Лу Тин, как и ожидалось, через несколько дней явился с обвинениями, говоря о Сун Чэне ледяным тоном. В руках у альфы был какой-то прибор, который он, не слушая возражений, надел на запястье Тинъюя. Прибор слегка завибрировал, возникло согревающее покалывание — похоже, это было какое-то реабилитационное устройство.

Тинъюй не стал уклоняться, напротив, проявил необычайную откровенность:

— Я планировал выйти за него замуж. Он говорил, что не против моей метки, и хорошо ко мне относился. Я сказал ему, что, возможно, не могу забеременеть… Он утешал меня, говорил, что потом мы можем усыновить ребёнка.

Эта откровенность сдавила грудь Лу Тина.

Было очевидно, что омега уже в мельчайших деталях распланировал с тем альфой будущее.

— Значит, — голос Лу Тина понизился, словно он подавлял какую-то эмоцию, — моё появление разрушило твои планы, да?

Тинъюй опустил ресницы, его голос был тихим, но чётким:

— Да.

На душе у альфы стало тяжело, но когда он услышал, как Тинъюй спокойно произнёс слова «не могу забеременеть», его охватило острое чувство вины.

Тинъюй действительно отпустил его и шаг за шагом двигался в будущее без него. Если бы Лу Тин не нашёл его или опоздал бы ещё на некоторое время, неужели этот человек вышел бы замуж за другого, создал бы семью и даже завёл бы ребёнка, пусть и приёмного?

Лу Тин боялся даже думать об этом.

— Что в том альфе хорошего? — его голос стал мрачным, с неудержимым раздражением. — Должность такая низкая, что он может тебе дать?

Тинъюй опустил глаза, его тон был спокойным:

— Мне не нужно, чтобы он что-то мне давал. У меня изначально… не было особых желаний.

Лу Тин с досадой отвернулся, сквозь зубы процедив:

— Я считаю, он тебе не пара.

[прим: в этой новелле я очень долго пыталась сдерживаться и почти не писала эмоциональных примечаний, но это была последняя капля, так что вы меня извините, девочки.

Это просто дно, мать его. Ты кто такой, чтобы сейчас рассуждать о подходящих партиях для бывшего мужа? Даже наличие твоих собственных чувств не позволяет тебе нести подобную хрень! Вспомни своего омегу-инструмента, которого ты использовал для психологических манипуляций, и реакцию твоего супруга на него и бери с него пример, страдай и кусай локти молча или же сделай всё, чтобы доказать, что ты в тысячу раз лучше, а не языком ляпай. Ведёт себя так, словно не было тех несчастных четырёх лет отвратительного брака и разлуки в три года. Нашёл и теперь можно снова превращаться в контролирующего засранца? Какой же раздражающий, аааа!!]

— Это я ему не пара. — Тинъюй поднял голову и спокойно посмотрел на него. — Он хороший. Лу Тин, это мой мир, здесь не так много выбора, подходит — и хорошо.

— А я тогда что?

Тинъюй помолчал, его голос прозвучал тихо, словно вздох:

— Ты же знаешь… ты был для меня выбором при отсутствии выбора.

Вот так «при отсутствии выбора».

Те четыре года, что Лу Тин провёл с Тинъюем, в сумме не вызывали у него такого чувства унижения, как эти четыре дня. Он поднял голову, пристально глядя на омегу.

— Ты говорил Лу И, что хочешь вернуться в свой мир. Мне было интересно… чем твой мир отличается от моего, поэтому я пришёл, — его голос охрип, — жил в твоём мире три года, и я всё равно считаю, что этот человек тебе не пара.

Тинъюй слушал, а сам думал: если он так хорош, почему же Лу Тин раньше не хотел его любить?

***

Из-за появления Сун Чэня Лу Тин решил немедленно увезти Тинъюя. На этой базе не хватало ресурсов, здесь невозможно было жить хорошо. В предыдущие дни Лу Тин, даже чтобы обнять омегу, делал вид, что спрашивает разрешения, но в этом вопросе он явно больше не мог сдерживаться.

Фэн Маю было поручено помочь Тинъюю собрать вещи, коих у него было мало: несколько выцветшей от стирки одежды, кое-какие предметы первой необходимости — всё быстро упаковали. Фэн Май почтительно произнёс: «Невестка», но Тинъюй слегка нахмурился и тихо сказал:

— Не нужно меня так называть.

