В тот день разговор о том, возвращаться или нет, в итоге зашёл в тупик, поскольку был залит внезапными слезами Лу Тина. Альфа разрыдался без всякого предупреждения — яростно, стремительно, словно его предали и бросили. От этой сцены Тинъюй растерялся, он не знал, куда деть руки, омеге казалось, что его собственные, совсем недавно произнесённые слова — те самые взвешенные и рациональные доводы, продиктованные заботой о них обоих, — оказались непростительным преступлением.

Лу Тин не вернётся. Ни за что не вернётся. Какое ему дело до карьеры, какое дело до столицы — всё это альфу не волнует. Ему нужен только Тинъюй.

— Зачем мне возвращаться? Чтобы снова видеть эти лицемерные лица? Я докажу тебе, что смогу решить все проблемы, которых ты опасаешься — каждую, одну за другой! Только, пожалуйста, больше не произноси слов о расставании… Не оставляй меня…

После того дня Тинъюй стал появляться в больнице заметно реже, а до этого он постоянно придумывал разные предлоги, чтобы прийти.

Мать Лу Тина поначалу жалела его и беспокоилась, что эти постоянные хлопоты слишком утомительны для него, и несколько раз пыталась уговорить омегу не надрываться, но вскоре начала чувствовать себя старомодной и чёрствой женщиной, которая мешает влюблённым, поэтому, в конце концов, перестала вмешиваться.

В те дни Тинъюй иногда приносил с собой пакет со свежими фруктами, купленными по дороге, а иногда просто брал букет цветов, но в последнее время его визиты стали редкими, и лишь тогда мать Лу Тина постепенно начала осознавать: похоже, эти двое поссорились.

Позже альфе, наконец, разрешили выписаться из больницы.

Мать, глядя на профиль сына, который молча собирал вещи, не удержалась и спросила:

— Что же ты всё-таки планируешь делать?

Лу Тин ответил:

— Мама, пожалуйста, больше ничего не говори ему, хорошо? Если он не хочет возвращаться, я останусь здесь с ним.

— Я понимаю, чего он боится. Окажись я на его месте, я бы тоже не смогла полюбить место, которое не оставило ничего, кроме плохих воспоминаний. Да и кем ему быть там, если он вернётся?

В голосе Лу Тина проскользнула едва уловимая горечь:

— У меня есть смелость отдать ему всё, что у меня есть, но у него… пока не хватает смелости это принять.

Госпожа Лу смотрела на сына и, в конце концов, лишь тяжело вздохнула:

— Как хочешь, но, Лу Тин, если ты твёрдо решил, то что бы ни случилось в будущем, ты не сможешь винить в этом Тинъюя. Это твой собственный выбор.

— Вы все слишком недооцениваете мою решимость, — ответил Лу Тин.

После того как Тинъюй ушёл, он сам будто пережил смерть.

Жить было хуже, чем умереть.

Услышав это, госпожа Лу больше не поднимала тему возвращения Тинъюя в столицу.

Состояние Лу Тина стабилизировалось через месяц после выписки. Пулевое ранение было тяжёлым, но, к счастью, не задело жизненно важные органы и теперь оставалось лишь постепенно восстанавливать силы.

Первым делом после выписки альфа по собственной инициативе переехал в другое жильё, оставив Тинъюю дом, где они жили вместе раньше.

Омега стоял в заметно опустевшей гостиной и смотрел, как рабочие уносят последние несколько коробок с вещами Лу Тина. Он решил, что мужчина рассердился и таким молчаливым отступлением выражает своё недовольство.

Когда Лу Тин вернулся, чтобы забрать последние вещи, он уже двигался почти свободно, только лицо оставалось бледным.

Сопровождавшего его помощника альфа попросил подождать на улице, и в комнате остались только они двое. Солнечный свет, падающий из окна, отбрасывал на пол чёткие блики, в воздухе мельчайшие пылинки беззвучно плавали в ярких лучах.

Лу Тин стоял в нескольких шагах от Тинъюя, не приближаясь, но его взгляд был тяжёлым и неотрывным. Альфа помолчал, а затем заговорил, и его голос прозвучал чуть более хрипло, чем обычно:

— Тинъюй, пока я лежал в больнице, я много о чём подумал. Раньше я… был настоящей сволочью. Всё думал, что даже если силой привязать тебя к себе, однажды… ты снова станешь прежним, — его взгляд скользнул по слегка нахмуренным бровям Тинъюя, и он продолжил, — Но в тот день, когда ты сказал, что не хочешь возвращаться со мной, я вдруг… всё понял.

