1.

У Шеймуса (как он попросил себя называть) были рыжие волосы и рыжевато-блондинистые усы. На нем черное пальто. В лице чистота и искренность. Полагаю, в нем зрела необходимость поговорить о том, что чувствует человек, делая то, из-за чего за ним будут охотиться, и он останется наедине на такой вот открытой равнине из фобий, и ветер смерти обдувает его лицо, и ему не хотелось бы ничего другого, чем найти на горизонте хижину мудреца, который пригласит к себе, выслушает и скажет как быть, хотя Шеймус знал, что ничего не поделать. Иногда трудно быть мужчиной и отвечать за то, что ты сделал. Ему бы хотелось, чтобы кто-нибудь вырвал его из потока ветров, но никто не обладает достаточной
властью, чтобы сделать это; и вот, случайно столкнувшись с нами, Шеймус нашел в нас отдушину, и когда мы прошлись и подоспела остальная часть конвоя, он рассказал свою историю еще раз, вглядываясь в каждое лицо, чтобы увидеть, был ли кто из нас тем мудрецом, который нужен каждому мужчине, но таких не оказалось… «Вот, видишь, это все, что я сделал в начале», — сказал он, глядя на свой буррито. «У меня был большой задний двор и там же большой сарай. Хорошее место было, чтобы скинуть чего – ну, знаешь, типа переправы. У меня был схрон. Это так вы их называете, да?»

– Ага.

– Место, где можно залечь. Место, где можно поесть, принять душ, ванну. У нас не было душевой. Зато была ванна, — он остановился на минутку, чтобы перекусить. – Я учился в Канаде, – сказал Шеймус. У него была привычка сутулить плечи. «Я получил степень и вернулся, и в первый год,
вернувшись в Ольстер, я преподавал в маленькой школе. В то время моя сестра еще жила дома. Кажется, ее семнадцатый год шел. Даже в универ не поступила еще. И вдруг заболела. В городе ввели комендантский час. Мой старик нарушил комендантский час, когда попытался отвезти ее к врачу, но его поймали на улице после наступления темноты. Задержали. Продержали две недели, и он умер от сердечного приступа. Когда мы забрали его тело, то увидели следы побоев. Это было очевидно. Ну, знаешь же, черные и синие пятна. Еще трещины на его черепе. Знаешь, в тот момент…

Он остановился. Посмотрел на свою еду. «Эм, я вырос… Все
что-то ненавидели. Ненависть — это типа - ох, бля, как вы это называете? –
образ жизни. Реально. Мы очень предвзятая нация, думаю, вы согласитесь. Если ты католик, то учишься ненавидеть протестантов, потому что тебя заставляют жить в гетто. Твои возможности на трудоустройство и любые шансы на хорошую жизнь ограничены по причине инаковерия. Тут есть и юнионисты, и либертарианцы…
Ирландия – страна фракций. Если подумать, здесь почти так же плохо, как во Франции.»

– Первый раз меня избили, когда мне было около шести лет, — сказал он. – Группа мальчиков – около пятнадцати. Они побили меня, потому что я католик. Тогда я даже не знал, что значило быть католиком. Разговаривая, он забывал есть. Его голос оставался мягким.

«После смерти моего старика, я поник. Видел, как моя мама спилась до смерти. Ей потребовалось два года. И в то же время я путешествовал по Индии. Видел, как гашиш распространяется по той части страны. Я тоже начал им банчить, чтобы поднять денег. Когда я был зарубежом, я узнал, что религия не особо важная штука. Неважно, ты католик или протестант. Но я чувствовал, что британцы – не из наших. Вообще. Я чувствовал, что мы – нация мужчин, которые сами могут разобраться со своими ебаными проблемами.

– Надо сказать, меня никогда не вовлекали, когда я был
помладше. Я выходил на улицу, бросал камни и следил за танками. Посылал нахуй солдат, зажигал петарды. Делал все, что мог. Я всегда пытался оставаться в стороне, но всегда оказывался вовлечен, потому что они забрали мою семью. И поэтому я чувствовал потребность участвовать, мстить. Я открыл двери своего дома. Я позволяю людям оставаться там. У нас даже оставались люди из России. Но затем однажды – кажется, примерно в то же время, когда Бобби Сэндс объявил голодовку – я услышал, что на юге выписали ордер на мой арест. Я не пошел не по
своей воле. В итоге в меня выстрелили четыре раза. Меня судили без присяжных, и я получил долгий срок за то, что так никто и не доказал, скажем так. Судебная система здесь так не работает. В то время, как мне кажется, британцы были в отчаянии. Единственного письменного доноса хватало для обвинения. Так я и познакомился с Блоком, – красные ресницы Шеймуса дернулись.