Фэн Май опешил, ведь это Лу Тин велел ему так обращаться к этому человеку. По логике, омега Лу Тина должен был оставаться в столице, живя в почёте и роскоши как бывший супруг экс-генерала, как же он оказался в таком захолустье, как район Е, в такой простой одежде? Но мужчина не смел лишний раз спрашивать, он ясно видел, что их начальник пытается растопить лёд теплом, но всё напрасно.

На каждое слово Лу Тина тот омега реагировал вяло, внешне мягкий и покорный, но на деле отстранённый, словно скованный слоем льда. Что бы Лу Тин ни говорил, он не перечил, но, казалось, слова не доходили до его сердца.

В день их отъезда небо было хмурым, моросил дождь. Альфа раскрыл чёрный зонт, большую часть склонив в сторону Тинъюя, усадил его в машину, затем обошёл и сел рядом с ним.

Тинъюй всё время сидел, повернувшись к окну, его взгляд был рассеянным, словно он смотрел на дождь, но ничего не видел.

Фэн Май только завёл машину, мотор ещё не работал ровно, как вдруг сбоку выскочила фигура и преградила путь — это был Сун Чэнь.

Фэн Май тихо выругался. Лицо Лу Тина потемнело, не говоря ни слова, он распахнул дверь и вышел.

За пеленой дождя двое стояли друг против друга, неизвестно, что сказал Лу Тин, но Сун Чэнь внезапно бросился на него с кулаками. Лу Тин никогда не был тем, кто стерпит обиду, поэтому тут же отвёл удар рукой, и в мгновение ока двое сцепились в драке, грязь с брызгами заляпала брюки.

Фэн Май уже собирался выйти и разнять их, как вдруг задняя дверь распахнулась. Тинъюй стремительно выскочил под дождь и, не глядя на Лу Тина, присел, чтобы помочь подняться упавшему на землю Сун Чэню, проверяя его лицо на наличие ран.

Затем омега поднял голову и прямо посмотрел на Лу Тина — в его глазах не было ни беспокойства, ни паники, лишь явный, ледяной укор.

Лу Тин не мог и представить, что однажды Тинъюй посмотрит на него именно так — с таким выражением. Прежде, когда омега смотрел на него, во взгляде читалась то мягкая покорность, то безмолвное разочарование, но никогда — эта леденящая, почти отстранённая ненависть, что была в нём сейчас.

Взгляд Тинъюя скользнул по распухшему лицу Сун Чэня, губы чуть дрогнули, будто он хотел спросить, больно ли тому, но не успел омега и слова произнести, как Лу Тин резко притянул его к себе, а затем прозвучал голос альфы:

— Возвращайся в машину.

Тинъюй молча повернулся и направился к автомобилю.

Сун Чэнь, с трудом поднявшись, крикнул, и его голос потонул в шуме дождя:

— Тинъюй! Не уходи с ним… Мы же договорились! Подожди, мы…

Лу Тин оглянулся, бросив на него взгляд, полный такого презрения, будто тот был уже мёртв.

— Никакого «мы» не будет. Он мой омега. Если ты хоть немного умён, больше не появляйся перед моими глазами.

Сун Чэнь так и остался стоять на месте, провожая взглядом удаляющуюся спину Лу Тина. Его пальцы впились в ладони так сильно, что костяшки побелели.

В машине альфа набросил на плечи Тинъюя сухую куртку. За окном силуэт Сун Чэня всё ещё застыл в сплошной стене дождя, ливень усиливался, почти скрывая его из виду.

— Поехали, — приказал Лу Тин Фэн Маю.

В салоне воцарилась гробовая тишина.

Внезапно Лу Тин сжал ледяную руку Тинъюя — так сильно, что его собственные пальцы побелели. — Твоя реакция… действительно ранит.

Омега не ответил и не отнял руку, тогда мужчина приблизился, кончиками пальцев коснулся его влажной холодной щеки и прошептал почти беззвучно:

— Я знаю, всё это... я должен вытерпеть. Я всё вытерплю.

Когда Лу Тин вернулся в главный штаб Района Е, стояла уже глубокая осень. Будучи выходцем из столицы, альфа действовал жёстко и решительно, и за несколько лет приобрёл военные заслуги, недосягаемые для других. Новость о том, что он привёз с собой омегу, мгновенно разнеслась по всем уровням, как и известие о его переезде в более уединённое жилище.

Вскоре после его возвращения Сюй Янь навестил его и с усмешкой поинтересовался: 

— Где ты подцепил омегу в любовники?