Лу Тин горько усмехнулся и добавил:

— У тебя просто не было выбора.

Так было всегда.

Весы судьбы никогда не были справедливы.

Кто-то рождается уже на вершине, и перед ним расстилаются широкие дороги, а кто-то с самого рождения будто брошен в бурный поток, так что ему остаётся лишь плыть по течению, где каждая попытка выплыть грозит быть поглощённой следующей волной, затягивающей в ещё более глубокий водоворот.

У него не было выбора, когда он рождался.

Не было выбора, когда с сестрой случилась беда.

Даже брак с Лу Тином изначально был сделкой, не оставляющей выбора, а крохи тепла, случайно обретённые в этом вынужденном союзе, в конечном счёте обратились в боль, разъедающую душу.

Солнечный свет был ярок и молчаливо заливал половину комнаты.

Лу Тин стоял за пределами этого сияния и смотрел на Тинъюя. В глазах альфы была невиданная прежде ясность и сдержанность, когда он чётко произнёс, слово за словом:

— Возможно, я… никогда в жизни не научусь этой высокопарной почтительности, но я научусь сдерживаться. С сегодняшнего дня, Тинъюй, ты можешь выбирать всё сам.

Выбирать — остаться или уйти. Выбирать — принять или отвергнуть. Выбирать, как жить, и… нужен ли я тебе ещё.

Лу Тин добавил:

— Если я тебе понадоблюсь…

Перед глазами Тинъюя промелькнули образы из прошлого: вот они только поженились, находятся на базе, пропитанной дымом и напряжённостью, и эта редкая радость… Затем воспоминания наслаивались, словно лезвия — острые слова и ледяные противостояния, бесчисленные ссоры и изматывающие разрывы.

В прихожей раздался чистый металлический звон — это ключи упали на полку у входа. Этот звук официально ознаменовал односторонний отказ Лу Тина от всех прав на контроль над жизнью Тинъюя. Альфа из неё вышел.

Тань Сюй сидел за рулём и видел, как Лу Тин открыл дверь и сел на заднее сиденье. Тот на мгновение опёрся подбородком на руку, но тут же опустил её, а кончики пальцев мужчины едва заметно дрожали. Лу Тин сидел, повернувшись к окну, и не отрывал от него взгляда.

Через зеркало заднего вида Тань Сюй видел, как глаза альфы покраснели, хотя тот изо всех сил старался сохранить невозмутимое выражение лица и последние остатки самообладания.

Тань Сюй тяжело вздохнул:

— Жаль уезжать?

Кадык Лу Тина дёрнулся. Прошло несколько секунд, прежде чем из самой глубины его горла вырвалось слово, пропитанное гнусавостью:

— …Ерунда.

Тинъюй стоял на месте и слушал, как звук автомобильного двигателя постепенно удаляется, пока наконец не затих совсем в конце улицы.

В прихожей остался только он один, окружённый мёртвой тишиной. Медленно опустив голову, омега уставился на одинокую связку ключей, лежавшую на полке в прихожей.

Металл слабо поблёскивал в холодном свете, лившемся из окна. Мужчина протянул руку, и когда кончики пальцев коснулись холодных ключей, он взял и сжал их в ладони.

Ключи были лёгкими, но в то же время такими тяжёлыми, что удержать их казалось невозможным.

Так, сжимая ключи в руке, Тинъюй долго стоял в гостиной, ставшей такой пустой, что эхом отзывалось биение его собственного сердца, а затем, словно у него из-под ног выбили всю почву, медленно опустился на корточки и сжался в комок.

Плечи омеги начали мелко и прерывисто дёргаться, он не издал ни звука, только горячие слёзы беззвучно текли из его глаз, капля за каплей падая на сжатую в кулак руку с ключами, разбрызгивались и мгновенно остывали.

Зубцы ключей впивались в нежную кожу ладони, причиняя острую боль, а в опустевшей груди вновь и вновь звучал неуверенный внутренний голос.

Тинъюй…

Скажи…

Неужели в этот раз ты действительно свободен?

***

В день отъезда госпожи Лу Тинъюй пришёл проводить её на вокзал. Пространство зала было заполнено людьми, а под сводами эхом раскатывались неразборчивые объявления из громкоговорителей.

