Пространство в гостиной будто бы сжалось, воздух стал резким, натянутым, как перед грозой. Умай вздрогнула и тут же кинулась к Бахар.

— Мама, — она вцепилась в ее руку, — я никуда не поеду, — в ее голосе послышалась паника. — Никуда. Я не хочу становиться врачом, мама! — она выпалила на одном дыхании, смотрела на Бахар широко раскрытыми глазами. — Не поеду, мама!

— Умай? — Бахар сжала руки дочери, качнула головой, ничего не понимая.

— Мама, — Ураз встал перед Бахар и покачал головой, — и я не поеду, — выпалил он. — Не поеду! — категорично заявил он. — Не сейчас! Я не поеду на эту стажировку! Мама?

Оба ее взрослых ребенка смотрели на нее с таким отчаянием, невольно ища у нее защиту, а Бахар растеряно сжимала их руки. Эврен вышел немного вперед, словно задвигал их всех за свои спину, смотрел Серту и Мерьем прямо в глаза. Тем людям, которые пришли в их дом и нарушили их покой. Юсуф вышел из кухни, замер, не проходя в гостиную.

Бахар обняла Умай, потом Ураза и взглянула на тех, кто находился за спинами ее детей. Серт Кая чуть вскинул голову, сунул руки в карман, лишь легкая испарина выдавала его слабость, только она. Мерьем сидела на диване, сжав пальцы рук, но все равно это не могло скрыть дрожь ее пальцев.

— Заграница? — перепросила Бахар. — Откуда вообще это решение?

— Я так решил! — объявил Серт Кая, смотря в ее глаза, сделал шаг к ним.

Эврен тут же выставил руку, вынуждая его остановиться и не приближаться к ним. Умай вздрогнула и юркнула за спину Бахар. Ураз судорожно сглотнул и последовал примеру сестры. Эврен смотрел на Серта исподлобья. Бахар положила руку на плечо Эврена, держалась за него.

— На каком основании вы так решили? — спросила Бахар. — Если вы…, — она сбилась, выровняла дыхание и потом продолжила, — вы защитили меня в больнице — спасибо, — она положила руку на грудь, выражая благодарность. — Но по какому праву вы вмешиваетесь в жизнь моих детей?

— На праве того, что это — мои внуки, — объявил он.

Бахар побледнела. Эврен моргнул, словно ослышался. Умай сжала руку Бахар еще сильнее. Ураз тяжело вздохнул. Они все смотрели на Серта Кая как на оживший призрак Тимура.

— Что… вы сказали? — Бахар сделала шаг вперед, встала рядом с Эвреном плечом к плечу. — Внуки?

— Я отец Тимура, — отчеканил Серт. — А значит, эти дети — мои!

— Они не ваши! — Эврен смотрел на него так, будто хотел разорвать его одним взглядом. — Вы не имеете никакого права вмешиваться в их жизнь!

Умай подошла ближе, и в этот раз ее рука опустилась на плечо Эврена, словно в нем она искала защиту. Ураз и Умай стояли позади Эврена и Бахар, и они стали для них той самой стеной, которая защищала их от всего, словно только они могли дать им опору, которую так легко выбил Серт Кая одним своим появлением.

— Вы… — Бахар выставила руку, пыталась восстановить дыхание, и в тоже время, словно хотела стереть все его слова. — Вы не имеете права так заявлять. Вы не имели права врываться в мой дом!

— Этот дом, — перебил ее Серт, — приносит только смерть. Я не хочу, чтобы мои внуки жили в этом доме!

Эврен вздрогнул так, будто бы его ударили. У Бахар перехватило дыхание.

— Здесь умерла мать Эврена, — продолжил Серт, глядя только на нее. — Здесь умерла его сестра и ее ребенок! Здесь закончилась жизнь моего сына! — Серт сделал еще шаг, и Эврен вышел вперед, вынуждая его остановиться и больше не приближаться к ним. — Кто должен умереть следующим? Ураз? Умай? Или тот, кто сейчас у тебя под сердцем?

Бахар вздрогнула, ее рука опустилась на живот. Эврен вышел еще больше вперед и закрыл ее собой.

— Хватит, — оборвал его Эврен. — Ни слова больше!

— Это не тебе решать! — Серт даже не повысил голос. — Ты ни разу не защитил свою семью, — он посмотрел на Мерьем. — В отличие от некоторых!

Эврен побледнел. Слова достигли своей цели.

— Не смей, — прошептал он. — Не смей ее упоминать! Она бросила нас! Меня и сестру!

Мерьем дернулась то ли от боли, то ли от вины, закрыла рот ладонью. Она покачнулась, сидя, и Бахар хотела подойти к ней, но Эврен выставил руку, не пустил ее.

— Осторожнее, — прошептала Бахар, стоя на месте.

— Она не должна быть в этом доме, — сквозь зубы произнес Эврен. — Уходите! Оба! — он смотрел Серту в глаза. — Я отказываюсь от должности главного врача, — произнес Эврен так спокойно, будто подписывал документ. — Прямо сейчас, — он взглянул на Бахар, на Ураза, Сирен, Умай, и они словно молча поддержали его. — Если нужно — мы уйдем все из больницы. Мы найдем другое место работы! Семья — это не ваш проект!

Умай еще крепче вцепилась в его плечо. Ураз сделал шаг ближе, приподнял подбородок. Сирен стояла позади Эврена у подножия лестницы, словно держала оборону, не пуская никого наверх, к детям. Все — за его спиной. Все — под его защитой.

Серт смотрел на него долго. Столкновение двух мужчин, двух миров, двух правд.

— Вы совершаете ошибку! — наконец-то тихо произнес он.

— Моя семья — не ошибка, — ответил Эврен. — И не ваш диагноз.

— Мы уйдем, — сказал Серт, делая шаг к нему, — но сначала — одно, — он словно напоминал о том, о чем позабыл Эврен, Серт достал телефон, что-то открыл и показал им. — Посмотрите!

Эврен изменился в лице — имя Бахар мелькало в трендах, пестрили хештеги: Убийца Альи, Эксперимент Бахар, Убрать Из Медицины, Прикрывает Главный Врач. Бахар покачнулась. В глазах потемнело. Эврен сжал ее локоток, удержал. Ураз шумно втянул воздух. Умай смотрела так, словно не верила в то, что видела.

— С завтрашнего дня, — произнес Серт, убирая телефон в карман, — доктор Бахар Озден отстранена от всех операций, — он перевел взгляд на Эврена. — Вы можете уволиться, освободить должность, только Бахар Озден нигде не найдет работу! — он почти готов был усмехнуться. — Поэтому завтра, — он слегка наклонился в его сторону. — Вы публично объявите об этом!

Бахар будто бы перестала слышать. Эврен стиснул кулаки, тяжелое дыхание разрывало грудную клетку.

— Нет, — тихо произнес он. — Этого не будет!

— Это приказ, — ответил Серт, глядя ему в глаза. — Так ты защищаешь свою семью? Увольняешься?

Он, не глядя на Мерьем, направился к выходу, но около накрытого стола остановился. Мерьем медленно поднялась, подошла к нему.

— На этом столе, — Серт коснулся столешницы, — умерла твоя мама, Эврен, — он говорил, не глядя на него. — Этот стол забрал жизнь твоей сестры и ее ребенка, а тебя сделал сиротой, — Серт обернулся и посмотрел на Эврена. — Твой дом?! — усмехнулся он.

Мерьем покачнулась, и Серт придержал ее, взял под локоток. Умай побледнела, Ураз изменился в лице. Сирен прижала руку ко рту. Они все смотрели на стол, который так старательно накрыли к ужину. Юсуф замер в дверях кухни. Они ждали Бахар и Эврена, чтобы все вместе сесть за стол. Все, как он хотел… только теперь никто не был уверен в том, что за этот стол им следовало садиться.

