солнечный пандемониум 

1.

У Шеймуса (как он попросил себя называть) были рыжие волосы и рыжевато-блондинистые усы. На нем черное пальто. В лице чистота и искренность. Полагаю, в нем зрела необходимость поговорить о том, что чувствует человек, делая то, из-за чего за ним будут охотиться, и он останется наедине на такой вот открытой равнине из фобий, и ветер смерти обдувает его лицо, и ему не хотелось бы ничего другого, чем найти на горизонте хижину мудреца, который пригласит к себе, выслушает и скажет как быть, хотя Шеймус знал, что ничего не поделать. Иногда трудно быть мужчиной и отвечать за то, что ты сделал. Ему бы хотелось, чтобы кто-нибудь вырвал его из потока ветров, но никто не обладает достаточной
властью, чтобы сделать это; и вот, случайно столкнувшись с нами, Шеймус нашел в нас отдушину, и когда мы прошлись и подоспела остальная часть конвоя, он рассказал свою историю еще раз, вглядываясь в каждое лицо, чтобы увидеть, был ли кто из нас тем мудрецом, который нужен каждому мужчине, но таких не оказалось… «Вот, видишь, это все, что я сделал в начале», — сказал он, глядя на свой буррито. «У меня был большой задний двор и там же большой сарай. Хорошее место было, чтобы скинуть чего – ну, знаешь, типа переправы. У меня был схрон. Это так вы их называете, да?»

– Ага.

– Место, где можно залечь. Место, где можно поесть, принять душ, ванну. У нас не было душевой. Зато была ванна, — он остановился на минутку, чтобы перекусить. – Я учился в Канаде, – сказал Шеймус. У него была привычка сутулить плечи. «Я получил степень и вернулся, и в первый год,
вернувшись в Ольстер, я преподавал в маленькой школе. В то время моя сестра еще жила дома. Кажется, ее семнадцатый год шел. Даже в универ не поступила еще. И вдруг заболела. В городе ввели комендантский час. Мой старик нарушил комендантский час, когда попытался отвезти ее к врачу, но его поймали на улице после наступления темноты. Задержали. Продержали две недели, и он умер от сердечного приступа. Когда мы забрали его тело, то увидели следы побоев. Это было очевидно. Ну, знаешь же, черные и синие пятна. Еще трещины на его черепе. Знаешь, в тот момент…

Он остановился. Посмотрел на свою еду. «Эм, я вырос… Все
что-то ненавидели. Ненависть — это типа - ох, бля, как вы это называете? –
образ жизни. Реально. Мы очень предвзятая нация, думаю, вы согласитесь. Если ты католик, то учишься ненавидеть протестантов, потому что тебя заставляют жить в гетто. Твои возможности на трудоустройство и любые шансы на хорошую жизнь ограничены по причине инаковерия. Тут есть и юнионисты, и либертарианцы…
Ирландия – страна фракций. Если подумать, здесь почти так же плохо, как во Франции.»

– Первый раз меня избили, когда мне было около шести лет, — сказал он. – Группа мальчиков – около пятнадцати. Они побили меня, потому что я католик. Тогда я даже не знал, что значило быть католиком. Разговаривая, он забывал есть. Его голос оставался мягким.

Маленькое эссе Делилло о мире после Ковид-19, вышедшее отдельным послесловием к Тишине.

Бейсбольный сезон. День первый. Ход, бок, фол.

Но я все смотрю из окна, в сторону от экрана ТВ, вниз на улицу. Трафик встал в тупик, бредут люди, говорят по телефону, бегун с худыми ногами идет по тротуару, красно-белые кроссовки в серый день. Вот и все, ничего особенного, но не минул прошлогодний кошмар с почти пустыми улицами, когда опасность буквально висела в воздухе.

Он совсем не закончился, даже близко, COVID-19 – властное имя.

Где работа, которой мне надо заняться? Вместо нее я стою у окна или иду по улицам среди людей в масках и без, уворачиваясь, отходя, настороженнее обычного, выискивая проемы, переходы у света, когда трафик встал, автобусы и грузовики выдыхают мнимое нетерпение, и я держу дистанцию от обедающих за придорожными стульями и спешу обратно к жизни в стенах, к окну в комнате, где я стою и смотрю.

Это вымысел, да же, экзистенциальное существование, люди наедине с собой в растягивающихся комнатах, Камю, Беккет, Бруно Шульц; только сейчас мы ищем безопасность, и если комната имеет окно c видом на прошлый год, то это зима и я смотрю на сутулящихся людей в тяжелых плащах, ускоряющих шаг как только пойдет снег, болезненный вой неотложки, cчет смертей растет каждую минуту и ученые пытаются определить источник чумы.

Крысы, летучие мыши, насекомые.

Все это окружено обыденностью, снегоуборочными машинами и старыми белыми зданиями с черными пожарными выходами вдоль улицы, покрытыми шрамами парапетами. И в легком отдалении от этих почти-многоквартирных домов, высокое темное пустующее здание с полупрозрачными окнами, всякими объектами, среди которых нет людей.

Байкеры с черными мешками, свисающими с руля. Почему я все смотрю? Затем я слышу надвигающийся шум: вот они - ревущие мотоциклы, ездоки в шлемах, тридцать, сорок, пятьдесят. Раньше я встречал их в городе в других местах, баррикады из полицейских машин, ездоки, некоторые сворачивали на параллельные улицы, и я стоял достаточно близко, чтобы разглядеть смущенные улыбки за защитными масками, люди на тротуаре застыли, как и сейчас, молодая женщина в оранжевой маске, розовой рубашке, синих шортах, почти белые ноги.