Прошло три дня. Больше половины заключённых в темнице отпустили — то были слуги, повара, конюхи и прочие люди, которые не участвовали в измене. Просто в один день их хозяева сменились другими, и они были вынуждены служить.

Некоторые из них рассказали о том, что обсуждали изменники, какие строили планы.

Главным зачинщиком был некий лорд Шон Эско. Именно он и его сообщники тайно узурпировали трон, чтобы в один вечер вонзить нож в спины моих родителей. А затем уже самому Шону вонзили нож в спину. Как и сказала тогда Сифра.

Либо ты, либо тебя.

Отец Нестора, Дэзент Инсард, финансировал взятки, платил наёмникам. Именно он передал приказ, в результате которого Нестор чуть не расстался с жизнью. Как выяснилось, малая часть узурпаторов призвала и говорила с Сифрой.

По словам самого Дэзента, демоница сказала, что в Дархоне, в определённое время, на определённой улице наёмники встретят двоих — маленькую девочку, меня, и свирепого мужчину. Но она не называла имён.

Я не понимала, как к этому относиться. Сифра делает что-то ужасное, и почему-то я начинаю чувствовать себя виноватой за то, что жива. Вдруг демоница своими действиями и уловками сохраняет мне жизнь, чтобы исполнить свои страшные мечты?

Во всяком случае, меня переполнили неизвестные мне эмоции, когда я узнала, что Дэзент даже не подозревал, что отдаёт приказ фактически убить своего сына, помимо меня. И теперь мне стала понятна его ярость, когда я призналась о личности моего спасителя. Его сын спас меня от его ужасных деяний. Нарушил планы. И теперь он будет лишён титулов и казнён. Кажется, именно такой приказ бабушка и отдала бы. Я не видела, не хотела замечать другого приговора. Только смерть.

Надеюсь, Нестор не рассердится. Или рассердится? Он же всё равно сын своего отца. Но отец дал приказ умертвить нас, даже если не знал, кто мы. Всё равно смерть.

Как оказалось, моих родителей похоронили как надо, в гробнице под дворцом. Узурпаторы заявили, что кто-то проник во дворец и убил моих маму и папу, а после выкрал и меня. И потому до лучших времён вынуждены принять правление на себя. Но некоторые из них во время допроса верили в то, что делали всё это ради блага страны. Они хотели перемен. Назвали моих родителей слабаками и негодными.

Узнав о том, что их тела покоятся в гробнице, я почти сразу спустилась туда вместе с бабушкой.

Я однажды уже посещала королевскую усыпальницу, но была тогда совсем маленькой, и меня лишь смущали запахи.

Сейчас запахи остались те же. Что-то резкое стояло в усыпальнице. Совсем как тогда, когда я зажмурилась и Нестор вёл меня через какое-то помещение. Выходит, я тогда шла через усыпальницу. Но теперь я отчётливо видела, как в стенах покоились люди. Я почти испугалась, но поняла, что они все как будто спят. Мёртвым сном. Бабушка сказала, что магия позволяет сохранять тела так, словно они умерли всего лишь пару часов назад.

Я вглядывалась в эти лица, в эти тела. Они все были одеты по-разному, но выглядели величественно в своих одеждах и с мечами в руках. Были тут и женщины, которые вместо меча держали пшеницу или какую-нибудь другую зерновую культуру. Большинство похороненных стояли в парах. Была заметна разница в возрасте у некоторых пар. Ещё я заметила, что порой участок стены не ограничивался парой, и подле мужчины стояло несколько женщин. Я спросила об этом, а бабушка сказала, что муж или жена вправе после смерти супруга взять себе другого.

Иногда попадались мальчики и девочки. Моего возраста. Мне стало от этого ужасно грустно. Они, наверное, так мало видели и слышали. Ведь я тоже могу умереть в таком возрасте и буду стоять здесь, вечно беречь усыпальницу. Ну, может, я умру с меньшим сожалением, чем они. Ведь я столько всего увидела!

Наконец мы пришли. Я знала, что будет. Я не была к этому готова, но всё равно спустилась сюда. Вот они, стоят. На их лицах не тени боли, которую я видела тогда. Они словно заснули, и на лицах их застыло умиротворение. Папа держал свой меч, а мама — пучок трав. Они были одеты в какую-то мешковатую одежду с золотой вышивкой.

Я не удержалась и зарыдала. Я упала на колени, оперлась на руки. Пол был холодным и пыльным. Но я не замечала этого. Я теперь ничего не замечала. Мои глаза были залиты слезами. Я услышала, что бабушка тоже плачет. Точно, ведь она потеряла своего сына. А я — папу и маму. Бабушка тоже встала на колени, положила руку на мою спину. Я бросилась в её объятия. И мы разделили общую боль. Общую потерю.