Он проживал свою жизнь в блоке «Н», наблюдая за британскими
надзирателями с их испуганными детскими лицами и дубинками. Однажды они пытали одного из его товарищей. Мужчина не хотел говорить. Тогда они показали ему видео, где насиловали его шестнадцатилетнюю дочь. Он так и не заговорил.

– Большинство предполагаемых террористов содержались в одном месте, — сказал Шеймус. – Около восьмисот человек. Я был с двадцатью тремя из тех, которым это надоело. Мы воспользовались возможностью и обрели свободу. Думаю, мне повезло немного больше, чем другим. Половину из нас схватили в первую неделю.

— Значит, побег прошел хорошо?

На его лице засияла гордость. – Прошел ли побег хорошо? Он прошел как ебаное кровавое домино. Он хищно посмотрел на диктофон. А потом
сказал:

– Как домино. Прямо как когда мы взорвали универмаг.

2.

– И что случилось, когда вы взорвали универмаг? – спросил я.

– Меня там не было, – ответил он.

– Можешь доверять ему, – сказал его знакомый из глубины кухни, но Шеймус молчал.

– Ну, – сказал я, – есть ли у вас какой-нибудь совет для тех, кто хочет взорвать универмаг?

– Не делайте этого, – сказал он. – Оно того не стоит.

3.

– Вот почему я так часто зависаю в лесах, в горах, – сказал Шеймус.
– Только я и Он.

4.

– Нам пришлось убить британского солдата, чтобы выбраться, – сказал он. – Не кого-то там, а британского солдата. Самая большая облава в истории северной Европы! Эй, они поймали шестнадцать человек, шестнадцать из
сбежавших двадцати четырех! Как только я перебрался через передние ворота, я сказал, мол мы все братья, но с этого момента давайте сами по себе! Я был из тех, что побеспокоились о себе. Они же были из тех, кто держались вместе и пытались помочь друг другу быть пойманными.

5.

После побега он добрался до Белфаста и осел на католической стороне. Время скрыло его от британцев, которым надо было калибровать свои часы
исходя из новых случаев. Затем он начал карьеру лжепутешественника. Нанялся поваром и плотником на шведском корабле. По завершению путешествия устроился на итальянское грузовое судно, а потом на голландское рыболовное судно – каждый раз под новыми именами. В итоге он попал на корабль, отправляющийся в Нью-Йорк.
Я не знаю, о чем он думал в те серые дни на сером море; возможно, о своих двух сыновьях. Они прибыли в нью-йоркскую гавань поздно ночью, проплывая мимо Нэрроуза, когда Шеймус попрощался со всеми. Все всё знали. Они устроили проводы, и все шло здорово, поскольку с Шеймусом можно было разделить и вино, и Гиннесс, и Джеймисон; но что сейчас, что потом на вечеринках я видел как он внезапно опускал взгляд на стол, скрещивал свои сильные загорелые руки на груди и тихо падал; в те моменты я замечал его покатый лоб, который казался выше, чем обычно, и морщины на уголках его бледных глаз, а на его красном, обдутым ветром, лице рыжевато-блондинистые волосы, или же седина. Именно так я
представляю его на тех проводах, когда он прощался с Европой и Ирландией, не потому что я знал об этом, а потому что его история была рассказана мужчиной с профессиональной выдержкой, обреченном на жизнь без друзей, и нам дано понять его только условно и приблизительно, думая о событиях в соответствии со своими больными представлениями о них, не учитывая запаха мусора, который скорее всего бил Шеймусу в ноздри еще со свалки на острове Фреш Киллс; и Стейтен-Айленд, наверное, возвышался и темнел слева от него, пока Нью-Йорк рос перед
глазами, открывая свою необъятность, жестокость и холодность в ухмылке его зубов-небоскребов, и тускло горел в Бруклине; и перед ним, за страстно поднятым факелом Госпожи Свободы в зелени ее лет, стояли яркие пирамиды и темные прямоугольники Манхэттена, высокие здания, чьи светящиеся точки окон обращали их в домино, доки, чей свет погружал всю округу за ними в глубокую тьму, и, конечно же, здания таможни. Коренастые небоскребы теперь стали выше и шире, проливая свою тяжесть света на гавань; и машины нескончаемо свистели вдоль прибрежного шоссе как сверкающие бусинки, и между небоскребами перед Шеймусом всплыли темные городские каньоны, куда попадали люди и выбирались совершенно иными, а порой и не выбирались вовсе. Давайте представим для художественного эффекта, что великий лайнер «Кунард» проходил здесь, возможно даже королева Елизавета II; Шеймус показал бы ему палец, но из всех лиц туристов, смотрящих из каждого люка, никто не увидел бы его; и потом луна зашла за тучу на перекур, и все выглядело почти таким же ярким, как раньше, но с ощущением давящей тяжести.
Чайки поднялись над туманом и закружились вокруг корабля пока наконец не вернулись с криками разочарования к ногам Госпожи Свободы.

