Замолчи, — перебил Бай Цзин.

— Что?

— Я сказал, замолчи.

Бай Цзин схватил его за плечо, развернул к себе. Линь Шэн вскрикнул от боли
— на плече была глубокая рана.

— Ты причиняешь мне боль, — прошептал он.

— Хорошо, — сказал Бай Цзин. — Теперь ты знаешь, каково мне, когда ты
говоришь такие вещи.

Он навис над Линь Шэном, глядя в его глаза — мутные, с красными прожилками.

— Ты не сломан. Ты — самый цельный человек из всех, кого я знаю. Ты носишь
чужую боль, потому что у тебя большое сердце. Ты боишься своей боли, потому что
ты человек. Ты не трус — ты выжил. Ты сжёг Орден — ты спас многих. А тех, кого
не смог спасти… — Бай Цзин замолчал, подбирая слова. — Тех, кого не смог
спасти, ты носишь в себе. Это не наказание. Это память.

— Я не хочу этой памяти, — прошептал Линь Шэн. Слёзы потекли по его щекам,
смешиваясь с кровью. — Она жжёт меня изнутри. Каждую ночь. Каждый миг.

— Тогда отдай её мне, — сказал Бай Цзин. — Ты забираешь чужую боль. А я
заберу твою. Поделим.

— Нельзя поделить боль.

— А мы попробуем.

Бай Цзин наклонился и поцеловал его. Грубо, почти жестоко, вкладывая в
поцелуй всю свою ярость, всю свою обиду, всю свою любовь.

Линь Шэн застонал — не от боли, от неожиданности. Его руки поднялись, чтобы
оттолкнуть Бай Цзина, но вместо этого вцепились в его рубашку.

— Ты… ты с ума сошёл, — прошептал он в губы.

— Да, — ответил Бай Цзин. — Сошёл. По тебе.

Он разорвал на Линь Шэне остатки рубашки — ткань была пропитана кровью и
потом. Под ней — шрамы, старые и новые, от пыток. Синяки, ожоги, следы от игл.

— Не смотри, — попросил Линь Шэн, закрывая лицо руками.

— Буду смотреть, — сказал Бай Цзин. — Буду смотреть и целовать. Каждый
шрам. Каждый синяк. Каждое место, где тебе было больно.

Он начал с плеча. Там, где клеймо — раскалённое железо оставило неровный
круг. Бай Цзин поцеловал его — нежно, почти благоговейно.

— Это больно? — спросил он.

— Нет, — солгал Линь Шэн.

— Не ври мне. Я чувствую, как ты дрожишь.

— Я дрожу не от боли.

— А от чего?

— От тебя.

Бай Цзин спустился ниже — на грудь, где следы от ударов плетью. Он целовал
каждый след, проводя языком по вздувшимся рубцам.

— Ты пахнешь кровью, — сказал он. — И страхом. И ещё чем-то. Тем, что
внутри тебя. Фиалками.

— Это моя магия, — прошептал Линь Шэн. — Она умирает.

— Не дай ей умереть. Ради меня.

Бай Цзин добрался до живота. Там были свежие раны — палач использовал
скальпель. Линь Шэн вскрикнул, когда губы Бай Цзина коснулись края раны.

— Больно, — признал он.

— Прости, — прошептал Бай Цзин. — Но я должен. Чтобы ты знал: даже твоя
боль — моя. Даже твои раны — мои. Мы одно.

Он поднял голову и посмотрел в глаза Линь Шэну. В серых глазах — слёзы. Не
от боли. От чего-то большего.

— Бай Цзин, — сказал Линь Шэн. — Я… я боюсь.

— Чего?

— Что после всего этого я не смогу быть с тобой. Что я сломаюсь. Что ты
увидишь меня настоящего и…

— И что? — Бай Цзин накрыл его рот поцелуем, не давая закончить. — Я уже
видел. Ты настоящий — тот, кто научил меня плакать. Ты настоящий — тот, кто
отдал мне свою куртку на перевале. Ты настоящий — тот, кто сказал «прости»
десятилетнему мальчику с серебряными волосами, которого пытали в подвале.

Линь Шэн замер.

— Откуда ты… — начал он.

— Мне рассказал Сун И, — ответил Бай Цзин. — В ту минуту, когда он коснулся
твоего виска, он не забирал твою волю. Он передал мне видение. Я видел тебя —
маленького, с ножом в руке. Я видел, как ты перевязывал его раны. Я видел, как
ты сказал: «Ты человек». Ты был человеком уже тогда. Не сломанным. Не
инструментом. Человеком, который пожалел другого.

Линь Шэн закрыл глаза. Слёзы текли по его щекам — неудержимо, как дождь.

— Я не хотел, чтобы ты это видел, — прошептал он.

— А я рад, — сказал Бай Цзин. — Потому что теперь я знаю: ты всегда был
таким. Добрым. Сильным. Тем, кто выбирает любовь, даже когда вокруг только
боль.

