— Серхат… выписывай, — произнесла Бахар твёрдым, безапелляционным голосом.

Она стояла в дверях массажного кабинета, прижав руку к груди, словно пыталась удержать собственное сердце.

Серхат хотел возразить, но слова застряли у него в горле… и в этот миг словно шум вокруг стал тише… именно в этой паузе, на какое-то мгновение реальность дрогнула, растворилась…

***

Панорамные окна в пол подсвечивались гирляндой. Из динамика телефона слышались крики чаек и шум накатывающих волн. Два массажных кресла, развернутые к окнам в пол, будто шезлонги на пляже и столик между ними, на котором стояли чай с мятой, вода с лимоном и крошенным льдом, манговый сорбет и вазочка с клубникой. Из высоких стаканов торчали бумажные зонтики в виде пальм. Все это создавало картину песчаного берега.

Гульчичек в легком парео и огромной соломенной шляпе пошевелила пальцами ног, блаженно улыбнулась, поднесла клубнику ко рту. Реха в ярких шортах и расстегнутой пестрой рубашке, под которой виднелась белая повязка, бережно закрывающая послеоперационный шов, держал ее за другую руку.

— Как тебе мой сюрприз, любимая? — тихо спросил он, целуя ее пальцы, приподнял темные очки.

Гульчичек взглянула на мужа.

— То, что ты сделал, невероятно, — прошептала она со слезами на глазах, — еще чуть-чуть и твоему Ферди точно потребовалась бы помощь! — она явно не шутила.

— Я устал быть просто пациентом, дорогая, я еще и твой муж, — он еще крепче сжал ее пальцы.

— Но тебе же нельзя, у тебя швы, сердце, — напомнила она.

Реха присел, прижал ее ладонь к своей груди.

— Мое сердце бьется для тебя. И я хочу, чтобы хотя бы сейчас ты не видела во мне больного, — они смотрели друг другу в глаза, — я хочу, чтобы ты увидела во мне мужчину, своего мужа.

Гульчичек заворочалась в кресле, опустила ноги и надела яркие шлепанцы. Ее пальцы касались его груди, она понимала, что ему еще тяжело было держать осанку, но он улыбался как мальчишка.

— Завтра тебя выписывают, — прошептала она, — ты мог бы подождать.

— Нет, — Реха качнул головой, — я устал ждать, всю жизнь чего-то ждал, — он придвинулся к ней ближе, — я хочу жить здесь и сейчас, так что добро пожаловать на наш частный пляж, — торжественно провозгласил Реха шепотом. — Медовый месяц в отделении хирургии, — он подмигнул ей. — Дресс-код соблюден, любимая. Шезлонги с видом, — он замялся, — пока город, но бар открыт, а я твой спасатель!

— Спасатель со швом на груди, — пальцы Гульчичек коснулись повязки, — которому положено лежать, а не геройствовать!

— Я геройствую строго по инструкции, — усмехнулся Реха, — полчаса сидя — поцелуй, как награда. Полчаса стоя — два, — он хитро улыбнулся. — А если послушно буду дышать по схеме, так и вообще…, — он кивнул.

— Реха, — Гульчичек легонько ударила его по руке. — Тебя выгонят с моего пляжа за непристойное поведение!

— На твоем пляже главное правило — «Любить и беречь хозяйку», — мягко ответил он и подал ей стакан. — Без сахара, без кофеина, но с моими дурными намерениями.

Гульчичек сделала глоток и прикрыла глаза. Она действительно наслаждалась шумом морских волн, доносившихся из динамика телефона.

— Это вода с лимоном, — констатировала она, но прозвучало так, будто она признавалась в истинном счастье. — И пахнет летом.

— А еще сорбет, — Реха зачерпнул ложечку мороженного и поднес к ее губам, — половина порции, а я как твой кардиолог одобряю, но если другой врач не одобрит, то я готов спорить с ним на смерть, — и тут же смущенно улыбнулся своей оговорке, — или на жизнь, — добавил Реха.

Гульчичек с наслаждением проглотила манговый сорбет и поправила парео, ее пальцы коснулись узла.

— Сначала жизнь — потом разговоры, — она подмигнула ему. — Кормите меня, профессор, мне это так нравится! — призналась она.

Реха зачерпнул еще ложечку сорбета и поднес ложечку к ее губам. Он смотрел на то, как она ела с жадностью и теплотой. Тень от шляпы падала на ее лицо, и он снял ее, положил на столик.

— Я так хотел на остров, — признался он, — чтобы только ты, я и океан. Сколько бы мне все не хотели померить мое давление, пульс, я все равно буду воровать такие минуты у жизни! — он сказал это таким тоном, словно давал ей клятву.

Гульчичек сжала его пальцы, положила его ладонь на свое колено.

— Укради у жизни еще одну, — попросила она, поведя плечиком, и парео немного сползло, — завяжи мне парео по-настоящему.

Глаза Рехи расширились, в них загорелся веселый игривый огонек. Он привстал, медленно наклонился, оберегая свое тело, прислушивался к нему. Узел у него получился не с первого раза, шелк упрямился в его пальцах, не слушался… и Реха сдался, позволяя ей помочь ему. Их пальцы соприкоснулись, переплелись.

— Знаешь, — Гульчичек, едва касаясь, провела пальчиком по его запястью, — мне бы еще такой массаж… ну такой, чтобы без протокола.

— Не хочу, чтобы кто-то прикасался к тебе, — Реха мгновенно нахмурился, сжал ее ладонь крепче. — Никакие руки, только я! — категорично произнес он.

— Ревнивец! — улыбнулась она. — А если это будет женщина?

— Никто! — он склонился чуть ближе, его щека прижалась к ее, — никто не знает, как ты дышишь, когда тебе хорошо, никто, кроме меня!

Она вздохнула, едва заметно усмехнувшись. Не охотно, с трудом, отодвинувшись, они сели в кресла, откинулись, и включили режим «вибро», и оба на мгновение замолчали, слушали шум волн и крики чаек.

— Пляж с подогревом, — хихикнула Гульчичек, — за такие удобства положен чай в постель!