Я хотела обнять и своих родителей, но боялась. Мне показалось, что это было бы неправильно.

***

Спустя два дня я, сидя на стуле, возвышалась над толпой людей, собравшихся здесь ради казни узурпаторов. Мы разместились на каком-то каркасе, который возвышался над землёй на 4-5 метров, очевидно показывая моё положение в обществе.

Несмотря на наступившую зиму, сияло яркое солнце, которое словно насмехалось над сегодняшним событием.

Люди были в каком-то шоке, оцепенении и удивлении. За несколько месяцев их короли успели друг друга сменить по крайней мере три раза. Конечно, моя коронация назначена на завтра, но в их глазах я уже была императрицей, королевой. Люди шумели, ждали ответов. Я была готова им скоро дать их.

На площади передо мной и моими близкими подданными разместили три сооружения. Одно предназначалось для казни через повешение, второе — для отсечения головы, третье — для сожжения.

Я не участвовала в том, какую смерть заслужили какие-либо сообщники. Но бабушка пояснила, что обезглавливание было самой простой смертью для тех, кто рассказал о других участниках измены и сам признал вину. Повешение было для тех, кто либо не признал вину, либо признал, но более ничего не рассказал. А сожжение было для тех, кто призывал демоницу и вину не признавал, считая, что измена была правильным решением.

Я вспомнила те запахи, которые до ужаса напомнили жареное мясо. Мне стало нехорошо, но я взяла себя в руки. Мне нужно показать себя сильной правительницей. Я побледнела, но зажгла в себе огонь.

Наконец ввели приговорённых. Некоторые из них забились в ужасе при виде инструментов их умерщвления. Особенно был заметен животный страх перед устройством, которое сжигало, — то был какой-то медный фундамент с отверстиями в центре. Вокруг отверстия отчётливо была видна почерневшая поверхность.

Я увидела страх в глазах Дэзента. Его поставили перед этим самым устройством. Но во мне было пусто.

И всем надели короны. Только эти короны вонзались в плоть, из-за чего у всех у них был окровавлен лоб. Кажется, бабушка что-то упомянула вскользь, что раз уж они узурпаторы, то стоит это отчётливо показать.

Мне было ни хорошо, ни плохо от этого решения. Я доверяла бабушке, она наверняка вложила в это какой-то смысл, который я сейчас понять не смогу.

Я встала, даже без подбадривания бабушки. Взошла на ступеньки, чтобы меня все увидели. Прямо под нос мне поставили какое-то устройство. Бабушка сказала, что оно поможет всем услышать меня.

Я начала говорить, то и дело заикаясь или запинаясь:

— Уважаемый народ Сентры. Я ранее не была на светских приёмах, а потому большинству из вас незнакома, — мой голос резонировал с устройством, которое усиливало его в десяток раз; я оглядела толпу, ища во взглядах недовольство, — С гордостью заявляю, что я истинная наследница престола, Сорва Рэдиус.

Поднялся шум, громкий шёпот и даже говор. Люди не могли поверить, но всё же я была здесь.

— Моя коронация пройдёт завтра, но есть вещи, которые не ждут.

Я указала дрожащим пальцем на приговорённых. И уже с искренним гневом продолжила, хоть мой голос и был детским:

— Эти люди лгали вам и в свою ложь верят. Я... Я своими глазами видела, как они убили моих родителей, ваших правителей, которые когда-то поклялись служить этой стране.

Народ наблюдал за мной, жадно глотая мои слова, замолкая с каждым моим словом. Я вздохнула в сторону, потеребила ткань платья. Нельзя, чтобы люди видели мои переживания!

— Поэтому сегодня они умрут, без права на помилование, — закончила я речь тихим голосом и вернулась в кресло.

Потом на площадь вышел мужчина со свитками, развернул один и стал читать:

— Петтиль, из семьи Каппра, обвиняется в взяточничестве, а также в сговоре с целью убийства их величеств. Казнь через обезглавливание.

Обвиняемого подвели к плахе, поставили на колени. Тот принял свою неминуемую смерть с отвагой, молча, а может, он просто знал, что иная смерть была бы долгой и мучительной.

Не успел палач занести свой топор, как чтец продолжил зачитывать приговор.

Я наблюдала за всем этим. Я помнила, как тогда орк отсёк своему товарищу голову. И сейчас я смотрела, как топор вонзается в шею смертнику, отделяя голову от туловища. В животе скрутило. Я то и дело закрывала глаза, но не могла не увидеть, как из шеи льётся кровь, как глухо падает голова, одетая в острую корону.