Госпожа Лу, не скрывая своей привязанности и грусти, крепко сжала руку Тинъюя, а другой рукой нежно прикоснулась к его щеке.

— Возвращайся как только захочется, хороший мальчик, — сказала женщина, — И не задумывайся ни о каком статусе. Для нас ты всегда останешься семьёй.

Тинъюй молча кивнул, чувствуя, как у него встаёт в горле ком.

Видя, что глаза омеги покраснели, госпожа Лу ласково смахнула пальцем слезинку и продолжила ещё более мягким тоном:

— Бабушка дома тоже постоянно о тебе вспоминает, то и дело говорит: «Ах, Сяоин… то есть Тинъюй, как он там поживает?» На сердце у старушки неспокойно, всё о тебе тревожится.

Воздух был напоён той особой грустью, что всегда витает при расставаниях.

— Я постараюсь навестить бабушку при первой же возможности, — тихо пообещал Тинъюй.

Госпожа Лу, уезжая, явно не могла отогнать от себя лёгкое беспокойство. Она снова сжала руку омеги и уже полушутя-полусерьёзно заметила:

— Постарайся приехать поскорее, бабушка уже в годах, она очень ждёт. А если… если сейчас ты понимаешь, что не получается у тебя ничего с этим Лу Тином… — женщина сделала театральную паузу, готовясь огорошить всех своим предложением. — Может, вам вообще стоит стать назваными братьями? Будешь ему младшим братом, а мы всё равно одной семьёй останемся!

Тинъюй опешил от такого неожиданного предложения, его глаза слегка расширились.

— …А?

Лу Тин, который до этого момента неподвижно стоял у колонны, мгновенно вспыхнул, сгорая от стыда и негодования.

— Мама! Что ты вообще несёшь?! — резко выдохнул он.

Госпожа Лу бросила на сына сердитый взгляд, всем видом показывая, что виной всему его собственная нерасторопность. Тинъюй, собравшись с мыслями, с лёгкой улыбкой сменил тему.

— Мама, когда будешь на месте, не могла бы ты передать госпоже Мэн, что у меня всё хорошо? Раньше… не было возможности.

Этим моментом воспользовался Лу И, до того стоявший в стороне. Он подошёл и вложил в ладонь Тинъюя визитку со своими контактами.

— Если в будущем возникнут трудности, — сказал мужчина, — обращайся ко мне без колебаний в любое время.

Наблюдая за этой сценой издалека, Лу Тин сначала фыркнул, потом упёр руки в боки и принялся расхаживать взад-вперёд, словно большая собака, у которой отобрали любимую кость, но она не в силах выплеснуть свою ярость.

Когда госпожа Лу и её спутники, наконец, уехали, Тинъюй ещё некоторое время оставался на месте. Внезапно наступившая тишина погрузила его в лёгкое оцепенение.

Лу Тин подошёл ближе и предложил, стараясь, чтобы его голос звучал как можно обыденнее:

— Давай я тебя провожу. Сегодня я как раз на машине.

Тинъюй поднял глаза, ненадолго задержав взгляд на лице альфы, и спросил:

— Как... твои раны?

Их вежливая, с оттенком отстранённости беседа в тот момент делала их похожими на бывших супругов, которые спустя много лет после развода наконец-то смогли преодолеть былые обиды и теперь общаются спокойно, как старые друзья.

Лу Тин ответил уклончиво:

— Практически… практически зажили. Думаю, через несколько дней уже смогу вернуться к службе.

Тинъюй кивнул:

— Это хорошо.

Воцарилась тишина. Альфа отчаянно пытался найти хоть какую-то тему для разговора, чтобы прервать неловкое молчание, но ничего подходящего в голову не приходило.

Неожиданно Тинъюй сам нарушил паузу:

— У тебя сегодня… другие дела запланированы?

К тому времени все уцелевшие члены банды «Ядовитый паук» были уже обезврежены.

Ключ, который Тинъюй передал тогда, оказался ключом от ремонтной мастерской.

Именно этим ключом, неожиданно вернувшимся к нему, Тинъюй и отпер дверь давно заброшенной мастерской на углу улицы. Дверь со скрипом отворилась, и солнечный свет, хлынув внутрь, высветил мириады пылинок, кружащихся в воздухе.

Лу Тин последовал за омегой внутрь и огляделся. Повсюду были разбросаны инструменты и детали, создавая ощущение некоторого беспорядка, но в то же время здесь царила особая, застывшая во времени атмосфера покоя.