— Сделаем лучше, — Реха вновь опустил ноги на пол, наклонился, слегка поморщившись, и вытащил из пакета флакон с кокосовым лосьоном.

— Кто тебе помогал все это организовать? — поинтересовалась она.

— Крем от несолнечных ожогов, — отмахнулся Реха, — в условиях побережья Больницы Перан и нашей семейной жизни.

Он выдавил немного лосьона на ладонь и очень медленно, практически осторожно провел рукой по ее предплечью.

— Это не массаж, — прошептал он, и она закрыла глаза.

— Еще, — выдохнула Гульчичек, — я вся, как сушенный абрикос, — она невольно требовала продолжения.

— Неправда! Ты мое манго! Спелое, терпеливое и, — он замолчал, и она открыла глаза, посмотрела на него, — и немного наглое! — закончил Реха, глядя в ее глаза.

Они замолчали. Он выводил невидимые круги на ее коже, она касалась его повязки на груди, будто убеждала его больше не болеть. В какой-то момент пальцы Гульчичек добрались до края шва, и Реха едва заметно втянул воздух.

— Прости, — прошептала она.

— Не смей, — тут же ответил он, — мне не больно, это просто дорога, по которой я вернулся к тебе.

— Мы могли пропустить это лето, — она коснулась тыльной стороной ладони его щеки. — Но ты умудрился его вернуть нам, в этот кабинет, — она улыбнулась, — в эти кресла, ты мой любимый упрямец!

— Упрямство — этой мой план «Б», — усмехнулся Реха. — План «А» у нас сорвался — медовый месяц на острове, поэтому будет медовый месяц с видом на город в массажных креслах, и, — он сделал глубокий вздох, — когда я полностью восстановлюсь, мы поменяемся местами: море будет смотреть на нас.

Гульчичек рассмеялась, и ее смех действовал на него лучше любого обезболивающего.

— Тогда записывай, — Гульчичек отправила в рот клубнику, — каждый день по такой минуте, чтобы мы не забывали, как это — жить между капельницами.

— Каждый день, — повторил он серьёзно. — И — каждая ночь, — и тут же Реха поднял ладонь. — Спокойно! — попросил он. — Ночь — это когда ты спишь, а я сижу и слушаю твоё дыхание. Не перегружай «спасателя».

— Ты и есть моя перегрузка, — произнесла она мягким тоном, привстала и поцеловала его в висок — тут, где ещё пахнет больницей и слышится море из телефона, — пояснила она. — И ты моё облегчение.

— Зафиксируйте, госпожа Гюльчичек: официально объявляю пляж закрытым для посторонних, — Реха вытащил зонтик из стаканчика и протянул ей как трофей. — Штраф — один поцелуй.

— Два, — поправила она его. — Мы же на чужом этаже, придётся платить втридорога.

Реха наклонился к ней, его губы коснулись ее щеки, осторожно, без рывка, ровно настолько, насколько позволял шов и сердце. Поцелуй получился теплым, сладким как манго, и они вместе рассмеялись, когда их кресла снова лениво завибрировали.

— Наш пляж точно с подогревом, — прошептала она, сжимая его ладонь.

— И с приливами, — кивнул он в сторону окон: город дышал своей жизнью, волнами машин, далёкими гудками судов. — Смотри, как вода доходит до самой нашей линии горизонта.

— Это не вода, — замерла Гульчичек. — Реха, а если Бахар потеряет нас?

— Наверное пора дать о себе знать, — в его глазах мелькнула тень вины.

— Еще минуту, — попросила Гульчичек, — эту пока украдем, — она взяла клубнику и поднесла к его губам.

— Минуту — можно, — Реха проглотил клубнику и посмотрел на часы. — Полторы — под наблюдением. Две — под расписку.

— Расписывайся, профессор, — улыбнулась Гульчичек и провела пальцем по его груди, рисуя воображаемую подпись. — Ответственный за счастье.

— Подпись принята, — Реха прижал ее ладонь к своей груди. — Ответственность — сладкая. Побочные эффекты: головокружение, учащённое сердцебиение, приступы нежности.

— И внезапные поцелуи, — добавила она и наклонилась к нему.

Ее губы практически коснулись его…

— Серхат, выписывай! — возглас Бахар заставил их отпрянуть друг от друга.

Бахар держала в руках пижаму Рехи, не знала, то ли ей плакать, то ли смеяться.

— Всё, — Реха растерянно пытался стянуть полы рубашки. — Смена сдана, — пробормотал он. — Возвращаем шляпу реальности.

Гульчичек схватила шляпу и прижала ее к груди, словно могла спрятаться за ней.

— А вообще-то, — Реха встал перед ней, — у нас есть алиби: у нас медовый месяц!

Реха и Гульчичек смотрели на их напряженные лица.

Рядом с Бахар стоял Эврен, его рука всё ещё держала её за локоть. С другой стороны, от них показались Ренгин и Серхат, чуть позади, переговариваясь, появились Сирен и Ураз. Все они смотрели на импровизированный пляж. В этом кабинете было всё, кроме больницы.

Тишина продлилась несколько секунд. Гюльчичек и Реха, ещё мгновение назад счастливые, теперь выглядели застигнутыми врасплох школьниками. Она торопливо поправила парео, он пытался прикрыть живот рубашкой и встать ровнее, несмотря на то, что любое движение давалось с трудом.

Их взгляды столкнулись. Бахар тяжело дышала, Серхат нахмурился, Сирен прижала ладонь к губам, Ураз зло прищурился, Ренгин в ужасе озиралась — лишь бы не появился Серт.

Бахар первой пришла в себя. Ее лицо пылало.

— После шунтирования… пляж?! — она резко повернулась к Серхату. — Выписывай! — ее голос дрожал от негодования. — Серхат, выписывай немедленно!

Она сама не замечала, как повторяла это слово. Внутри нее кипел врач, а дочь — задыхалась.

Гульчичек торопливо поправила парео, попыталась спрятать шляпу за кресло, но задела стакан с лимонной водой. Стакан покачнулся, упал, лимонная вода брызгами разлетелась по полу.

— Это… это лечебная процедура, — пролепетала она, вспыхивая. — Для сердца.

Реха кашлянул, стараясь держаться.