Лу Тин даже головы не поднял, его взгляд всё ещё был сосредоточен на разведывательном отчёте в руках, а затем мужчина равнодушно бросил:

— Это мой муж. Выбрось из головы этот бред про любовников.

Сюй Янь остолбенел. Он не был знаком с прошлым этого столичного гостя, лишь смутно слышал, что тот был тем ещё жестоким человеком, способным разорить даже семью тестя.

— Как… это твой муж? Но разве ты не…

Лу Тину не хотелось ничего объяснять. В последнее время он даже в штабе задерживался неохотно. Его подчинённые заметили перемену — их начальника словно подменили: привычная свирепость в глазах исчезла, он реже ругался, а порой на его лице даже появлялась улыбка.

Кроме случаев личного руководства операциями, Лу Тин посвящал остальное время тренировкам подчинённых. Казалось, в нём бил неиссякаемый источник энергии — с почти яростным упорством, с маниакальным упрямством альфа выкорчёвывал укоренившуюся преступность в Районе Е.

— Я домой, — Лу Тин поднялся, поправляя куртку. — В последнее время сопровождаю мужа. Беспокоить только в чрезвычайной ситуации.

Сюй Янь скривился:

— Эти прихвостни «Ядовитого паука» — прямо как кролики, норы по всему району. В этот раз опять ушли, не знаю, в какой дыре опять затаились… Вряд ли в ближайшее время осмелятся на вылазку.

«Ядовитый паук» был известной чумой Района Е.

Они брались за любую грязную работу — стоило лишь заплатить. Убийства, поджоги — для них не было запретов. Не так давно Лу Тин разгромил один из их притонов, лично застрелив того, кого называли «вторым лицом», после чего остатки банды мгновенно разбежались, но эти мерзкие люди, словно тараканы, периодически выползали, чтобы устроить очередной переполох.

Выслушав это, Лу Тин лишь усмехнулся и небрежно присел на край стола: 

— А я ещё должен сказать им спасибо. Если бы не эта шваль, на поиски моего мужа ушло бы куда больше времени.

Опоздай он чуть на дольше — и Тинъюй, вполне возможно, оказался бы с тем Сун Чэнем.

Его муж, человек такой чистоты и непорочности, — разве мог тот хлюпик Сун Чэнь быть достойным его?

Сюй Янь приподнял бровь и с насмешливым видом произнёс:

— Как-нибудь надо повидать невестку. Любопытно, что за человек способен так тебя зацепить.

Лу Тин даже головы не поднял, язвительно бросив:

— Не твой муж, с чего бы тебе его видеть?

Сюй Янь мысленно закатил глаза. Ему просто хотелось посмотреть, что за человек способен вынести скверный характер Лу Тина. 

***

Вернувшись в новый дом, альфа по привычке несколько раз окликнул «мужа», но в ответ — тишина. Он распахнул дверь в комнату Тинъюя — та была пуста, кровать аккуратно застелена, но ни души. Сердце Лу Тина сжалось, он поспешно обыскал все комнаты и, в конце концов, вернулся обратно.

Вещи были на месте, поэтому Лу Тин с облегчением выдохнул. Особенно та игрушка-подсолнух, которую Тинъюй берёг как зеницу ока, — по-прежнему лежала у изголовья. Обычно Тинъюй даже не позволял ему к ней прикасаться.

Это доказывало: тот не сбежал.

Лу Тин замер на месте.

Он сел в гостиной на диван. Хотел послать людей на поиски, но боялся поднимать шум. Куда именно отправился Тинъюй, он не имел ни малейшего понятия.

Неделя.

Не больше пяти фраз в день, отстранённый тон, уклончивые движения. Даже мимолётное прикосновение заставляло омегу инстинктивно отстраняться.

Лу Тин отдавал себе отчёт, что они не останутся в Районе Е навсегда. Следовало бы отправить Тинъюя обратно в столицу — место куда более безопасное и подходящее, но стоило ему лишь представить, что он не увидит омегу несколько дней подряд, как сердце сжималось от щемящей тоски. Невыносимо было отпускать. Они и так провели в разлуке достаточно долго, впереди ещё много времени, так что Лу Тин мог лишь твердить себе: не торопись.

Как раз, когда альфа собрался выходить, он увидел, как Тинъюй вошёл в дом с бумажным пакетом в руках, и они столкнулись в прихожей. Тинъюй, явно не ожидавший застать его дома, на мгновение застыл, затем опустил голову, переобулся и бесшумно положил ключи на полку.