Бахар прижала руку к груди, словно пыталась удержать собственное сердце, чтобы оно не разорвалось от боли и от осознания всего, что произошло… стол, дом, отец Тимура, ее карьера… все разом рассыпалось в прах. Она смотрела на Эврена, понимая, что это мгновение сделало их семьей, странной, разрозненной, испуганной, но единой… и впереди их ждал новый шторм… и никто не знал, кто выйдет из него живым и невредимым…

***

Коридор неонатологии встретил их тишиной, той самой, что звучала громче любой суеты — тишиной, в которой каждый вдох измерял жизнь. Свет здесь казался мягче, чем в других отделениях, приглушенный, почти теплый. Ренгин сидела в коляске, ее руки лежали на подлокотниках, пальцы слегка дрожали, выдавая ее волнение.

Серхат катил ее коляску медленно. Он видел в этом коридоре слишком много боли, слишком много судеб, но сегодня — впервые за долгое время — в его взгляде было что-то светлое, тихое, прозрачное.

— Вот она, — сказал он, когда они остановились у инкубатора. — Моя внучка, — прошептал он и подошел ближе к стеклу.

— Такая маленькая, — Парла встала рядом с ним. — Такой крохотный носик, крохотные пальчики, — она с улыбкой смотрела на девочку в кювезе. — Мама, смотри, — Парла обернулась, — она пальчики в кулачок сжала.

— Она сильная, — прошептала Ренгин, подъезжая ближе. — Очень сильная, Серхат.

Парла посмотрела на Серхата, потом на Ренгин.

— У меня будет брат или сестра, вы знаете, — она робко коснулась большой ладони Серхата, другой рукой сжала холодные пальцы Ренгин, — это самое чудесное, что могло случиться.

Серхат не ответил, он просто положил ладонь на ее плечо. Ренгин смотрела на него снизу вверх. Впервые за все время, что она его знала, его взгляд был полон тепла, любви, нежности. Словно он сбросил какой-то груз со своих плеч. Словно впервые позволил себе проявлять нежность, которая всегда казалась ему запретной роскошью.

— Дыши, — прошептала она, улыбаясь ему.

И он вздохнул, впервые спокойно. Также спокойно он дышал, когда они все вместе зашли в палату к Эсре. Она все еще оставалась бледной, но в этот раз аппараты уже не издавали тревожные сигналы.

Дорук сидел рядом с ее кроватью… и говорил с ней. Тихо, быстро, он словно щебетал о том, как Эсра невероятная, как она держалась. Дорук рассказывал ей о ее дочери, что она настоящая маленькая героиня, и как ей повезло, что у нее такая сильная мама, и такая же сильная дочь.

— Она сильнее даже меня, — Дорук не видел вошедших, говорил с Эсрой, словно она уже слышала. — Я бы точно столько не выдержал, — признался он, — я бы даже не выдержал то, через что ты прошла, — и он сжал ее пальцы.

Серхат, стоило ему это увидеть, сразу же нахмурился. Дорук вел себя слишком мило, слишком тепло… слишком трепетно. Серхат мгновенно узнал этот взгляд… он сам помнил, когда встретил этот взгляд в зеркале, когда впервые влюбился. Дорук даже сам не понимал, что происходило, но Серхат уже увидел… слишком хорошо знал. Серхат готов был уже что-то сказать, что-то резкое, но ладонь Ренгин коснулась его запястья.

— Не надо, — прошептала она. — Пусть, — попросила она, кивнув.

Весь ее вид кричал — это же наш Дорук. Самый милый и добрый парень. Серхат стиснул зубы и отвел взгляд. Парла, же пользуясь замешательством взрослых, подошла ближе.

— Я — Парла, — сказала она, наклоняясь к Эсре. — Когда ты откроешь глаза, мы познакомимся с тобой еще раз, — прошептала она, — и я спрошу тебя, что ты любишь? Какие соки? А может быть ты захочешь что-то вкусное? — она улыбнулась и поправила ее волосы. — А может быть я просто посижу с тобой рядом, если ты не будешь против.

Дорук не заметил, как его глаза покраснели. С таким умилением он наблюдал за Парлой и Эсрой, что чуть не расплакался.

— Я не против, — едва слышно отозвалась Эсра.

Серхат чуть не упал, его ноги подогнулись, но он устоял… и слезы покатились по его щекам… он заплакал, прижав руку к губам, сдерживал немой крик. Эсра, его дочь, была жива. Эврен сдержал свое слово — у Эсры в груди билось новое сердце.

— Папа, — она медленно повернула голову и встретилась с его взглядом, — моя дочь?

— Она прекрасна, милая, — прошептал Серхат, смахивая слезы. — И очень сильная, такая же, как ты.

Ренгин опустила голову, скрывая слезы, она почувствовала щемящую боль в груди, ту самую, которая пришла от осознания большой полной семьи, которой у нее никогда не было… и она молча благодарила за это.

Когда они вышли из палаты, коридор как будто бы стал шире, свет ярче.

— Сегодня, — Серхат остановил коляску и наклонился к Ренгин, — ты вела себя, как главный врач. — Что будет завтра?

Ренгин вздохнула, пожав плечами. Она посмотрела в его глаза, и в ее взгляде он не увидел ни страха, ни сожаления, одна только выносливость светилась в ее глазах, та самая, которой учились десятилетиями.

Парла пошла вперед, и Серхат достал телефон, включил экран, что-то открыл и протянул Ренгин. Она взяла его телефон в руки, и вся краска мгновенно сошла с ее лица. Волна хейта и везде мелькало имя Бахар Озден. Ее глаза потемнели, она выпрямилась в кресле, сжав пальцы.

— Это же только начало, — прошептала она, сквозь стиснутые зубы.

Страх за Бахар захватил ее и его… потому что теперь они все были связаны. Судьба свела их, их семьи, их детей… и все это могло рухнуть в любой момент, потому что главным звеном во всем этом всегда была Бахар…

***

Бахар боялась пошевелиться, как и все в доме. Все затихли, словно после взрыва, не двигались. Казалось, что даже часы с осторожностью тикали, боясь потревожить их.

Серт и Мерьем ушли, но их тени будто бы все еще находились в коридоре, гостиной, они словно везде оставили свои метки… и первым двинулся Эврен. Он подошел к столу и остановился перед ним. Тяжелый, большой, неподвижный — стол стоял на возвышении. Стол, который не изменился за эти годы… только вот он уже вырос… Эврен полностью изменился.

Эврен смотрел на стол так, будто бы тот стал живым врагом, который когда-то победил его. Этот стол забрал его мать. Забрал его сестру… а сейчас он хотел забрать у него веру в него самого. Этот стол мог забрать его покой, его будущее в этом доме. Его женщину, его жизнь. Его пальцы коснулись столешницы, и он вздохнул, стиснув зубы.

— Эврен, — Бахар почти прошептала его имя, подходя к нему.

Эврен не повернулся, не ушел, не вздрогнул… он просто стоял и смотрел на накрытый стол. То, что он так просил от детей Бахар, чтобы они позаботились о ней, них… и вот они выполнили это — они накрыли стол к ужину и ждали их… но никто не садился за стол. Эврен распрямил плечи, словно весь дом поднимал на них.

— Давай на кухне поужинаем, — предложила Бахар.

— Здесь тяжело, — подключилась Умай, подходя ближе к ним.

— Да, Эврен, — Ураз встал с другой стороны от него, — на кухне лучше, теплее.

Эврен словно не слышал их, он медленно отодвинул стул и сел. Он смотрел прямо перед собой, будто бы бросал вызов своему прошлому. Его едва заметно трясло, но он сжал пальцы, удерживая себя от попытки сбежать… а сбегать он умел лучше всех. Можно было и в этот раз, и все бы его поняли… но не он сам. Эврен уперся двумя ногами в пол.

Бахар склонилась к нему, ее руки опустились на его плечи, она прижалась щекой к его виску.

— Пойдем, Эврен, — едва слышно прошептала она, —на кухню. Этот стол мы поменяем. Завтра купим новый.