— Давление в норме, — поднял он руку, словно рапортовал. — Пульс в норме. Спасатель на посту.

Он все же покраснел, снова сделал шаг вперед, вновь прикрывая Гульчичек собой.

— Я виноват, — пробормотал он. — Это была моя идея.

Бахар рванула вперед, но Эврен схватил ее за локоть, удержал. Он чувствовал, как ее трясет от злости и едва сдерживаемого смеха.

— Спокойно, — его ровный голос проник в ее сознание.

Эврен же скользил взглядом по столику, по вазочке с клубникой, по стаканам с зонтиками в виде пальм.

Сирен вдруг повернулась к Уразу и толкнула его.

— А ты? — бросила она так резко, словно ударила его по щеке, — ты, когда меня последний раз приглашал на свидание? — тут же обвинила она его. — Или будем только маму судить? — не унималась Сирен.

Эврен моргнул, встретив взгляд Бахар.

— Это… это другое, — поморщился Ураз и замолчал, так и не нашелся, что ответить.

— Потушите это немедленно, — Ренгин пыталась сдернуть гирлянду, с ужасом смотрела на дверь. — Если Серт Кая увидит…, — она замолчала, не договорив.

Ренгин попыталась выдернуть шнур из розетки. Бахар схватила стаканы и замерла с ними в руках. Сирен оттолкнула Ураза взяла вазочку с клубникой. Серхат подошел к Рехе, его пальцы сжали его запястье.

— Шутки потом, — сухим голосом произнес он, — сейчас самое главное, чтобы ваше сердце держалось.

Эврен захлопнул дверь, повернул ключ, и все мгновенно превратилось в хаос.

— Шляпа! — прошипела Ренгин и сама же схватила соломенную, засунула под кресло.

— Бахар, ну не надо так, — Гюльчичек пыталась объяснить, но Эврен мягко, но жёстко подхватил её под локоть.

— Мама Гульчичек, стойте здесь, — он поймал ее взгляд. — Дышите! Глубоко! И не мешаем, — он улыбнулся так, что она замерла, будто он ее загипнотизировал.

Реха хотел помочь, но покачнулся.

— Давление… в норме, — снова пробормотал он, хватаясь за край кресла.

— В норме у вас…, — рявкнул Серхат, но не договорил, — Держи его! — и вместе с Эвреном подхватил его под руки.

— Держат меня два профессора, чего мне бояться? — усмехнулся Реха.

— Зонтики! — Сирен метнулась к столику, смела бумажные коктейльные украшения в карман халата.

— И клубнику забери, — буркнул Ураз.

— Себе оставь, — парировала она и сунула ягоды ему в ладонь. — Ешь, чтоб рот был занят.

Бахар не знала, куда кинуться: к матери или к Рехе. В итоге, неловко рассмеялась, зажимая рот рукой:

— Боже, мы с ума сошли… вы все сумасшедшие! — прошептала она, ища глазами одежду Гульчичек.

Ренгин уже свернула гирлянду, шарики лампочек грелись в ее пальцах.

— Если Серт сейчас зайдёт — нас расстреляют без суда! — она негодовала.

Эврен с Серхатом уже натягивали на Реху пижаму.

— Я ещё сам могу…, — ворчал он.

— Конечно, — огрызнулся Серхат, — в реанимацию сами и ляжете.

— Потерпите, профессор, — тихо прошептал Эврен, наклоняясь к Рехе, пока застёгивал пуговицы. — Иначе нам всем придётся писать объяснительные с эротическим подтекстом.

— Ну хоть кто-то честно сказал, — выдохнула Гюльчичек.

— Мама! — вспыхнула Бахар, пытаясь усадить ее на кресло.

Все сталкивались плечами, наступали друг другу на ноги, столик опрокинулся, кто-то зацепил парео, и Бахар просто обняла Гульчичек, чтобы удержать его на ней. Сирен с Уразом переругивались вполголоса, Ренгин держала руку на выключателе, словно это им могло помочь.

И в этой нелепой спешке, всем вдруг стало на секунду так смешно, что все рассмеялись в голос, они хохотали до слез… пока снаружи не послышались шаги — тяжёлые, размеренные. Все разом обернулись — под щелью скользнула тень, и шаги Серта Кая стали отчётливо приближаться.

— Серт, — одними губами произнесла Ренгин.

И хаос внутри замер, как будто в один миг у всех перехватило дыхание... Тяжёлые шаги гулко раздавались в коридоре. Тень легла под дверью, будто сам Серт Кая уже дышал им в спину. Все остановились. В этот же миг дёрнулась дверная ручка…но дверь не открылась.

— Чёрт, — прошептала Ренгин. — Нас заметили.

Они практически не дышали… пока шаги за дверью не стали удаляться, но никто не осмелился двинуться первым. В комнате повисла тяжёлая, неловкая тишина, полная смеха, страха и недосказанных слов.

Громкоговоритель вдруг резко ожил, прорезав тишину металлическим голосом:

— Доктор Бахар Озден немедленно пройдите в реанимацию! Профессор Эврен Ялкын, палата 365!

Снова в комнате все мгновенно ожили. Серхат побледнел, покачнулся.

— Бахар, идём, — тут же произнес Эврен, сжимая ее ладонь.

Бахар держалась за его руку, будто искала в нем опору и веру, что всё получится.

— Эсра, — воскликнул Серхат и кинулся к двери, он дергал ручку, не осознавая, что замок был закрыт.

Эврен с Бахар переглянулись. Ренгин едва заметно качнула головой, не сводя взгляда с Бахар.

— Серхат, ты со мной, — остановила его Бахар. — Сирен, ты тоже, — она не дала им даже возможности возразить.

— Доктор Серхат Озер, вы с доктором Бахар Озден! — распорядилась Ренгин.

Серхат стиснул зубы, с трудом сдерживая дрожь в теле.

— Ураз, — неожиданно жёстко произнес Эврен, — идёшь со мной.

— Но я… — попытался возразить Ураз.

— Никаких «но», — оборвал его Эврен. — Мне нужен ты. Сейчас же, — в его голосе не было сомнений.