Тинъюй протянул руку и кончиками пальцев коснулся покрытого ржавчиной инструмента на полке, а в его глазах на мгновение отразилась отстранённость.

— С восьми лет я работал здесь помощником у хозяина, — сказал мужчина. — У него был скверный характер, он вечно ворчал и ругался, но при этом дал приют и работу многим беспризорным детям, включая меня. И он никогда не ущемлял меня из-за того, что я омега.

Затем Тинъюй привёл Лу Тина на окраину городка, на поле, засаженное подсолнухами. Сезон цветения подходил к концу, поэтому большинство тяжёлых головок уже склонились к земле, но под лучами заходящего солнца золотистые соцветия по-прежнему выглядели величественно и излучали тепло.

— Раньше мы с сестрой жили здесь неподалёку, — сказал Тинъюй совершенно спокойным голосом, глядя на поле, — Цзиюй всегда мечтала о доме, вокруг которого росли бы подсолнухи.

Омега повернулся к Лу Тину.

— Ты же всегда считал себя виноватым передо мной и перед ней?

Лу Тина судорожно сглотнул, и молча, но очень выразительно кивнул.

— Тогда попроси у неё прощения, — произнёс Тинъюй.

Лу Тин смотрел на молчаливое поле подсолнухов перед собой. Ему уже давно было известно, что Тинъюй тайно помогал одной девочке — хрупкому, но невероятно стойкому ребёнку, который, несмотря на всё, прожил довольно долго. В то время альфа не придал этому особого значения, списав всё на обычное проявление доброты со стороны Тинъюя, а позже произошло то самое событие, и девочка по имени Цзиюй так и не смогла увидеть своего брата в последний раз.

Лу Тин испытывал искреннее и глубокое сожаление — тяжёлое, давящее чувство вины, которое невозможно было искоренить. В тот момент, ослеплённый ревностью и всепоглощающим желанием обладать, он совершил непоправимую ошибку.

Мужчина глубоко вдохнул, повернулся к подсолнуховому полю, которое когда-то хранило мечты этой девочки, наклонился и совершил низкий, почтительный поклон, а затем, к полному изумлению Тинъюя, неожиданно опустился на колени и торжественно склонился до земли, коснувшись её лбом.

— Прости меня, Цзиюй, — сказал альфа. — Только, пожалуйста, не вини брата за то, что он не смог прийти к тебе тогда… Он самый лучший брат, которого я когда-либо видел.

Обратная дорога прошла в полном молчании.

Дойдя до перекрёстка, где их пути должны были разойтись, Тинъюй остановился и неожиданно обратился к Лу Тину:

— Ты же понимаешь, Лу Тин, что на это уйдёт очень и очень много времени.

Под словом «это» омега подразумевал прощение, восстановление утраченного доверия и возможность тому растоптанному когда-то чувству заново прорасти сквозь мёртвую почву.

Лу Тин кивнул:

— Я понимаю.

Тинъюй продолжил:

— И за это время я вполне могу… полюбить кого-то другого. Я всегда очень хотел ребёнка, потому что постоянно ловил себя на мысли: а вдруг… вдруг это вернётся наша Цзиюй?

При упоминании ребёнка плечи Лу Тина едва заметно поникли, его уверенность в себе пошатнулась ещё сильнее, а голос стал тише:

— …Я знаю.

Тинъюй смотрел на него и сказал:

— Лу Тин, по натуре ты не злой. Ты очень сильный, и в будущем… продолжай становиться ещё лучше.

Альфа снова кивнул и коротко ответил:

— Хорошо.

Казалось, мужчина больше не мог найти других слов, кроме как соглашаться со всем, что говорил Тинъюй. Омега в последний раз взглянул на него и сказал:

— Я пошёл.

Лу Тин замер на месте, будто вкопанный, а его взгляд неотрывно следил за удаляющейся спиной Тинъюя. Когда тот уже почти скрылся из виду, альфа всё же не выдержал — он сделал несколько шагов вперёд, и в его голосе послышались плохо скрываемые торопливость и смущение:

— Позволь… позволь мне всё же проводить тебя. Пусть сейчас здесь стало гораздо спокойнее, я… я всё равно беспокоюсь.

Двое мужчин зашагали друг за другом в сгущающихся сумерках, а удлиняющиеся тени от заходящего солнца сплетались за ними, создавая картину, похожую на кадр из старого кино — картину, полную пока ещё неизведанных возможностей.