Его ладонь накрыла ее руку, он сжал ее пальцы.

— Нет, — прошептал он хриплым голосом.

Бахар, Умай, Ураз, Сирен и Юсуф замерли, боялись даже дышать.

— Нет, — повторил он уже ровнее. — Этот стол… часть меня. И часть нас всех, — он повернулся и посмотрел на них, кто стоял за его спиной. — Этот дом — наш! Здесь живет мой сын, — его взгляд задержался на Юсуфе. — И я хочу, чтобы моя дочь родилась в этом доме, — он смотрел в глаза Бахар… и тут же все уставились на нее.

— Сестра? — одновременно спросили Умай, Ураз и Юсуф.

— Так решил Эврен, — прошептала Бахар, и все посмотрели на Эврена.

— Так сказала Бахар, — упрямо заявил он, и все снова перевели взгляд на Бахар.

— Четыре недели, — выдохнула Бахар, — и мы узнаем пол ребенка.

— Я хочу, — повторил Эврен, — чтобы моя дочь родилась в этом доме, — и все снова смотрели на него. — Хочу, чтобы здесь она сделала свой первый шаг, — он говорил тихо, медленно, словно давал клятву. — Хочу, чтобы она именно в этом доме назвала меня папой, хочу, чтобы мы здесь услышали ее смех! — он провел рукой по столешнице. — Дом — это просто стены, а счастливым его делают люди, которые в нем живут, — он взглянул на Бахар, — я хочу, чтобы каждый сантиметр этого дома пропитался нашим счастьем, — он громко и тяжело вздохнул. — Мы излечим это место все вместе.

И напряжение этого дня и вечера понемногу стало растворяться... неуклюже, скомкано оно уходить в тень. Ураз сел первым, словно принял реальность. Юсуф сел напротив него. Умай расположилась около Юсуфа. Сирен присела рядом с Уразом. Бахар села во главе стола.

Эти странные, поломанные, напуганные люди все вместе сели за стол, который казалось еще пять минут назад, никогда и никого не соберет, вновь щедро угощал. Этот стол, которые принес смерть, вдруг стал новым началом… и ужин получился тихим, хрупким, как все, что только зарождалось. Без смеха, без громких слов… они ужинали все вместе… и это действительно было важнее любых слов…

***

Тишина, которая бывала только поздним вечером, встретила ее во дворе ее дома. Лунный свет нежно ложился на плитку, словно боялся проявить себя громко… и среди этого спокойствия она увидела его. Реха в больничной пижаме, поверх которой был накинут белый халат, стоял посреди ее двора. Он тут же поднял голову, стоило ему услышать ее шаги.

— Ты вернулась, — сказал он тихо.

Гульчичек остановилась в трех шагах от него… то самое расстояние, которое они потеряли, и которое так сложно было преодолеть.

— Я пришла домой, — ответила она.

Ее спокойный голос проник в его сознание, впервые словно она говорила без боли, и он сделал шаг к ней, один, не больше, словно боялся приблизиться.

— Мне нужно знать, — его голос слегка сел. — Ты нравишься тому врачу? — видно было, как тяжело давались ему эти слова. — Ты любишь его?

Гульчичек моргнула, словно не понимала его вопросов. Вся та игра слов, чтобы вызвать его ревность обернулась теперь против нее… и так, что осознание того, что у нее мог быть другой, буквально выбили почву у него из-под ног.

— Это так важно? — и все же она спросила.

— Да, — кивнул он, оставаясь совершенно серьезным, — потому что я хочу знать, кому принадлежит твое сердце, — его пальцы слегка дрогнули, но он не позволил себе коснуться ее, не смотря на то, что безумно хотел этого… просто не смел.

— А можно мне спросить, — она протянула руку и разжала пальцы, — зачем ты оставил мне стрелки от своих часов? — на ее ладони лежали крошечные стрелки, едва заметные, совсем невесомые.

Его взгляд дрогнул, как будто бы она коснулась его раны внутри.

— Потому что мое время… остановилось, — он снова сделал шаг к ней, и она не отступила. — В тот момент, когда ты стала сомневаться во мне.

— А Мерьем? — уже спокойно спросила Гульчичек. — Как ты это объяснишь?

Реха закрыл глаза на секунду. — Мерьем… — выдохнул он, — это мое прошлое, — он открыл глаза, и встретил ее взгляд. — Ее поцелуй ничего не значил для меня, — он устало качнул головой. — Я не провоцировал этот поцелуй. Я его не хотел, — он замолчал, смотрел в ее глаза. — Он случился и что теперь? Мы расстанемся из-за этой ошибки, в которой нет чувств?

Гульчичек смотрела в его глаза, молча спрашивала – скажи правду, до конца будь искренним… но Реха молчал, стоя в шаге от нее, просто смотрел в ее глаза, и тогда она задала свой вопрос.

— А если бы…, — она сбилась и все же продолжила, — меня поцеловал мужчина?

В его взгляде мгновенно мелькнул огонь, ревность жгучей искрой прошлась по всему его телу, но он усилием воли сдержал свои эмоции.

— Тебя или ты? — уточнил он.

— Это так важно? — вспыхнула Гульчичек.

— Это принципиально, — он подошел ближе, встал вплотную к ней. — Если целуют тебя, это не твое желание, — он поднял руку, почти коснулся ее щеки, — но если целуешь ты… значит, у тебя есть чувства. А это совсем другое, Гульчичек.

Ее дыхание сбилось.

— Мерьем — это ошибка молодости, — признался он тихо. — Я виноват перед ней, но я ее не люблю.

— Не любишь? — переспросила Гульчичек, вглядываясь в его глаза.

— А ты как думаешь? Люблю? — его губ почти коснулась грустная усмешка.

— Я… не знаю, — она пожала плечами.

— Если бы я любил ее так сильно, как тебя, — ответил Реха, — если бы хотел связать с ней свою жизнь…, — он отвел взгляд, вновь испытывая вину за свою ошибку. — Я бы много лет назад уехал в Америку, — он вздохнул, его плечи опустились. — Может быть не сразу, но через год, через два. Да, я любил ее когда-то, — он снова посмотрел на Гульчичек, — но та любовь давно прошла. Осталась только горечь ошибки.

Гульчичек сама дотронулась до его запястья.

— Ты сожалеешь? — тихо спросила она.

— Сожалею, — сразу же признался он, — но не о ней, — и он сжал ее пальцы. — Я сожалею, что так поздно узнал о сыне, — он вздохнул. — Поздно познакомился с тобой.

— Со мной? — вздрогнула Гульчичек.

— Если бы я встретил тебя раньше…, — он разжал пальцы, отпуская ее ладонь. — Может быть, у нас был бы свой сын, — его руки легли на ее плечи. — Вот о чем я могу сожалеть.

Она тихо вздохнула, как будто душа сдалась. Его пальцы сжали ее плечи. Ее руки коснулись его груди легким, почти робким движением. Реха медленно склонился… и она не отстранилась. Они поцеловались без порыва, без спешки с таким теплом, что им показалось, что наконец-то все сложилось более-менее правильно.

— Идем, — прошептала она, отстранившись, сжала его ладонь и тут же словно опомнилась, остановилась, — ты уверен, что нам не нужно в больницу? Твоя рана?

Его губ коснулась устала улыбка.

— Нет, — покачал он головой, — я больше не хочу на больничную кровать. Я хочу нормальный медовый месяц в Бодруме.

Гульчичек коснулась пальчиками его губ, сжала его лицо и поцеловала сама.

— Спасибо, что защитил меня, — прошептала она.

Реха бережно провел рукой по ее лицу.

— Спасибо, что ты вернулась ко мне, — ответил он, оставаясь серьезным, как никогда, словно и шутить боялся после такой бури.