Ураз даже растерялся от этой категоричности, но кивнул, впервые без спора. Эврен подошел к двери, аккуратно приоткрыл ее и выглянул. Не увидев Серта Кая, он открыл дверь шире, и их пальцы с Бахар разомкнулись только тогда, когда они все бросились в разные стороны.

— Я прикрою, — тихо сказала Ренгин и помогла Рехе опуститься обратно в кресло, поправила его пижаму. — Здесь тихо, отдыхайте, — попросила она, — пожалуйста, больше без сюрпризов, достаточно.

Она посмотрела на приоткрытую дверь и подошла к ней.

— Чай остыл, — услышала она позади себя голос Рехи.

— Мороженое растаяло, — вздохнула Гюльчичек

Ренгин покачала головой, едва сдерживая улыбку, и вышла, прикрывая дверь за собой. Она повернулась и столкнулась с Сертом. Его силуэт перегородил свет. Он приподнял бровь, взгляд скользнул мимо неё, остановился на двери кабинета.

— Профессор Ренгин… — его голос был слишком спокойным. — Какое… занятное место для собраний…, — произнес он тихо.

***

В кабинете снова стало тихо.

— Ох, Реха… что же мы натворили? — прошептала Гюльчичек, прижав ладони к лицу.

— А я не жалею, — Реха посмотрел на нее, — мы украли минуту счастья, — его голос прозвучал мягко и тяжело одновременно. — Это наш медовый месяц… пусть и в стенах больницы, имеем право, — пожал он плечами, нисколько не раскаиваясь.

— И что теперь? — всхлипнула Гульчичек, прикусывая губу. — Домой? — в ее голосе послышались нотки страха.

— Меня выписали, — просто ответил он.

— Выписали… — её глаза расширились. — А если с тобой что-то случится? Что я буду с тобой дома делать? — теперь ее глаза были полны ужаса.

— Нет, — упрямо качнул он головой. — Не случится. Я абсолютно здоров!

— Но тебя качает, я видела! Эврен и Серхат, они держали тебя! — она схватила его за руку. — Я против! Ты не готов! Я так и скажу Бахар! Я не позволю им выписать тебя! Нет! Я попрошу Эврена! — она по-настоящему запаниковала, хватаясь за любую возможность. — Я потребую!

— Я не хочу умирать, Гюльчичек, — Реха смотрел на неё серьёзно, впервые за этот день без улыбки, — ни в палате, ни дома, не волнуйся. Я хочу жить с тобой. Пусть и рискуя, но мы будем жить.

Реха с трудом удержался, чтобы не сказать про работу… прекрасно понимая, что сейчас не время, потом, ему нужно было еще подготовить Гульчичек к тому, что он планировал и дальше работать… пусть и не в таком темпе.

Гульчичек закрыла глаза, и по ее щекам покатились слёзы. Их свидание на пляже превратилось в тяжелый спор, который оставлял привкус горечи со сладкими нотками…

***

От его взгляда она буквально ощущала горечь во рту. Ренгин смотрела на Серта Кая. В его глазах не было удивления, только холодное удовольствие, которое он испытывал, застав ее на этом месте.

— Профессор Ренгин, — произнес он мягко, почти учтиво, и от этого она почувствовала себя еще хуже. — Что за собрания в закрытых кабинетах? Протоколы оформляли? Подписи ставили? — он даже обернулся, и она посмотрела в ту же сторону, прекрасно понимая, что он видел всех, кто только что выбежал из этого кабинета.

— Здесь… идёт проверка оборудования, — она держалась, как могла, ей даже удалось выпрямиться под его взглядом. — Кабинет был в списке ревизии, — она вдохнула глубже, стараясь не выдать дрожь. — Я как главный врач обязана контролировать.

— Проверка? — усмехнулся он одними уголками губ. — Любопытно, — он медлил, словно раздумывал. — Профессор Ялкын явно сейчас превышает полномочия, а доктор Озден как всегда лечит сердцем? — он даже наклонился к ней ближе. — И снова не по протоколам! — напомнил он о нововведениях. — А вы, профессор Ренгин, — он демонстративно развел руки, — стоите здесь, у дверей массажного кабинета, будто страж собственных ошибок.

Ренгин судорожно сглотнула. Серт Кая шагнул ближе.

— Скажите мне: куда мы пойдем в первую очередь? — его слова резали, как лезвие. — В палату, где ваш врач рискует жизнью пациентки? Или в реанимацию, где доктор Озден уже давно спутала должность врача с ролью матери?

Ренгин молчала, стиснув пальцы рук, преграждала ему пусть в кабинет.

— А ведь сегодня ещё одно событие, — добавил он, почти шепотом. — Слушание по делу брата профессора Ялкына! Джем, так ведь его зовут? — Ренгин побледнела, но взгляд не отвела. — Его уже вызвали, — сообщил он. — Думаете, семья Явозоглу сумеет защитить его так же, как вы прикрывает друг друга?

Ренгин на мгновение прикрыла глаза и тут же открыла, стараясь не показать, как

сильно он воздействовал на нее.

— Ваши врачи убегают от меня, профессор, — Серт Кая наслаждался каждым словом, — но протоколы от этого сами собой не пишутся.

Ренгин стало не хватать воздуха, в груди сжалось так, что она с трудом дышала. Она стояла, заслоняя дверь, и чудом удержала его от шага внутрь. Серт прищурился, и на миг в его взгляде мелькнуло раздражение от ее молчания.

— Хорошо, — бросил он. — Начнём с реанимации. Вы идете со мной!

Серт Кая развернулся так, что ей не оставалось ничего, кроме как пойти за ним следом. Ренгин чувствовала, как удавка на её горле затягивалась всё сильнее, а стены коридора давили…

***

В коридоре перед реанимацией Камиль, охваченный тревогой, метался от одной стены к другой. Его пальцы судорожно стирали пот со лба. Он места не находил в ожидании новостей, и как только увидел Бахар, он тут же бросился к ней.

— Почему только сейчас? Почему так долго?! — его голос сорвался на крик, в котором слышались боль и отчаяние. — Ребёнка нужно было давно убрать! А сейчас моя Айше умирает, и это вы, — он чуть не ткнул пальцем в ее грудь, — вы виноваты в том, что она в таком состоянии.