Наверное, есть какое-то разделение, потому что казнили пока что только обезглавливанием.

Потом пошли казни через повешение.

Чтец зачитывал различные обвинения, но всегда были слова «в сговоре с целью убийства их величеств».

На этот вид казни я смотрела с большим трудом. Не было крови, но я видела муки приговорённых. Вися на петле, они пыхтели, кряхтели и дёргались, пытаясь спастись. Мне было невыносимо видеть их боль, даже если они собственными руками резали моих родителей.

Я то и дело отворачивалась или склоняла голову.

И вот пришла очередь казни через сожжение.

Дэзент Инсард, отец Нестора и один из главных изменников, оказался первым в списке. Его прямо обвинили в сговоре с тёмными силами.

Его подвели к столбу, привязали. Дэзент кричал, пытался вырваться, осознавая, что сейчас умрёт самой мучительной смертью.

Я смотрела за этим, задержав дыхание. Я дрожала. Мне было страшно. Я нервничала. Это всё было неправильно. Всё в этом мире неправильно.

Устройство включили. Из почерневших отверстий вспыхнули струи пламени. Они встали вокруг Дэзента, обнимая его, лаская его. Но ласки эти были болью, а объятия — предвестником смерти.

Бывший граф истошно завопил, плоть его стала плавиться, покрываться волдырями, слезать с тела. В конце концов, пламя добралось до горла, и вопль превратился в безмолвный крик, полный ужаса и боли. Я не могла отвернуть взгляд. Настолько я была потрясена болью, словно я буду следующей, кто встанет на этот фундамент. Мне хотелось, чтобы всё это закончилось, но я не могла вымолвить и слова. Это продолжалось долго. Очень долго. Каждая лопающаяся мышца была словно звоном на часах, когда проходила четверть суток. В нос ударил приторно-сладкий запах горящей плоти.

Народ был неравнодушен и по-разному смотрел на это. Кто-то отворачивался, кто-то молился, а кто-то вовсе ушёл, подавляя рвотные позывы.

Через минуту-две струи огня исчезли. Тело уже мёртвого Дэзента превратилось в нечто почерневшее, мышцы лопнули и покрыли его кости. А руки и ноги словно стремились согнуться, но из-за цепей это не представлялось возможным.

Меня ужасно тошнило, голова кружилась от запаха. Я тяжело дышала.

Дальше всё было как в тумане. Я была на площади, но в то же время была где-то далеко. Видела вспышки, слышала крики, но они были словно фоновым шумом.

В сознание я пришла, когда возвращалась во дворец, вместе с бабушкой и теми немногими вассалами, которые уже приехали в ожидании моей коронации. Я была растеряна и не понимала, где нахожусь. Помнила только, что всех казнили и меня куда-то повели.

— Как вы чувствуете себя, ваше величество? — спросила меня бабушка.

— Я не знаю. Я... Я. Я же была на площади, а сейчас уже тут. Не понимаю. Мне страшно, — я задрожала, сжалась, обняв себя за плечи.

Мне было страшно, потому что никогда я не слышала таких воплей, такого отчаяния. Мне было страшно, потому что в один момент мне казалось, что это я кричу.

Герцогиня положила дрожащую руку на плечо, почти шёпотом сказала:

— Вы были храбры, ваше величество. Я видела, что вам хотелось уйти, но вы, несмотря ни на что, продолжили смотреть.

— С-спасибо, — промолвила я.

В ту ночь мне снился кошмар. Кровь моя вспыхнула огнём, а Садика стала пламенем и объяла меня. Я ничего не чувствовала, но видела, как сгорает моя ночнушка, а затем и кожа. Как она покрывается волдырями и сползает. Как сгорают мои покои, а куклы, словно ожив, кричали, тоже сгорая в пламени. И за окном тоже был огонь. Весь мир был в огне.

Я проснулась, вся в поту, села. Судорожно осмотрелась. Огня не было, никто и ничто не горело. Садика почувствовала моё пробуждение и тоже проснулась, обеспокоенно спросила:

— Сорва? Тебе плохо?

— Ужасно плохо. Будто я вся в огне и... Это был лишь сон. Кошмар.

Садика прижалась ко мне и обняла, утешая:

— Да, это лишь сон. Я с тобой, всё хорошо. Всё позади.

И мы снова легли спать, прижавшись друг к другу. Только теперь мне ничего не снилось. Наверное, благодаря моей подруге, которая берегла мой сон, последний сон как принцессы. Завтра я стану императрицей. Корона не будет острой, но будет тяжёлой.

ПОНРАВИЛАСЬ ГЛАВА? Обязательно поставь "Нравится" вот здесь. Это здорово мне поможет!