Они медленно шли к ее дому, тихо, спокойно, держась за руки друг друга — две зрелые души, которые наконец-то нашли свой тихий мир в хаосе и суете этого дня…

***

Ночь укрыла дом мягким полумраком. Свет из окна ложился на пол серебристым прямоугольником. Бахар стояла у окна. Она пыталась дышать, но сердце все равно сбивалось, как ребенок, который еще не умел ходить.

Она прекрасно понимала, что завтра их мир рухнет. Знала, что ее имя уже на главных полосах. Знала, что Эврен вынужден будет встать на другую сторону, и в груди жгло так, что она с трудом стояла.

Дверь позади нее тихо открылась и с таким же мягким щелчком закрылась. Эврен подошел ближе, его руки опустились на ее плечи, и Бахар закрыла глаза.

— Не думай, — прошептал он тихо, — хотя бы пять секунд.

— У меня не получается, — она безрадостно улыбнулась.

Эврен развернул ее к себе и посмотрел в ее глаза.

— Давай отложим свадьбу, — попросила она. — Сейчас… не до нее, Эврен.

Он не отстранился, словно уже был готов к этому. Его руки опустились на ее талию.

— Нет, — сказал он тихо. — Мы делаем то, что запланировали.

Она хотела возразить, но он обнял ее.

— Мы справимся, — прошептал он. — Ты и я, — он наклонился, его дыхание коснулось ее лба. — Я не позволю никому отнять у нас то, что мы обрели. Не позволю, слышишь?

— Я боюсь, что ты потеряешь все из-за меня, — прошептала Бахар.

— Все? — он смотрел на нее с изумлением, потом его рука сжала ее запястье, и он опустил ее ладонь на свою грудь. — Я уже нашел все.

— Эврен, — она не выдержала, и уткнулась в его плечо.

— Ты спросила меня, как я вижу нашу свадьбу, — продолжил он, потянув ее в сторону кресла. — Я хочу, чтобы она прошла в этом доме, за нашим столом. Мы перепишем историю этого дома, мы напишем свою собственную!

Эврен опустился в кресло и потянул ее на себя.

— Садись, — и она без сопротивления, с усталой покорностью устроилась у него на коленях, подтянула ноги, и он обнял ее, прижал к себе.

Бахар уткнулась в его шею, дышала им. А он гладил ее ноги, плечи, спину, не давая ей ни единого шанса испугаться.

— Я верну тебя в операционную, — его дыхание коснулось ее волос. — Я обещаю тебе.

— Эврен, — она еще сильнее вжалась в него.

— Ты вернешься туда, я сделаю все, что угодно, но ты снова будешь оперировать, — продолжил Эврен.

— Завтра все будет очень плохо, — она отказывалась верить.

— Завтра я все равно выберу тебя, — упрямо произнес он, еще сильнее обнимая ее. — Бахар, — он поцеловал ее в макушку, — мы выплывем. Я не отпущу нас ни на миг.

— А если будет еще хуже? — она отклонилась и посмотрела в его глаза, не скрывая своих слез.

— Значит, мы вместе опустимся на самое дно, — ответил он, касаясь ее волос, провел кончиками пальцев по ее щеке, — а потом всплывем, как всегда.

Она провела пальчиками по его губам дрожащим движением. Он поймал ее ладонь и прижал к своим губам.

— Мы справимся, — повторил Эврен. — И свадьба будет у нас в этом доме. Теперь все только в этом доме! — он говорил, как заклинание.

— Потому что я женюсь на тебе не когда тихо, а когда вокруг громко, когда все против, когда весь мир рушится, — его губы коснулись ее. — А ты будешь стоять со мной рядом.

Бахар всхлипнула и снова уткнулась в его плечо, просто дышала, словно именно так ей становилось легче, и уже не так было страшно, и не так сильно тошнило. Эврен обнял ее еще сильнее…и они сидели в кресле под робким светом ночи, два взрослых человека, которым завтра предстояло встать на разные берега, но сейчас они держали друг друга, как то единственное, что еще можно было спасти.

***

Утро заглянуло в комнату мягким лучом через щель в занавеске, скользнуло по краю простыни, по изгибу плеча. Луч настолько был хрупким, словно боялся потревожить ее сон, и все же Гульчичек проснулась, она не сразу поняла, что в кровати находилась одна.

Протянув руку, ощутила едва заметное тепло. Реха спал в этой кровати, но уже ушел. Она помнила его руку на своей талии, его дыхание у ее шеи. Она помнила, что он лежал очень близко, касался осторожно, словно боялся причинить ей боль или себе… но они впервые за долгое время спали спокойно.

Гульчичек повернулась, и увидела его. Реха стоял на пороге спальни с подносом в руках. Слегка растрепанные волосы после сна, больничная пижама.

— Доброе утро, — пробормотал он, не решаясь подойти.

Рехе казалось, что именно он разбудил ее, и теперь невольно ругал себя, что не позволил ей поспасть немного дольше.

Гульчичек улыбнулась, и он пошатнулся, прислонился к косяку двери, словно на миг потерял равновесие. Она приподнялась и села на кровати, поправила одеяло и посмотрела на него. И тогда Реха подошел к ней, поставил поднос на тумбочку — чай, тосты, сыр. Все это было приготовлено с особой тщательностью, так аккуратно и тонко нарезано, даже тут чувствовалась рука хирурга.

— Ты же после операции, — она наблюдала за ним. — Тебе нельзя поднимать тяжелое.

Реха налил чай в стаканчик.

— Это не тяжелое, — он всматривался в ее глаза, словно ожидал, что она снова начнет обвинять его. — Это просто завтрак.

— Ты не должен был, — она коснулась его руки.

— Должен, — он сел на край кровати, его лицо оставалось серьёзным, — потому что я давно не делал для тебя что-то просто так, без страха, без обязанностей, — он убрал прядь волос с ее лица, коснулся ее щеки, — просто только потому, что я этого хочу, — Реха не сводил взгляда с ее глаз, — потому что просто хотел проснуться с тобой рядом, — он провел кончиками пальцев по ее щеке медленно, осторожно.

Гульчичек прикрыла глаза, позволяя ему это прикосновение, и Реха, приободренный тем, что она не отстранялась, наклонился к ней ближе. И она поддалась к нему, ее голова опустилась на его плечо, медленно, робко. Реха обнял ее, прикрывая глаза, вздрогнул от близости, от ее тепла.

— У меня есть просьба, — прошептала она, проводя пальчиками по его спине, и он замер, словно окаменел.

— Не уходи от меня в размышления, — он попытался пошутить, — я еще сердце не восстановил полностью.

На какое-то мгновение к нему вернулась его любимая привычка подшучивать, но он тут же стал серьезным, мгновенно испугавшись своего порыва.

— Реха…, — Гульчичек чуть толкнула его плечом, она положила ладонь на его грудь, посмотрела в его глаза. — Ты должен поехать к Мерьем, — сказала она.

Реха тут же выпрямился, взгляд стал жестким, и в тоже время он запаниковал, его дыхание сбилось, невольно он качнул головой, отказываясь даже говорить о ней… тем более в спальне.

— Зачем? — выдохнул он, судорожно сглотнув.

— Потому что только ты можешь решить вопрос с сыном… и с внуком, — она смотрела в его глаза. — Они — часть твоей жизни, Реха. А значит, теперь и часть моей, — Гульчичек коснулась его щеки. — Я не хочу, чтобы ты бежал от своего прошлого. Я хочу, чтобы ты завершил его.

Реха смотрел в ее глаза и молчал. Смотрел так долго, что ей пришлось отвести взгляд.

— Ты… не будешь ревновать? — наконец спросил он.

Гульчичек устало улыбнулась, почти горько.

— А нужно? — она провела ладонью по его щеке. — Ты дал мне…, — ее пальцы дрогнули, — ты дал мне веру. В тебя. В нас, — она вздохнула. — Ревность — это когда нет доверия. А у меня оно теперь есть. Ты подарил мне его вчера, — ее губы коснулись его виска. — Твое время больше не стоит.

Его дыхание сбилось, сердце гулко стучало в груди. Он сжал ее лицо ладонями так бережно, словно это был хрупкий фарфор.