Бахар выдержала его взгляд, её глаза были полны сочувствия. Она осторожно дотронулась до его руки и на мгновение прикрыла глаза, чувствуя, как дрожали его пальцы.

— Я понимаю ваш гнев, Камиль, — она не отпускала его руку. — Поверьте, если бы было возможно сделать что-то раньше, мы бы это сделали. Мы боролись за вашу жену всю ночь, — её голос звучал мягко, но твёрдо. — Каждый час, каждую минуту мы делаем всё, чтобы она жила.

— Где вы были всю ночь, — его лицо покраснело, глаза наполнились слезами, но он пытался их скрыть. — Вы скрываете правду от меня о ее состоянии! Вы обязаны были действовать раньше! Почему все так долго?! — Камиль сделал шаг назад, разрывая контакт, сжал кулаки, его голос дрожал от отчаяния. — Она могла бы быть здоровой, если бы вы…

— Мы знаем, как вам тяжело, — Бахар сделала шаг к нему, наклонилась ближе, стараясь быть на одном уровне с ним. — Мы тоже боремся за неё не ради галочки в отчете. Каждая минута, проведенная здесь — это борьба за жизнь вашей жены, — ее голос стал тише.

— Позвольте мне объяснить ситуацию…, — вмешался Серхат, слегка приподнял руку, пытаясь успокоить Камиля. — Ваша агрессия не поможет Айше поправиться.

— Вы профессор Ялкын? — сведя брови, Камиль резко повернулся к Сирен и Серхату. — Почему его нет?! — его губы дрожали от едва сдерживаемых им эмоций. — Где он?!

— Мы здесь, и мы делаем всё возможное, — Бахар вздохнула, её взгляд оставался спокойным. — Каждый из нас борется за вашу жену так же, как вы.

— Почему мне никто ничего не говорит? —он словно не слышал ее. — Почему все скрывают от меня правду?!

Серхат держался ближе к Бахар, готовый в любой момент отразить выпад Камиля. Сирен стояла чуть позади них.

— Врачи не могут информировать вас о каждом шаге, — Бахар бросила взгляд на двери реанимации, понимая, что каждая секунда промедления могла стоить жизни Айше.

— Но она умирает! — Камиль снова отступил на шаг, его голос сорвался. — Вы должны что-то сделать! — он игнорировал все их попытки успокоить его.

— Мы делаем, — Бахар слегка наклонила голову, сделала глубокий вдох. — Мы не остановимся, пока есть хоть малейшая надежда. Ваша жена в надёжных руках, поверьте мне.

Её голос оставался ровным, но внутри всё трепетало. Она знала, что каждое её слово должно быть взвешенным, каждое движение — уверенным. От этого зависела не только жизнь Айше, но и доверие её мужа, который сейчас находился на грани отчаяния.

— Сейчас не время для обвинений, — Сирен подошла были, сохраняя профессиональное выражение лица, — нужно сосредоточиться на лечении.

Бахар посмотрела ему в глаза, снова едва дотронулась до его руки.

— Мы боролись всю ночь. Мы удержали её, но сейчас — кризис, — она выдохнула, сердце рвалось из груди. — Мы должны спасти ее, — она словно молча молила отпустить их к Айше.

— Но где профессор Ялкын?! — Камиль резко повернулся к Серхату. — Почему его нет?!

— Здесь мы, — твёрдо произнесла Бахар. — И мы делаем все, — ее голос оставался ровным, но внутри все трепетало.

— Доктор Бахар Озден! — из дверей реанимации выглянула медсестра. — Срочно! Показатели нестабильны!

Бахар обернулась. Её лицо мгновенно стало сосредоточенным.

— Простите, Камиль, нам нужно идти, — она сделала шаг к двери.

— Ситуация требует нашего немедленного вмешательства, — кивнул Серхат.

— Мы не можем больше задерживаться, — добавила Сирен.

Камиль застыл, его глаза расширились от страха. Он хотел схватить Бахар за руку, но в последний момент передумал.

— Не теряйте время… — прошептал он, уже не скрывая своих слез.

Бахар, Серхат и Сирен скрылись за дверьми реанимации. Плечи Камиля опустились, в глазах плескалась безысходность. Он прислонился к стене, чувствуя, как внутри него разрастался страх и отчаяние. Его лицо исказила гримаса боли и отчаяния. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Лгут, — прошептал он хриплым голосом, дрожа от ярости и страха. — Они все мне лгут!

Камиль упрямо стиснул зубы.

— Если с ней что-то случится, — выдавил он сквозь зубы и отвернулся к стене, закрыв лицо руками…

***

На лице кислородная маска, в палате пахло лекарствами. Эсра лежала на кровати, ее живот заметно поднимался под одеялом. Монитор пищал, линия пульса то ускорялась, то падала.

— Давление шестьдесят на сорок! — закричал Юсуф, увидев Эврена, он не сдержался, не мог больше молчать.

— Норадреналин, катетер! — резко скомандовал Эврен, наклоняясь к Эсре. — Ураз, показатели! — потребовал он, игнорируя реплику Юсуфа.

— Сатурация сто пятнадцать, — Ураз открыл планшет, смотрел также на мониторы. — Печёночные — катастрофа, АСТ и АЛТ зашкаливают, — голос Ураза дрогнул, сорвался.

Юсуф отошел в сторону. Его пальцы тряслись, он что-то записывал, но взгляд все время возвращался к Эсре.

— Она же беременна… — тихо выдохнул он, но в палате это прозвучало так громко.

— Замолчи! — не сдержался Ураз, повернувшись к Юсуфу. — Ты тут никто! Уйди отсюда! — закричал он.

Юсуф побледнел, отступил к стене.

— Ураз! — голос Эврена прорезал хаос, как скальпель. — Пациент! — он перехватил руку Ураза, буквально сжал её, возвращая к реальности. — Не паникуй! Смотри на неё. Это не Бахар! — он говорил спокойно, уверенно. — Это не наша семья. Это в первую очередь пациент!

Дыхание Ураза сбилось, он побледнел, на лбу выступила испарина.

