QED 

Американский центр CSIS*, внесенный в РФ в реестр нежелательных организаций, опубликовал доклад «Глобальная оценка террористической угрозы 2026 года». На мой взгляд, интересно, как оценки, которые приводят эксперты, соотносятся с новой контртеррористической стратегией Белого дома 2026-го, опубликованной недавно и вызвавшей шквал критики как за вольный стиль подачи, так и за содержание.

Доклад предсказуемо фиксирует переход от относительно «иерархической» модели угроз к более фрагментированной и непредсказуемой среде. Прежняя логика «лидерство — финансирование — структура» работает хуже: часть наиболее опасных инцидентов исходит от низкоорганизованных акторов с высокой мотивацией, а не от централизованных ячеек.

Во внутреннем контуре США всплеск насилия в 2025-м был обусловлен не столько ростом общей радикализации, сколько реакцией на конкретные политические раздражители, прежде всего миграционную повестку и вопрос легитимности власти. Партийный экстремизм устойчив, поскольку даже отдельные попытки убийств или нападения на дома чиновников дают непропорционально сильный эффект (смена поведения элит, усиление охраны и ответная эскалация).

Наиболее заметный тренд — смещение угрозы к атакам одиночек и малых групп, особенно против миграционных, полицейских и политических целей. Джихадистская угроза остается редкой, но в случае успеха такие эпизоды дают непропорционально высокую летальность.

На Ближнем Востоке основными источниками риска остаются Иран, «ось сопротивления», ИГ* и «Аль-Каида»*, но их профиль стал более региональным, чем глобально-экспортным. Они слабее на уровне директивного управления, но сохраняют значимость через пропаганду, онлайн-рекрутинг и вдохновение одиночек. Их влияние измеряется не территорией и не численностью боевиков, а способностью генерировать удаленную мобилизацию и подталкивать к атакам без прямого контакта.

ХАМАС и «Хезболла» серьезно ослаблены, но их нынешняя роль сводится к региональному принуждению, асимметричному давлению и срыву стабильности. Хуситы действуют как квазигосударственный вооруженный актор с угрозой для судоходства и Израиля, а Иран сохраняет высокий потенциал для асимметричных действий на фоне войны 2026 года. В итоге региональная нестабильность, особенно в Сирии, Йемене и Ливане, создает для террористических групп пространство для восстановления и адаптации.

Несмотря на акцент на посредничестве, который делают МИД Турции и нацразведка (MIT) в своей деятельности, в последних конфликтах роль эффективного медиатора Анкаре удается играть с трудом. 

В случае с украинским конфликтом турецкие власти при Трампе смогли снова предоставить площадку для переговоров (хотя российская сторона уже со скепсисом на тот момент рассматривала турецкое маневрирование), и то – с не совсем убедительным результатом, поскольку основной канал коммуникации, судя по всему, строится на основе челночной дипломатии. 

В случае с Ираном турецкие дипломатические усилия были сразу отвергнуты: ни одна из сторон конфликта не заинтересовалась ни турецким посредничеством, ни Стамбулом как переговорной площадкой, хотя там вполне мог быть организован диалог и с участием монархий Залива.

Посреднические усилия можно было бы назвать сугубо имиджевой историей, однако в случае с Турцией эта деятельность носит другой характер. А именно – посредничество маскирует тот или иной крен Анкары, которая она допускает в своем маневрировании. Так, на саммите в Эр-Рияде арабские государства резко осудили Иран за атаки на их инфраструктуру, и турецкой стороне в лице Хакана Фидана ничего не оставалось делать, как одобрить итоговую декларацию, хотя Анкаре и Исламабаду удалось смягчить некоторые формулировки. Как верно отмечает журналист Раджип Сойлу, разрыв между позицией Анкары и ее партнеров по региону увеличивается. 

Как раз посредничество могло бы удержать расширение разделительных линий, но роль брокера в случае с Анкарой играть становится все тяжелее. Правда, Пакистан как союзник по неформальному блоку между Турцией и Саудовской Аравией все-таки сглаживает углы.