Лу Тин привычным движением принял у него пакет — тот оказался тяжёлым.

— Где ты был? — альфа слегка нахмурился. — Если что-то нужно, просто распорядись подчинёнными. Не надо тебе самому ходить.

Кончики его пальцев случайно коснулись тыльной стороны руки Тинъюя.

— Рука не болит? — тут же спросил мужчина. — Зачем таскаешь такие тяжести?

Тинъюй отчётливо замечал перемены в Лу Тине. Альфа теперь, казалось, не мог на него наглядеться — его взгляд постоянно к нему прилипал, он чрезмерно опекал его, боясь, как бы тот не устал или не ушибся. Терпеливо массировал его ноющие запястья, нанял врача для тщательного восстановления его здоровья, каждый день рано возвращался домой, чтобы быть рядом, часто выводил его на прогулки, покупал разные забавные безделушки и вручал ему.

Даже когда Тинъюй полностью игнорировал его, Лу Тин никогда не сердился, а лишь приближался и тихо, обиженно говорил:

— Ну обрати же на меня внимание… Умоляю.

В такие моменты Тинъюй всегда неестественно отворачивался, а Лу Тин тут же отступал, прекращая приставать.

Порой омеге даже начинало казаться, что Лу Тин действительно стал другим — не тем, что раньше, но вернуться к прошлому они уже не могли.

Однажды Лу Тин даже осторожно предложил: если Тинъюй действительно хочет ребёнка, они могут усыновить.

— Ты хочешь мальчика или девочку? — голос Лу Тина был очень тихим. — Ты обязательно станешь прекрасным отцом. [прим: по больному, с*ка...]

Услышав это, Тинъюй тут же нахмурился, и его тон стал ледяным:

— Не нужно.

С этими словами он развернулся, вошёл в комнату и закрыл дверь, а Лу Тин застыл на месте, на его лице мелькнула досада — он снова сказал что-то не то.

Альфа отчётливо понимал: ребёнок всегда оставался больным местом в сердце Тинъюя.

Иногда во время прогулок взгляд омеги невольно задерживался на резвящихся детях на несколько мгновений дольше. Лу Тин действительно жалел. Не следовало ему тогда так решительно отказываться от ребёнка, будь у них собственный ребёнок — Тинъюй, по крайней мере, не ушёл бы от него так легко.

[прим: ну… честно говоря, до момента их встречи все страдания и переживания альфы принимались мной близко к сердцу,
прямо сквозь текст, в каждой строке я могла прочувствовать всю эту боль,
осознание чувств и неправоты было действительно для него мучительным, но вот такие мысли вызывают только повышенную тревожность. Я всегда была приверженцем того, что если мысли так и остались мыслями в голове, то судить за них героя нельзя. В конце концов, у кого в голове не бывает всяких разных мыслей? Но здесь я не могу отделаться от размышлений о том, что весь образ страдающего и осознающего неправоту человека буквально рушится, словно карточный домик и его настоящая сущность, до этого момента спящая, снова рвётся наружу. Стандартное
чувство собственничества, приправленное одержимостью, поиск способов привязать, эгоизм, получение лучшего для себя исхода не взирая на эмоции и желание другого человека. Я не знаю… Лу Тин ещё не готов считаться с мнением Тинъюя, он заботится о нём, да, даже если мы опустим, что омега об этом не просил, но он заботится так, как хочет сам, делает только то, что ему самому кажется правильным. Всё это выглядит примерно так: я хочу его вернуть, потому что чувствую себя паршиво, а что он там чувствует - мне глубоко наплевать. Не то это искупление, которое хотелось бы видеть лично мне, ой не то…]

Даже Сун Чэнь находился в лучшем положении.

Порой Лу Тину казалось: даже если бы Тинъюй злился на него, кричал, шумел, швырял вещи — всё было бы лучше, чем сейчас, чем эта ледяная отстранённость, этот холод, который не разбить, этот взгляд, что не удостаивает его вниманием.

Он постепенно начал понимать: это, вероятно, и есть возмездие.

Столько лет он пренебрегал Тинъюем, и теперь, когда тот платит ему той же монетой, это вполне заслуженно. Окажись у него тогда чуть больше терпения, будь он чуть добрее — и, возможно, Тинъюй рассказал бы ему всё, вместо того чтобы бояться, отдаляться, доверять посторонним и не полагаться на него ни в чём.

Он действительно был ужасным мужем.