— Я… — он не смог закончить, просто наклонился и поцеловал ее в губы, вкладывая в этот поцелуй благодарность, свою принадлежность, свое обещание.

Реха прижал ее ближе к себе настолько, насколько позволяла рана, но даже в этом объятии с привкусом боли, она чувствовала его тепло.

— Я встречусь с Мерьем, — сказал он, глядя в ее глаза, — но я вернусь к тебе.

— Я знаю, — прошептала Гульчичек. — Я буду ждать.

Он провел ладонью по ее волосам, осторожно, будто каждая прядь становилась ниточкой, связывающей их судьбы.

— Гульчичек…, — прошептал Реха.

— М? — она подняла голову.

— Спасибо, что ты поверила в меня, — он улыбнулся той самой улыбкой, которую она так любила.

— Мы оба поверили друг в друга, — она коснулась его губ легким поцелуем. — Мы оба остались и теперь мы вместе, Реха.

Это утро, тихое и мягкое стало первым настоящим утром для них, когда они наконец-то нашли друг друга после долгой бури…

***

Гул голосов, шум камер, толпа журналистов, которые с самого утра осаждали главный вход.

Каждый шаг по коридору отдавался в груди Эврена, как удар молота. Сегодня он должен предать свою женщину — формально, публично — ради ее же спасения, и от этого осознания внутри все разрывалось на части. Он ловил взгляды коллег, и они все были разные, кто-то выражал сочувствие, кто-то недоверие, кто-то просто сплетничал… но все эти взгляды Эврен одинаково ненавидел.

Серт стоял в своем кабинете, как прокурор. Холодный взгляд, спокойная поза. В руках он сжимал телефон, словно готов был в любую минуту показать новый хейт.

Исмаил отошел к окну, смотрел на Бахар. Она стояла в белом халате поверх медицинской формы. Спокойный взгляд, в котором в данный момент невозможно было ничего прочитать, ни то, что она не сомкнула глаз ночью, ни ее печаль, ни страх, который охватил ее. Бахар держалась в стороне, словно не искала ни у кого из мужчин защиту. Просто стояла, как врач, который привык выдерживать все… и это убивало Эврена еще сильнее.

— В связи с начавшимся расследованием…, — начал Эврен, и его голос прозвучал низко, будто рвался изнутри, и Серт посмотрел на него, будто проверял, не дрогнет ли у него голос, и Эврен продолжил, — я вынужден объявить, что доктор Бахар Озден временно отстранена от всех плановых операций.

Среди журналистов прошел шепот. Кто-то медленно кивнул, словно ждал этого объявления. Бахар не опустила голову, смотрела перед собой, но никого не видела. Она просто дышала, опустив руки в карманы белого халата.

— Я доверяю профессионализму доктора Бахар Озден, — отчетливо произнес Эврен, — и уверен в том, что она действовала правильно.

За его спиной Серт шумно выдохнул — слишком громко, чтобы это было случайно.

— Однако, — Эврен поднял подбородок, — больница обязана следовать процедурам. И до окончания проверки доктор Бахар Озден будет выполнять исключительно экстренные дежурства… под наблюдением.

Исмаил подошел к Серту.

— Под чьим наблюдением? — ледяным тоном, едва слышно спросил он.

— Под надзором совета, — ответил также тихо Серт. — Как и положено при расследовании такого уровня.

— То есть под нашим, — сквозь зубы произнес Исмаил.

— Я делаю то, что необходимо, — спокойно парировал он, стоя позади Эврена. — В отличие от некоторых!

— Ты делаешь то, что тебе выгодно, — отрезал Исмаил, не повышая голоса.

— Хватит, — тихо произнес Эврен так, что оба замолчали. — Здесь не место для личных конфликтов.

Серт почти усмехнулся, словно победил. Исмаил вынужден был сделать шаг назад.

— Доктор Бахар Озден, — обратился Серт к Бахар, — вы можете приступить к работе в приемном отделении, — он окинул взглядом толпу, словно наслаждаясь своей ролью. — И да, журналистам уже сообщили, что вы сотрудничаете со следствием.

Бахар прикусила губу, удерживая дрожь внутри… Эврен увидел это, и его сердце сжалось. Он направился к ней, когда все стали расходиться, но остановился на расстоянии, словно ближе было нельзя, чтобы не давать нового повода для камер.

— Я ненавижу все это, — выдохнул он так тихо, будто признавался в измене. — Ненавижу каждую секунду.

— Это не твоя вина, — она смотрела на него, но ему казалось, что будто бы сквозь него.

— Это все выглядит так, будто я сдаю тебя, — его голос стал хриплым, он отвел взгляд. — Я должен был защищать тебя. А вместо этого…

— Ты защищаешь меня, — она шагнула чуть ближе, но остановилась, чтобы никто не заметил этого движения. — По-другому. Так, как можешь, — она почти коснулась его ладони, но отдернула руку, заметив камеру, устремленную на них. — Это тоже защита, Эврен, — она сделала шаг назад.

— Бахар… если бы они дали мне выбор…, — он закрыл глаза, будто пережил удар.

— Не дали бы, — мягко сказала она. — И ты это знаешь.

Дверь распахнулась, журналисты подались ближе, чувствуя новую драму, которой был так богат этот день. Эврен отвернулся к окну, взгляд Бахар скользил по незнакомым лицам.

— Ты будешь на виду у них, — произнес он тихо, — и я не могу тебя спрятать. А они все идут.

— Идут, — она почти кивнула, не глядя на него, — но я врач, — напомнила она. — Я все выдержу, Эврен.

— Это и пугает, — сказал он. — Ты слишком сильная.

— А ты слишком любишь, — ответила она и медленно направилась к выходу.

— Профессор Эврен, — к нему подошел Серт, — нужно обсудить детали с прессой.

Эврен тяжело вздохнул, невольно провожая ее взглядом. Он пошел туда, где нужно было отбивать атаки, а она спустилась в приемное отделение, попав под наблюдение камер… волна журналистов только увеличивалась, прибывали все новые и новые лица, а их разносило по разным берегам… и оба понимали, что это только начало шторма…

***

Дверь в кабинете была плотно прикрыта, но при этом казалось, что кабинет был открыт всему миру, так звонко звенела в нем тишина.

Серт подошел к столу и уперся об него рукой, удерживал свой вес на ногах, другой рукой вытер испарину со лба.

Исмаил остановился около окна, стоял спиной к ним, сунув обе руки в карманы брюк. Он слегка наклонил голову вперед, все еще прокручивал в голове разыгравшуюся перед ним сцену.

Эврен замер посреди кабинета, сжав руки в кулаки. Он смотрел то на Серта, то на Исмаила, понимая, что был зажат в тиски. С одной стороны — любимая женщина, с другой стороны — долг. И их ребенок, о котором никто пока не говорил вслух.

Эврен бросил взгляд на стол, где лежали в хаотичном порядке распечатки новостных лент с кричащими заголовками: «Бахар Озден — экспериментатор?», «Главный врач скрывает нарушения?», «Лечили или играли в бога?»

— Ты перегнул, Серт, — первым заговорил Исмаил. — Прямой эфир? Прессинг? Ты хочешь, чтобы ее растерзали? — он медленно повернулся к нему. — Или ты хочешь, чтобы мы потеряли лучшего хирурга?

— Я хочу, чтобы больница выжила, — ответил Серт ровным тоном, — и чтобы ни на одном нашем враче не осталось пятна. Даже на той, кто слишком быстро превратилась в чудо.

— Чудо?! — вспыхнул Исмаил. — Она спасла людей! Спасала тех, кому никто не давал шанса!

— Да? — Серт повернул распечатку в его сторону. — А соцсети кричат, что она играла в бога, — он взял другую. — А тут, что главный врач прикрывает свою любовницу! — Эврен побледнел. — А вот еще, — продолжал Серт, — Опасный прецедент, нужно расследование.