— ЧСС падает, — снова не выдержал Юсуф, глядя на монитор. — Сто десять, девяносто…

— Мы её теряем, — голос Ураза дрогнул.

— Нет, мы её держим, — отрезал Эврен. — Центральная линия, плазму — сейчас же. Ураз, действуй! — Эврен повысил голос.

Он резко оттолкнул его к столику с инструментами. Ураз на секунду замер, а потом он послушал его, схватил катетер, начал работать. Паника отступала, оставляя ярость и стыд позади.

— Семьдесят, шестьдесят, — шептал Юсуф, не сводя взгляда с монитора. — Бахар, ребенок. Ее нужно вызвать, чтобы спасти ребенка.

Ураз замер от слов Юсуфа.

— Боюсь, — вдруг выдохнул он, признаваясь и себе, и Эврену. — Я боюсь, Эврен, — он впервые назвал его по имени на работе. — Чёрт, я боюсь! — закричал он.

— Все боятся, — сухо бросил Эврен, даже не глядя на него, не реагируя на его панику, — но врач работает. Действуй, Ураз, ты врач! — потребовал он.

Эсра застонала под маской, пальцы дрогнули. Монитор надрывно пищал.

— Я был прав…, — Юсуф сделал шаг вперед, — я говорил, что показатели упадут.

Эврен поднял голову и посмотрел на Ураза.

— Ты не услышал, — его голос был холоден, как сталь. — Очередная ошибка?! — в этот раз не сдержался и сам Эврен.

— Хватит! — руки Ураза тряслись. — Я не робот! Я тоже человек!

— Но она или другой пациент не выдержит твоего «я человек»! — отрезал Эврен.

Воздух в палате дрожал от напряжения.

— Перфузия падает, — выпалил Юсуф, глядя на монитор. — Нужно добавить объем, иначе почки откажут!

Все замерли.

— Юсуф! — Эврен резко повернулся к нему, его голос стал жестким, практически грубым. — Ты практикант. Ты должен учиться. Наблюдать. Не брать на себя ответственность!

— Но я вижу! — выкрикнул Юсуф. — Я не могу молчать, когда… когда это Эсра! — в его глазах блестели слезы. — Это же Эсра Озер! Она…

Слова повисли в воздухе. Юсуф осёкся, понял, что сказал слишком много.

Эврен смотрел на него не моргая, потом коротко кивнул.

— Ты видишь правильно, но говоришь — неправильно, — он повернулся к Уразу. — Готовим трансфузию!

Писк монитора снова сорвался. Сердце Эсры билось неровно, как будто в любой момент готово было остановиться.

— Она умирает! — запаниковал Юсуф.

Ураз искоса взглянул на него, но промолчал.

— Держим! — Эврен смотрел исподлобья на мониторы. — На пределе, но держим!

— Доктор Бахар Озден в операционную. Срочно, — динамик громкоговорителя заставил их замереть.

Взгляд Эврена встретился со взглядом Ураза, и каждый из них понимал, что это было только начало ада…

***

С самого начала все пошло не так. Бахар зашла в операционную.

— Она едва держится, — прошептала медсестра, надевая на Бахар стерильный халат.

— Тромбоциты сорок тысяч, INR выше двух, — сообщил показатели ассистент.

Бахар смотрела на Айше, на ее бледное лицо, на синие губы, и лишь потом перевела взгляд на монитор,

— Коагулопатия, — пробормотала Сирен.

— Фетальное сердце… — Серхат покачал головой и замер.

— Да, — спокойно подтвердила Бахар, — плод мертв, начинаем подготовку к эвакуации. Немедленно.

— Но её печень? — не выдержала Сирен, ее голос дрогнул. — Риск кровотечения… Бахар, она может не выйти из операционной!

— А без операции она не выживет, — жёстко ответила Бахар. — Это наш единственный шанс.

Серхат метнулся к другому монитору, но на секунду задержался, прикрыл глаза. Перед ним стояла Эсра, его дочь.

— Нет… — его губы прошептали сами.

— Серхат! — повысив голос, позвала его Бахар. — Пациентка — не твоя дочь! Сосредоточься!

Он сглотнул, кивнул, возвращаясь к аппаратам.

— Давление падает, — сообщил анестезиолог. — Систолическое шестьдесят.

— Вводим свежезамороженную плазму, — скомандовала Бахар. — Готовим к операции.

— Бахар… — руки Сирен не слушались.

— Показатели стремительно ухудшаются, — голос анестезиолога звучал отстранённо, профессионально, но Бахар чувствовала в нём нотку тревоги.

Она склонилась над Айше. Синие губы, едва заметное дыхание — всё говорило о том, что время работало против них.

— Мы не можем больше ждать, — произнесла она, не отрывая взгляда от мониторов. — Риск отторжения печени слишком высок. Нужно действовать сейчас.

— Бахар, — тихо произнесла Сирен, — ты понимаешь, что мы можем потерять её прямо на столе? Её печень не выдержит такого стресса.

Серхат, стоя у другого монитора, закрыл глаза на мгновение. Перед ним промелькнуло лицо его дочери, которую сейчас спасал Эврен… получится ли у него в этот раз? Если она уйдет, а его не будет рядом, если утром он видел ее в последний раз? Он с трудом отогнал эти мысли.

— Мы должны сосредоточиться на пациентке, — голос Бахар прозвучал твёрдо, хотя внутри все сжималось от тревоги. — У нас нет другого выхода.

— Давление продолжает падать, — доложил анестезиолог. — Пятьдесят пять на тридцать.

— Начинаем, — отдала команду Бахар. — Я проведу основное вмешательство. Сирен, ты контролируешь печень. Серхат — сердце.

— Но… — Сирен сглотнула ком в горле, — риск…

— Риск без операции в сто раз выше, — отрезала Бахар. — Мы должны действовать. Сейчас же.

Каждое их движение было отточенным, профессиональным, но в воздухе витало напряжение.

— Готовьтесь к массивной кровопотере, — предупредила Бахар.

Серхат кивнул.

— Фетальное сердце не определяется, — подтвердил он. — Это единственный путь.

Сирен глубоко вдохнула, её руки наконец перестали дрожать. Она знала, что Бахар права. Они должны рискнуть.