Впереди, за мачтами и кранами его корабля, он увидел напоминающие бараки склады с низкими крышами, и унылые серые призмы зданий,
усеянных сотообразными окнами, словно позвонки, из которых выклевали
весь костный мозг. Американский горизонт напоминал бесконечный вал из кубов и высоких башен, ребристых и решетчатых как кости, на который каким-то образом надо залезть; всё было тесно прижато друг к другу на земле, нарастая со сложностью, которую никто не мог понять; и корабль приближался ближе, пока каждый небоскреб не превратился в стену – ребристую, высокую и огромную, а за ним стояли миллионы таких же стен. Его единственной надеждой были узкие пространства высотой в пять сотен футов между ними, куда он мог бы протиснуться, выбравшись из воды и влача свое брюхо по липкому бетону и пропитанными солью обрубками столбов электропередач с колючей проволокой; тогда ему пришлось бы красться мимо ярко освещенных фойе офисных башен, избегать таксофоны (вода все это время стекала бы с него), воодушевляясь пониманием того, что жизнь в щелях возможна если пространства щелей будут увеличиваться вместе с неумолимо растущими небоскребами…

Товарищи посоветовали ему разогнаться перед прыжком, чтобы его не затянуло в пропеллер. Он отошел назад на пятнадцать футов и побежал. Он перепрыгнул через перила; в промежуточный момент сожаления и ожидания, он, вероятно, почувствовал высоту и то, что под ним был целый мир черной воды и жёлтых огней. Он начал падать и продолжал это делать долгое время. Несомненно, он гадал, сможет ли спастись от пропеллера. Когда он наконец врезался в воду, то сразу же руками и ногами начал плыть. Он проделал трудный путь через холодную, темную и очень грязную воду. Недалеко от его левого плеча, корабль продолжал плыть уже без него. Все его имущество – одежда и две сотни американских долларов в непромокаемом кармане. Затем его буквально выбросило на тупиковую улицу. Теперь его ожидала новая жизнь, которую надо прожить без кого-либо, даже без себя.

6.

– Отлично, вот вам еще одна история, – сказал он с ухмылкой.
– Мы были в Лондоне, в месте, которое я называю хойти-тойти, что-то типа
высшего класса. Пафосный район недалеко от Сохо Парка. Мы с друзьями
немного выпили. Потом наткнулись на кафе, где несколько человек сидели за едой и смотрели на нас. Меня это задело. Я подошел к ограждению, расстегнул ширинку и помочился на еду.

7.

– Вот, что я вам скажу, – сказал лаборант по имени Оливер (не его настоящее имя), – вот почему меня выворачивало от этого. Я не работал с
живыми животными еще со времен старших классов. От этого получаешь серьезный заряд. Меня впечатлило, как недавно мы обескровили мышь. Мы выкачали из нее плазму. Обычно это делается инъекцией. Конечно, я не отрицаю, что подустал от этой мыши. Скажем, последние три ночи было реально сложно. Она продолжала биться даже когда я вколол ей инъекцию в живот! Так рад, что сегодня ее знаменательный день.

– А как лучше всего это делать?

– Чтобы убить, самый легкий способ – положить ее в мешок с CO2. Но это, скорее всего, очень болезненно для мыши, и вводит еще одну переменную – что-то может случиться с их физиологией. Вот почему лучше просто ломать им шеи.

– Вы используете позвоночный дислокатор?

– Да, карандаш.

8.