Его пальцы слегка дрожали, но никто на это не обратил внимание, ни Исмаил, ни Эврен. Он выглядел в их глазах каким-то чудовищем, а Серт при этом всем своим видом доказывал, что делал все правильно.

— Я делаю то, что обязан! — холодным тоном произнес Серт, — не потому что хочу. Потому что необходимо кому-то держать вертикаль!

— И ты решил разрушить ее? — Исмаил шагнул ближе. — Ради какой вертикали ты уничтожаешь женщину, которая спасает людей?

— Ради той вертикали, которую ты сам помог мне построить! — Серт впервые сорвался. повысив голос. — Система не держится на эмоциях, Исмаил. Она держится на правилах. И на тех, кто их исполняет.

— Мы оба держим эту больницу, — сказал Исмаил, скрипнув зубами.

— Только я делаю это по-взрослому, — парировал Серт.

— Нет. Ты делаешь это по-своему, — Исмаил сжал кулак.

Они оба замолчали, испепеляя друг друга взглядами. Эврен стоял между ними, намереваясь вмешаться, понимал, что должен был, но он просто не знал, что и сказать, и поэтому просто стиснул зубы, сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Эврен, — Исмаил посмотрел на него, — это твоя женщина, мать твоего ребенка.

Серт выпрямился, отошел от стола.

— Ребенок?! — его голос стал ледяным. — С каких пор ты считаешься членом их семьи, Исмаил? Ты что, решил, что кольцом на пальце Невры заработал себе право вмешиваться в их дела?

Исмаил побледнел. Он не ожидал таких слов, но он выдержал взгляд Серта.

— Невра — моя женщина, — сказал он тихо. — И все, что касается Бахар, касается и меня. Бахар — теперь часть моей семьи, нравится тебе это или нет. То, что ты отец Тимура не дает тебе больших прав!

Серт прищурился.

— ДНК не врет, Исмаил! — он готов был усмехнуться, но сдержался. — Невра — не родственница Бахар! — он смотрел в его глаза. — А ты — никто в ее семье!

Исмаил смотрел на него в упор. Слова Серта задели его, и Серт прекрасно понимал это. У Исмаила дрогнули пальцы, но он не позволил себе ни одного резкого слова.

— Может быть, — ответил он тихо, — но именно сейчас, я — единственный человек, кроме Эврена, который стоит на ее стороне, — он сделал шаг в сторону Серта. — А вот ты — выбрал идти против нее. Против матери своих внуков! И против собственного личного долга!

Серт вздрогнул и отвернулся.

— Хватит! — вмешался Эврен. — Вы оба говорите так, будто спорите о бюджете больницы! А речь идет о женщине! — его голос стал выше, жестче. — Ее вы отдали на растерзание! О женщине, которую я люблю! — он вышел вперед, заставил их посмотреть на него. — Я вынужден был объявить о ее отстранении! Я был вынужден стоять там, как предатель! — у него перехватило дыхание, словно весь воздух вышел из его грудной клетки, а вдохнуть не получалось. — Но я ее не предам! Ни здесь, ни перед прессой.

— Тогда веди себя, как главный врач! — слишком резко произнес Серт, делая к нему шаг. — А не как мужчина, который забыл, что больница отвечает за сотни жизней. Ты должен думать головой, не сердцем!

— Я думаю и действую сердцем, — отрезал Эврен, — потому что сердце делает меня врачом, а не роботом.

— И это сердце тебя же и погубит, — Серт слегка качнул головой, — и ее!

— Не тебе решать, кто кого погубит, — Исмаил встал между ними. — Не тебе, Серт! И если ты сейчас хочешь забрать у него рычаги управления, я тебе напомню, что я тоже имею голос, и я тоже владею частью акций!

— Только не путай долю в активах и власть, — сразу же парировал Серт. — Это разные вещи. И пока я отвечаю за финансовую и юридическую сторону больницы — слово будет моим.

— А жизнь врачей — моя зона ответственности! — не сдержался Эврен.

И вновь в кабинете наступила тишина… сломленная, опасная. Серт отвернулся первым… первым же нарушил молчание.

— Разговор окончен, — сказал он, не поворачиваясь к ним.

Он прекрасно понимал, что его права с Исмаилом были равны, но в данный момент он просто упивался своим правом решать, управлять, потому что ни Исмаил, ни Эврен не могли предотвратить волну журналистов, которые почувствовали запах крови. Серт взял со стола распечатку.

— И передайте доктору Озден, — он вытер испарину на лбу, — пусть держится, волна только начинается.

— Ты будешь сожалеть об этом! — не сдержался Исмаил.

— Уже сожалею, — усмехнулся Серт, не поворачиваясь к ним.

Эврен и Исмаил вышли. Исмаил тут же достал телефон. Эврен направился в свой кабинет. Его дыхание сбивалось, грудь сжималась, он понимал одно, что будет стоять до конца, потому что речь шла не только о женщине, речь шла о его семье, о его ребенке, о его праве любить… и он не собирался сдаваться.

***

Исмаил не собирался сдаваться. Коридор после кабинета Серта казался слишком ярким, слишком пустым.

Исмаил шел очень быстро, в его движениях чувствовалась едва сдерживаемая злость, очень зрелая, та, что копилась в груди и теперь жгла изнутри. В руке завибрировал телефон: второй звонок от телеканала, которому он только что отказал в комментариях. Он остановился у окна, выдохнул, растерянно крутя телефон в руках, он услышал ее голос.

— Ты опять споришь со всеми? — она стояла в дверях своей палаты, опираясь о стену, держалась за дверь.

Бледное лицо, ясные глаза смотрели на него очень внимательно. Исмаил опустил руку с телефоном.

— Ты должна быть в палате, — сказал он строже, чем хотел.

— А ты должен быть чуть поспокойнее, — ответила она, мягко улыбнувшись. — Мы оба нарушаем правила, — заметила Невра.

Он подошел ближе, но не коснулся ее. Невра сама подняла руку и почти невесомо положила ему ее на грудь туда, где его сердце стучало слишком быстро.

— Я слышу, как ты дышишь, — сказала она. — Ты злишься.

Он задержал дыхание, будто это могло помочь спрятать эмоции.

— Серт… — начал он, но остановился.

Исмаил не хотел перекладывать на нее свои проблемы. Не хотел, чтобы она видела, как внутри него все вибрировало от его собственного бессилия.

— Он сказал что-то больное, да? — тихо спросила Невра. — Что-то, что задело тебя так глубоко, что ты теперь сам в себя не веришь?

Исмаил отвел взгляд. Его пальцы сжались на телефоне. Невра сделала шаг к нему — маленький, осторожный, чтобы не отпугнуть его, и взяла его руку.

— Ты не обязан защищаться от меня, — прошептала она. — Я знаю, кто ты. И знаю, что ты стоишь на стороне правильного.

Исмаил на секунду закрыл глаза, очень быстро, но достаточно, чтобы можно было понять, насколько сильно он устал.

— Они разрывают Бахар, — тихо прошептал он. — И я… я не знаю, где грань между вмешательством и защитой. И Серт…

— Серт ошибается, — перебила она его. — А ты нет.

Ее голос был такой спокойный, что он наконец позволил себе выдохнуть. Невра провела пальцами по его ладони, как будто знала, что это единственная точка, где он сейчас принимал тепло.

— Ты часть нашей семьи, — сказала она тихо, почти интимно. — Моей, Бахар, Ураза, Умай, Эврена, — ее взгляд стал тверже. — Для нас — ты свой человек.

Он посмотрел на нее так, будто впервые за этот день увидел точку опоры.

— Тебе больно стоять, — сказал он, мягко взяв ее под руку.

— А тебе — злиться, — улыбнулась она. — Значит, мы оба живы.

— Пойдем в палату. Мне нужно…, — он не договорил.

Исмаил замолчал, но она услышала все между строк.

— Мне нужно побыть с тобой, — закончила она за него.