— Начинаем, — произнесла Бахар, — но помните: мы боремся не только за жизнь матери, но и за её будущее. Мы сделаем всё возможное.

В операционной повисла гнетущая тишина. Мониторы пищали всё чаще, словно отсчитывая последние секунды.

— Гемоглобин падает! — голос анестезиолога дрогнул. — Сорок пять и продолжает снижаться!

— Коагулопатия усугубляется! Бахар, её печень не выдержит! — Сирен побледнела, её руки задрожали. — Мы ее теряем!

— Держим! — прошептала Бахар, её голос дрожал от напряжения. — Мы должны ее спасти!...

***

— Вы всех спасаете? — Серт держал руки за спиной. — А протоколы? Что с протоколами? — он смотрел прямо на Ренгин. — Вы главный врач. Под вашим именем пойдут бумаги. Если пациентка погибнет — чья подпись будет стоять? — он говорил тихо, но каждое его слово отлетало от стен в коридоре.

Ренгин побледнела, но промолчала. Камиль вскочил тряхнул головой и подошел ближе.

— Доктор Озден лечит сердцем, — он наклонился чуть ниже, стоя около дверей операционной, — но когда сердце важнее регламента — это уже не медицина. Это самоуправство! Ее сын, который однажды подал жалобу на собственную мать, теперь уже врач, а вы уверены, что он способен отвечать за чужие жизни?

Ренгин почувствовала, как похолодели ее ладони.

— Профессор Ренгин… пациентка уже в операционной, трансплантат под угрозой, беременность двадцать четыре недели, плод погиб, — он говорил спокойно, но каждое слово звучало, как приговор им всем. — Консилиум собран? Протокол оформлен?

— Сейчас критическая ситуация, — ответила Ренгин, смотря ему в глаза. — Мы действуем по показаниям.

— Я фиксирую, — продолжил он холодно. — Погиб плод. Плазма, стероиды, экстренная эвакуация, но без консилиума. Без решения комиссии!

Серт говорил так, будто диктовал кому-то невидимому, и это звучало страшнее любого крика.

— Семья работает в полном составе. Как будто больница — это семейный совет, — его тон оставался ровным, без эмоций. — Вопрос в том, профессор: вы контролируете процесс или уже нет?

Ренгин почувствовала, что Камиль подошел ближе. Она не смотрела на него, но знала, что он слышал каждое слово. Ее щеки вспыхнули от стыда, ведь Серт Кая отчитывал ее, словно провинившегося ординатора. Пальцы предательски дрожали, в горле пересохло. Каждая клеточка ее тела протестовала против этих обвинений. Ведь они спасали пациентов.

— Состояние пациентки было критическим! — попыталась оправдаться она, стараясь говорить твердо. — Мы не могли ждать одобрения!

Присутствие Камиля за спиной придавало ситуации ещё больше напряжения. Ренгин ощущала его взгляд, полный недоумения и, возможно, осуждения.

— Это не дает вам права нарушать установленные правила! — Серт повысил голос. — А если все пойдет не так?

Ренгин сжала челюсти, борясь с подступающими слезами. Она знала, что права в своей решительности, но сейчас чувствовала себя маленькой и беспомощной перед Сертом Кая.

— Мы спасли ей жизнь, — тихо произнесла она, не поднимая глаз. — Иногда нужно действовать вопреки протоколу ради спасения человека.

В воздухе повисла тяжёлая пауза. Ренгин чувствовала, как пульс стучал в висках, а сердце готово было выпрыгнуть из груди. Она понимала, что сейчас не только её профессиональная репутация под угрозой, но и доверие человека, который стал невольным свидетелем этого разговора.

— Вы уверены, что ребенок этой пациентки умер от болезни, — тихо спросил ее Серт, — а не от того, что ваши врачи не соблюдают правила?!

Камиль резко выпрямился, его лицо исказилось от боли и гнева. Кровь прилила к щекам, а руки непроизвольно сжались в кулаки.

— Вы правы! — его голос, дрожащий от ярости, прозвучал хрипло. — Никто не занимался моей женой должным образом!

— Вы не имеете права так говорить! — попыталась возразить она.

Камиль не слышал ее. Его взгляд был полон ненависти и разочарования. Лицо Серта Кая оставалось непроницаемым. Он молча наблюдал за этой сценой.

— Где были все ваши врачи, когда моя жена страдала? — Камиль практически кричал. — Где они были, когда она нуждалась в помощи? — он повернулся к Серту Кая. — Они действуют как хотят, игнорируя правила! А теперь моя жена на грани смерти!

Ренгин почувствовала, как земля ушла из-под ног. Она знала, что Камиль был в чем-то прав в своём горе, но не могла принять его обвинения.

— Мы делаем всё возможное… — начала она.

— Это просто слова! — перебил её Камиль. — А моей жене нужна реальная помощь!

Камиль даже не посмотрел на неё. Его взгляд был прикован к двери операционной, за которой находилась его жена.

— Пусть только попробуют её потерять, — прошептал он сквозь зубы. — Я каждого из них привлеку к ответственности. Каждого!

Камиль стоял в коридоре, его плечи дрожали от сдерживаемых эмоций. Он больше не верил никому…

***

Она все равно верила, надеялась, не смотря на то, что мониторы начали выдавать тревожные сигналы. Бахар почувствовала, как холодеет внутри.

— Гемоглобин падает до критических отметок! — выкрикнул анестезиолог. — Тридцать и продолжает снижаться!

— Массивное кровотечение, — прошептала Сирен, не поднимая головы, — не могу остановить!

— Коагулопатия в терминальной стадии! — продолжил анестезиолог. — Давление пятьдесят на тридцать… сорок на двадцать…

— Вводим свежезамороженную плазму! — скомандовала Бахар. — Всё, что есть!

— Сердечные тоны ослабевают! — покачал головой Серхат. — Адреналин! Быстро!

Бахар на мгновение прикрыла глаза, не желая признавать, что это был конец. Мониторы выдали длинную монотонную линию, но Бахар не хотела сдаваться, она не могла отпустить ее. Раньше же у нее получалось.

— Остановка сердца! — крикнул анестезиолог.