Он снова поцеловал его — на этот раз мягко, почти невесомо. Линь Шэн
ответил — сначала неуверенно, потом всё более страстно. Его руки обвили шею Бай
Цзина, пальцы запутались в платиновых волосах.

— Я хочу тебя, — прошептал он. — Прямо сейчас. Несмотря на боль. Несмотря
на то, что я разбит. Я хочу тебя.

— Я всегда твой, — ответил Бай Цзин. — Бери.

То, что произошло дальше, не было нежным.

Бай Цзин вошёл в него резко, без подготовки — но тело Линь Шэна помнило
его, отвечало, сжималось. Линь Шэн вскрикнул — от боли, от удовольствия, от
всего сразу.

— Больно? — спросил Бай Цзин, замирая.

— Да, — выдохнул Линь Шэн. — Но не останавливайся. Пожалуйста.

Бай Цзин двинулся — жёстко, глубоко, почти грубо. Он вбивался в Линь Шэна,
как будто хотел вытравить из него всю боль, все воспоминания о пытках, весь
стыд.

Линь Шэн кричал — не от боли, от катарсиса. Его пальцы впивались в спину
Бай Цзина, оставляя кровавые полосы.

— Ещё, — шептал он. — Ещё. Не останавливайся.

— Я никогда не остановлюсь, — ответил Бай Цзин. — Ты — мой. Только мой.

Он кончил первым — с глухим рыком, уткнувшись лицом в шею Линь Шэна. Линь
Шэн — следом, с тихим всхлипом, похожим на имя Бай Цзина.

Они лежали в темноте, мокрые от пота, крови и слёз. Бай Цзин не вышел из
него — остался внутри, чувствуя, как пульс Линь Шэна постепенно успокаивается.

— Ты здесь? — прошептал Линь Шэн.

— Здесь, — ответил Бай Цзин. — И никуда не уйду.

— Я так испугался, — Линь Шэн говорил в его плечо, не поднимая головы. — В
той камере… я думал, что умру. И не успею сказать тебе…

— Что сказать?

— Что я люблю тебя. Что ты — лучшее, что случилось со мной. Что если бы не
ты, я бы уже давно сдался. Что ты — мой свет в этом мире пепла и боли.

Бай Цзин обнял его крепче.

— Я знаю, — сказал он. — Я всегда знал. Даже когда не умел чувствовать — я
знал, что ты особенный.

Они уснули так — обнявшись, переплетённые, как корни одного дерева.

И впервые за много лет Линь Шэну не снились кошмары.

Вместо них ему снился мальчик с серебряными волосами, который писал пальцем
в воздухе: «Спасибо. Ты был прав. Мы — люди».

А рядом с мальчиком стоял мужчина с платиновыми волосами и серыми глазами.
И улыбался.

Во сне Линь Шэн вернулся в подвал цитадели.

Тот самый, где он впервые встретил Сун И. Стены из серого камня. Запах
крови и плесени. Свет факелов, дрожащий на потолке.

Но вместо палачей и наставников там был только Сун И — молодой, с длинными
серебряными волосами, сидящий на полу. Рядом с ним стоял Бай Цзин. Не такой,
каким Линь Шэн знал его сейчас — такой же, каким он был в подвале: пустой,
белый, безэмоциональный.

— Ты пришёл, — сказал Сун И. — Я ждал.

— Ты ждал меня? — спросил Линь Шэн.

— Нет. Я ждал его, — Сун И кивнул на Бай Цзина. — Он приходил ко мне каждую
ночь. Сидел рядом. Молчал. Но его присутствие… оно согревало.

Бай Цзин повернулся к Линь Шэну. В серых глазах — не пустота, а что-то
тёплое, живое.

— Я искал тебя, — сказал он. — Даже тогда, когда не знал, что ищу. Я
чувствовал, что где-то есть человек, который скажет мне: «Ты не инструмент». И
я ждал.

— Ты ждал меня? — прошептал Линь Шэн.

— Всю жизнь, — ответил Бай Цзин.

Сун И улыбнулся

— Вы нашли друг друга, — сказал он. — Это главное.

Он протянул руку, и в его ладони расцвела фиалка — фиолетовая, живая,
пахнущая свободой.

— Возьмите, — сказал он. — Это вам. От меня. От Чжао Юня. От всех, кто ещё
не научился чувствовать, но уже хочет.

Линь Шэн взял цветок. Бай Цзин накрыл его ладонь своей.

— Спасибо, — сказали они хором.

Сун И кивнул и растворился в темноте.

А они остались — вдвоём, в пустом подвале, где когда-то была только боль. А
теперь — фиалка в руках.

Линь Шэн проснулся с улыбкой.

Бай Цзин спал рядом — по-настоящему, глубоко, впервые за много дней. Его
лицо было спокойным, без той напряжённой готовности, которая всегда жила в нём
раньше.

— Я люблю тебя, — прошептал Линь Шэн.

И закрыл глаза.

Кошмары не вернулись.