Исмаил завел ее в палату, держа ее под локоток так, будто возвращался к самому важному, постепенно его мысли обретали форму, он не сдавался ранее и не собирался этого делать сейчас.

***

Она не позволила себе сдаться. Бахар находилась в приемном отделении, где даже воздух казался горячим и был смешан с запахом антисептиков. Юсуф находился рядом. Он поддерживал ее, когда ее качало, приносил воду с лимоном, который умудрился где-то добыть. Бахар ничего не говорила, лишь кивала головой, понимая, что именно Эврен приставил Юсуфа к ней, не позволяя ей оставаться одной. А потом появилась Сирен, следом за ней Ураз. Бахар не оставалась одна ни на минуту.

Два часа она разгребала поток пациентов, не отрываясь от планшета, и каждый раз, когда она хоть на секунду закрывала глаза, то невольно слышала раскаты соцсетей, которые гудели, как поломанное электричество.

Бахар стояла около стойки регистраторов, когда двери приемного распахнулись, и фельдшеры скорой помощи вкатили новую волну хаоса на каталке.

— Беременная! Тридцать четыре недели! Боли, состояние нестабильное! — фельдшер говорил слишком быстро.

Юсуф подхватил каталку за край и помог фельдшерам вкатить пациентку в смотровую. Бахар подняла голову. Женщина была бледной — нет, не бледной — сероватой, как будто розовый цвет покинул ее кожу. Она держалась за правый бок так сильно, будто хотела удержать там свою жизнь.

— Что с ней? — ее голос сорвался, стал сиплым, она даже не заметила, когда именно потеряла голос.

— Боль… сильная… — женщина не могла говорить. — Все тянет… давно… усиливается.

Бахар подошла ближе, действовала словно на автомате: давление, пульс, дыхание — все как по учебнику, но картина никак не складывалась.

— Пульс 122, давление падает, — Юсуф озвучивал цифры тихим, встревоженным голосом.

Сирен уже включала УЗИ. На экране появилась тусклая серая картинка — эмбриональный профиль, тень плаценты, чернота околоплодных вод.

— Воды нормальные… — пробормотала Сирен. — Плацента… обычная… рубец… есть рубец, да… но выглядит спокойно.

— Движение плода? — спросила Бахар.

— Есть, — сказала Сирен. — На грани нормы, но есть. По монитору — без острых изменений.

Без острых. Это раздражало больше всего. Бахар не понимала, она ведь видела, что боль женщины была нестерпимой, а УЗИ — чистое, ровное, спокойное, как будто сама матка пыталась обмануть их.

— У вас было кесарево сечение? — спросила Бахар, присаживаясь рядом.

— Четыре года назад…, — кивнула женщина.

— Бахар, —осторожно вмешалась Сирен. — Может, это просто тонус? Или скрытая инфекция? Можно капельницу, покой, КТГ?

— Ты видела такое лицо при тонусе? — голос Бахар дрогнул, в ней зрело сомнение.

Сомнение сейчас стало ее врагом. Сомнение и информационный шторм, который висел над больницей, как грозовая туча. Юсуф смотрел на Бахар так, будто хотел подтолкнуть ее к решению, но при этом боялся что-либо говорить. Ураз вносил данные в планшет, тоже молчал.

— УЗИ спокойно, — Сирен смотрела на экран монитора. — Нет, правда. Тут ничего нет.

Бахар снова приложила руку к животу пациентки. Живот плотный, напряженный, но не каменный, не как при разрыве… и все же что-то в этом напряжении было неправильным, глубоким, почти вибрационным.

— Вы чувствуете головокружение? Тошноту? — спросила Бахар, наклоняясь к женщине. — Стало тяжелее дышать?

Женщина, едва не плача, кивала.

— Где-то уходит кровь, — едва слышно озвучила Бахар. — Где-то она уходит.

— Я не вижу крови, — прошептала Сирен. — Ни свободной жидкости. Никаких признаков.

— Но женщина теряет цвет, — Юсуф нахмурился. — И давление упало. 95/60.

Бахар посмотрела на тонкую, безжизненно серую руку пациентки. Посмотрела в ее помутневшие, испуганные глаза. Посмотрела на экран монитора — все спокойно. И впервые за много месяцев ей стало страшно. Стало страшно ошибиться.

— Это может быть что угодно, — прошептала Бахар. — Начиная от инфекции и заканчивая растяжением рубца или, — она не закончила.

Слово «разрыв» замерло в воздухе, как приговор.

— Без показаний ты не имеешь права даже думать о кесаревом, — едва слышно прошептала Сирен. — Тем более ты отстранена.

— Я знаю, — тихо ответила Бахар. — Я знаю, что не имею права. Я знаю, что нет подтверждения.

Сирен посмотрела на нее с ужасом.

— Я также знаю, — продолжила Бахар, — что, если я ошибусь, мы потеряем обоих.

— Что тут? — на коляске в смотровую въехала Ренгин.

Ей хватило пары минут, чтобы вникнуть в ситуацию, она все еще, держа планшет, посмотрела на Бахар.

— Бахар… — сказала она чужим голосом, который никто не узнал, — давай подождем, — предложила она, — немного… две-три КТГ… стресс-тест…

— У нее нет двух часов, — прошептала Бахар.

— Проблема? — в дверях появился Серхат, и его взгляд тут же коснулся пациентки.

Ренгин передала ему планшет.

— Я не уверена, — призналась Бахар, слегка нахмурилась. — Я не вижу подтверждения, но… что-то… не так.

Она впервые чувствовала себя так, словно только вчера получила диплом врача, словно эта женщина была ее первой пациенткой.

Серхат проверил живот, посмотрел на экран монитора. Опять пропальпировал живот. Опять взглянул на монитор. Он тоже не видел, но он услышал Бахар.

— Ты чувствуешь? — прошептал он.

Бахар кивнула, и невидимая слезинка скатилась где-то внутри нее.

— Я не хочу ошибиться, — выдохнула она. — Я не знаю, что делать.

— Тогда мы будем делать так, как будто ошибаться нельзя, — произнес он.

Бахар, смотря в его глаза, выдохнула, потом вдохнула. Потом опять выдохнула.

— В операционную. Сейчас же, — приняла она решение.

— Ты с ума сошла?! — ахнула Сирен.

— Тебя уничтожат! — Ренгин сжала ее запястье. — Ты идешь без подтверждения, Бахар. Ты отстранена! — напомнила она.

— У меня нет подтверждения, — согласилась с ней Бахар, — но у меня есть пациентка, которая теряет кровь, и приборы этого не показывают, но я это чувствую, Ренгин.

Ренгин взяла ручку и подписала согласие сама. Быстро, твердо, как будто бы крест на чьей-то карьере был уже поставлен.

— Кто со мной? — тихо спросила Бахар.

— Я с тобой, — Серхат отдал планшет Ренгин.

Они катили каталку в операционную, и это было не героическое шествие, а путь двух людей, которые не знали, правы ли, но при этом знали, что так нельзя не сделать. И только когда скальпель разрезал кожу и взрыв крови подтвердил микроразрыв рубца, только тогда Бахар поняла: она снова выбрала жизнь правильно, но это ничуть не уменьшило ее страха. И уж точно не защитило ее в глазах тех, кто ждал ее падения.

Когда они вышли из операционной — коридор взорвался возгласами.

— Это самоуправство!

— Она нарушила приказ!

— Она экспериментирует!

— Она спасла — правильно!

— Нет, это риск!

Сирен закрыла рот ладонью. Ураз смотрел на Бахар широко раскрытыми глазами. Юсуф — дрожал. Ренгин — тихо качала головой. И в этот момент телефон Сирен загорелся. Она посмотрела на экран и побелела.

— Бахар… соцсети… там пишут, что ты это… подстроила, чтобы оправдаться, — озвучила она.

Бахар моргнула — раз. Другой. И только тогда увидела: Убрать Бахар, Убийца, Фиктивная Операция.