— Непрямой массаж сердца, — озвучил свои действия Серхат. — Дефибрилляция! Двести джоулей! — сказал он, и все подняли руки. — Разряд. Ещё один. Ещё.

Все устремили взгляды на мониторы. Линия оставалась ровной.

— Продолжаем! — крикнула Бахар.

Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Бахар отступила от стола, её руки дрожали. Она посмотрела на Сирен, на Серхата.

— Время смерти, — впервые произнесла Бахар.

В операционной повисла мёртвая тишина. Только писк мониторов, показывающих прямую линию, нарушал эту тишину. Бахар закрыла глаза. Она знала, что сейчас придётся идти к Камилю. Сказать ему то, что он никогда не сможет принять. То, что она сама себе никогда не сможет простить.

— Мы сделали всё, что могли, — тихо произнесла она, хотя сама не верила в эти слова…

***

Бахар пыталась подобрать слова, выходя в коридор. Впервые ей нужно было сообщить родственникам о смерти. Её лицо было мертвенно-бледным, губы дрожали, руки так крепко сжимали края халата, что побелели костяшки пальцев.

Камиль, увидев ее, сорвался с места, шагнул навстречу.

— Где моя жена? — в его глазах плескалось отчаяние.

— Мне очень жаль… мы сделали всё возможное, — ее голос прозвучал ровно, профессионально, но в нём слышалась боль, глухая и настоящая.

Камиль на секунду замер, как будто слова не дошли до его сознания. Его плечи задрожали, дыхание стало хриплым.

— Нет… — прошептал он, — нет, нет! — и вдруг взорвался, схватил её за плечи. — Что вы с ней сделали?! Вы убили её! Убили мою Айше! — его глаза налились кровью, лицо перекосилось.

Эврен шел по коридору быстрым шагом, спеша в операционную к Бахар. Юсуф не отставал, следовал за ним позади.

— Нет! Нет!!! Вы врете! Вы обещали мне! — Камиль так резко оттолкнул ее от себя.

Шаг Эврена сбился, когда он увидел, как Бахар пошатнулась, ударилась спиной о стену и тут же выпрямилась, удерживая равновесие.

У Эврена перехватило дыхание, будто его самого ударили под дых, лишая возможности дышать. Внутри него все похолодело. Он вздрогнул и побежал к ним. Эврен с силой схватил Камиля и рывком оттащил его от Бахар, буквально впечатал его в стену.

— Хватит! — его зрачки сузились. — Довольно! Врачи не должны терпеть насилие от родственников!

Камиль рвался из его рук, мотал головой, дергался, но хватка Эврена была железной.

— Эврен, не так…, — Ренгин метнулась к ним, протянула руку, умоляя.

— А как, Ренгин?! — Эврен обернулся к ней, его глаза были полны ярости. — Вчера Бахар уже пострадала, у нее уже есть синяки! А сейчас? Ты видишь, что происходит? Мы спасаем жизни, а нас бросают под удары! Где охрана? Где система?! Кто защитит врачей?!

Эврен сжал плечо Камиля сильнее, что тот застонал.

— Эврен, — Бахар буквально повисла на его руке, пыталась обратить его внимание на себя. — Эврен, пожалуйста! — молила она.

В коридоре столпились медсёстры, ассистенты. Тревожный гул нарастал. Серт Кая отошел в сторону, его глаза победно сверкнули, он добился своего — получил доказательства хаоса, которого так ждал все это время.

Серхат вышел из операционной и побледнел, увидев Эврена. Его лицо исказилось от страха.

— Где Эсра?! — он шагнул к нему. — Что с моей дочерью?! Ты ничего не знаешь! Твои методы — пустота! — он уже не контролировал себя. — Ты никогда не поймёшь, что значит ребёнок! Ты своего бросил! Ты мою дочь не спас! — обвинил его Серхат. — Ты ничего не стоишь!

Эврен резко повернулся к нему, отпустив Камиля, отодвинул Бахар в сторону, шагнул навстречу Серхату, будто готов был к драке.

— Это был твой ребёнок! — его голос прорезал шум. — Она сказала, что он твой!

Бахар не успела схватить Эврена за руку, как ее запястье сжали пальцы Камиля. Он повернул ее к себе, его глаза были полны ненависти и безумия.

На мгновение в коридоре воцарилась тишина. Будто весь воздух испарился, образуя вакуум. Бахар дернула руку, уперлась другой в грудь Камиля.

— Замолчите! — Юсуф бросился между Эвреном и Серхатом. — Не смейте, — в его глазах показались слезы, — вы не смейте так говорить о моей маме!

Его руки дрожали, глаза горели. Он оттолкнул Серхата, потом со всей силы ударил Эврена в грудь. Он словно хотел встряхнуть сразу двух взрослых мужчин.

— Хватит!!! — закричал Юсуф. — Не смейте… не смейте, — повторял он, не в силах задать следующий вопрос, и все же нашел силы. — Так кто из вас мой отец?! — спросил он на надрыве.

Эврен с Серхатом словно онемели, тяжело дыша, они смотрели на Юсуфа.

— Умерла, — прошептал Камиль и опустил руки, обессилев.

Бахар сделала шаг вперёд, но будто наткнулась на невидимую стену. Её дыхание сбилось, она не могла произнести ни слова. Ренгин прижала ладонь ко рту, глаза её наполнились ужасом. Именно в этот момент Серт Кая вышел вперед.

— Довольно, — он посмотрел прямо на Ренгин. — Профессор Ренгин, вы отстранены от должности главного врача. Вы утратили контроль. Вы не управляете ни ситуацией, ни врачами.

Ренгин сделала шаг, будто хотела возразить, но слова застряли в горле. Она прижала ладонь к груди, взгляд метался — от Бахар, к Эврену, Юсуфу, Серхату. Она не позволила себе заплакать, только плечи дрогнули. Серт Кая развернулся и ушёл.

Юсуф стоял между Эвреном и Серхатом, не в силах успокоиться, не в силах скрыть дрожь. Бахар протянула руки, попыталась обнять Юсуфа, но он не позволил ей прикоснуться, отшатнулся от нее.

Все замерли. И казалось, сама больница задержала дыхание, не в силах вынести ещё одного удара…