В лаборатории обычно пахло формальдегидом. В ее богатство входили стеклянные бутыли и пластиковые колбы – ее личный мир, куда ты приходил каждый день, не зная будет или не будет твой день хорошим, пока не подойдёшь к центрифуге для радиоактивных материалов, не нажмешь переключатель и не услышишь ее успокаивающее жужжание, и сразу становится ясно, что ты всегда знал из какого отверстия выходит лента Парафильм. Там находились сотни ящиков для работы, сотни полок и шкафов, и лабораторные полки, забитые молями и пробами. Каждый химикат был мускулом огромного глаза, позволяющего исследователям видеть то, чего они никогда не видели. Они знали, что их сильные реагенты позволят разрушать нежелательные клетки, подобно булыжникам закрывающим античные гробницы, где, по заверениям антропологов, трещат стены от сокровищ, которые они смогут перетащить из подземной могилы в публичную могилу какого-нибудь музея, где золото и кости постыдно лежат за ежедневно протираемым стеклом.

Я увидел в микроскоп на розоватом поле красные клетки, похожие на полупрозрачные бобы. Они выглядели как мясо; они выглядели аппетитно, но для еды их было недостаточно. Ровно как I = AMP и II = TET (как гласила надпись на стене), так и мышь должна умереть. В их книге сказано: «Замечено повышение уровня низкого pH в мышцах у лягушки и гигантском
аксоне кальмара». Они много кого умертвляли здесь. Но им нужно было умертвлять, чтобы разбираться. И это не порицание, потому что каждый из нас должен подкармливать смерть – неважно, вдыхая бактерии в смертельную ловушку пещер наших легких, где они умрут, или просто нося кожаные ботинки. В таких случаях мы убиваем не из садизма, а по касательной, чтобы достинуть результата в какой-то другой сфере, и это роднит ученого и террориста. Вот почему Оливеру было немного не по себе, когда он и его компаньон проводили последнюю подготовку, а их руки в перчатках находились в святилище бокса BioGardT© («Создавая безупречную атмосферу»). Они включили бактерицидную лампу, а за ней флюоресцентную. В боксе стояло два бутыля призматической формы, и в каждой своя красноватая жидкость. Оливер простерилизовал кончик своей пипетки над горелкой Бунзена. Затем он занялся красной жидкостью, кишащей живыми организмами, опустив и подняв пипетку.
Он взял другой бутыль, подержал его горлышко над пламенем, и налил больше красной жидкости из нее в колбу с заостренным дном, похожим на карандаш.

– Как странно, должно быть, выглядит бокс BioGard этой ночью, с одним только газовым пламенем внутри…

Он подержал кончик колбы над огнем, затем запечатал ее и поставил в стакан. Из бутыля, в котором, казалось, был кроваво-красный сироп от
кашля, его компаньон пипеткой взял немного образца в чашку Петри. Теперь мышь Оливера должна умереть. Кто-то другой тоже должен был убить другую мышь, и тот сказал: «Давайте сначала устроим им гонки!», но Оливер отказался. Он вытащил ее из клетки. Естественно, трагедия этого грызуна не похожа на ту, что случилась в универмаге, который подорвал Шеймус, и где люди кричали, падали схватившись за животы, а кровь лилась как дождь и мясо разлеталось на куски; по сути, мышь Оливера даже не пищала и не сопротивлялась, когда Оливер усадил ее
на скамейку и приложил карандаш к ее шее.

– Окей, – сказал он ей, – теперь настала твоя минута славы!

Он прижал ее шею карандашом, схватил голову и дернул вверх и назад. Послышался тихий хруст. Ее худые лапки дернулись. Затем поднялся хвост и она опорожнила кишечник.

Они отнесли ее в бокс BioGard для последующих шагов тщательного расчленения (теперь это спонтанное зарождение опровергнуто, похоже
нам необходимо распотрошить материалы в наших проектах, точно так же как революционер должен уничтожить всё, чтобы установить свой порядок). Я начал гадать, к чему этот фокус.

9.

Я не совсем уверен насчет связи между историями Шеймуса и Оливера, но у обоих руки запачканы кровью и оба ведут себя так, словно у них есть на это серьезные причины. Не будучи мышами, мы склонны думать, что Шеймус совершил более серьезное преступление, если кто-либо из них вообще совершил преступление (в любом случае, мой интерес к мертвым мышам и мертвым людям в универмаге не подлежит суждению; оставим это все судьям). Шеймус делал то, что считал правильным, тем же занимался и Оливер. Шеймус убил нескольких человек и будет думать об этом до конца жизни. Оливер убил мышь и будет думать об этом меньше пяти минут.