— Пусть пишут, — спокойным тоном произнес Серхат.

И где-то там, за стеной, в кабинете с прессой, находился Эврен, который пока не мог выйти, пока не мог защитить ее, пока не мог быть рядом. И это резало Бахар хуже любого скальпеля.

– Бахар, – к ней бросилась Аху, – Серт Кая вызывает тебя, – сообщила она, – идем.

Аху позвала ее за собой, и Бахар, расправив плечи, пошла за ней следом.

***

Бахар зашла в кабинет Серта, чувствуя себя так, словно оказалась в ловушке. Тишина в кабинете давила так сильно, что ее собственное дыхание казалось ей слишком громким. Она подошла к столу ближе и посмотрела Серту прямо в глаза.

Он сидел за столом с прямой спиной, холодным взглядом, но легкая испарина на лбу выдавала его нечеловеческое усилие держаться в этом кресле. Серт не предложил ей присесть. Он просто смотрел на нее долгим оценивающим взглядом, презрительно ровным, от которого стыла кровь в венах, но Бахар не дрогнула, лишь просто сглотнула вставший ком в горле.

— Поздравляю, — ледяной голос нарушил тишину в его кабинете. — Первое нарушение протокола.

— Я спасла двух человек, — Бахар не отвела взгляд, не дрогнула перед ним.

— Вы нарушили прямой запрет, — отрезал он. — И только чудо спасло вас от первого же скандала. Хотя… — он открыл планшет, повернул к ней, — судя по тому, что происходит в сети…, — он пальцем покрутил экран вниз.

Хештеги, обвинения, издевательства, коллажи, мемы: Убрать Бахар, Эксперимент В Больнице, Подстроенная Операция.

— Вы сами дали им дополнительный повод, — сказал Серт и встал, слегка покачнулся, но устоял. — Ты, — он вдруг перешел на личности. — Лично ты своими действиями.

— Женщина умерла бы, — он дышала поверхностно. — Ребенок тоже. Я выбрала жизнь.

— Жизнь? — он приподнял бровь. — Или славу? — он вышел из-за стола. — Может быть, ты хотела вернуть себе статус «спасительницы»? Снять с себя обвинения? — его голос стал тише, опаснее. — Или, возможно, ты решила доказать Эврену, что ты незаменима?

Бахар с трудом сдержала дрожь, только внутри нее прошла волна, но внешне она не показала.

— Я — врач, — ее сиплый голос стал тише. — И я действовала как врач.

— Врач? — усмехнулся Серт, — Или ты просто привыкла, что Эврен всегда тебя прикрывал или кто-то другой? — он подошел к ней так близко, что она ощутила запах его одеколона, такого же холодного, как он сам. — Но я не Эврен или кто-либо другой! Я не прикрываю ошибки.

В груди Бахар кольнуло. Горло сжалось тисками.

— Я не совершила ошибку! — спокойно ответила она, стоя перед ним, она опустила руки в карманы халата.

— В твоем положении любая самодеятельность — ошибка, — Серт бросил планшет на диван и отошел к столу. — Я отстранил тебя от операций! Я должен отстранить тебя от всего! — он говорил, не смотря на нее. — Знаешь, что меня удержало? — он замолчал, и она смотрела на его спину, на его седые волосы. — Только мысль о том, что ты не понимаешь, насколько далеко зашла, — он повернулся и посмотрел в ее глаза, уперся рукой о стол. — Ты — под расследованием!

— Я знаю, — ответила Бахар.

— Ты — под наблюдением, — он бросал фразы, словно кидал дротики, и каждый попадал в цель.

— Знаю, — кивнула Бахар.

— От твоей репутации ничего не останется, — он стукнул ладонью по столу, и несколько распечаток приподнялись над столом и спикировали на пол.

Бахар проследила взглядом за их полетом и промолчала.

— Если будет еще одно нарушение протокола, — он поднял руку, словно показывая пропасть, — я сам подам документы на полное лишение твоей лицензии.

От этих слов у Бахар на мгновение перехватило дыхание. Ни один пациент, ни одна операционная, ни одно решение не пугало ее так, как эти слова, потому что он говорил это так, будто уже принял решение. Будто уже поставил крест на ее карьере.

— Ты делаешь все, чтобы тебя уничтожили, — сказал он. — А я делаю все, чтобы…, — Серт не договорил, в его кармане завибрировал телефон, и он взглянул на экран, слегка нахмурился.

— Чтобы что? — она приподняла голову, словно бросала вызов.

Серт посмотрел на нее так, будто внутри него боролись два человека — один, которого все видели, и другой, которого никто не должен был увидеть, и он ничего не сказал, сжал столешницу так, что дрожь прошлась по всему его телу.

***

В дверь постучали, и не дожидаясь ответа, в кабинет зашел Эврен. Он тут же встал перед Бахар, закрыл ее собой. Он посмотрел Серту в глаза исподлобья. Тени легли под его глазами, но взгляд оставался предельно ясный, собранный, полный решимости.

Бахар, пользуясь минутной передышкой, на секунду прикрыла глаза. Она не хотела, чтобы он видел ее в таком положении, стоящей, как школьница перед директором.

— Я имею право знать, что тут происходит? — сказал Эврен вместо приветствия.

— Мы обсуждаем нарушение протокола и границы самодеятельности, — ровным тоном ответил Серт, не отводя взгляда от Бахар, он смотрел на нее не смотря на то, что Эврен прикрывал ее собой. — И то, как один хирург, уже отстраненный от операций, позволил себе войти в операционную и провести операцию без показаний.

— Без показаний? — Эврен сделал несколько шагов вперед. — Женщина с низким давлением, серая кожа, жгучая боль в боку на фоне рубца, с подозрением на внутреннюю кровопотерю. Это и есть без показаний? — уточнил Эврен.

— УЗИ ничего не показало, — напомнил Серт. — Никаких явных признаков разрыва. Стандарт — наблюдать. Не вы ли сами подписали эти протоколы, профессор Эврен?

— Я их сейчас и цитирую, — холод в голосе Эврена пробирал до костей. — При клиническом подозрении на разрыв матки по рубцу при сроке более тридцати двух недель — экстренное родоразрешение, даже при отсутствии визуального подтверждения, — он сделал паузу и потом продолжил. — Этот пункт лично вы оставили без изменений! — Серт никак не прореагировал, и Эврен продолжил. — Доктор Бахар Озден была единственным специалистом в тот момент, кто мог провести эту операцию, пока вы устраивали шоу для журналистов! — сказав, Эврен повернулся к Бахар. — И она приняла единственно верное решение, не смотря на риск для себя, — он снова повернулся к Серту. — Вы говорите о чуде, а я говорю о простой математике! Если бы она десять–пятнадцать минут «наблюдала», как вы предлагаете, то мы бы сейчас обсуждали не угрозу ее лицензии, а протокол посмертной экспертизы. Двух тел. Женщины и ребенка, — в кабинете воцарилась тяжелая тишина. Вздохнув, Эврен продолжил. — Операция была сложной, — он говорил уже тише, но все также жестко. — Высокий риск кровопотери, риск гистерэктомии, ДВС, остановки сердца. Она зашла в операционную, понимая, что могла потерять обоих и… себя в том числе, — Эврен слегка повел головой и добавил, — потерять, как врача, — сжав губы, скрипнув зубами, он продолжил. — Мать жива. Ребенок жив. Матка сохранена. Это не самодеятельность, господин Кая. Это медицина!

— Медицина? — Серт прищурился. — Или попытка героизации одной конкретной личности? — он перевел взгляд с Эврена на Бахар и обратно. — Не забывайтесь, профессор Эврен, вы не ее адвокат. Вы — главный врач, и обязаны думать не только о ней, но и обо всех остальных!

— Я и думаю обо всех, — отрезал Эврен, — потому что, если мы сегодня бросим на растерзание врача, который действовал по клинике, завтра никто не рискнет взять на себя ответственность. И будете вы тогда отмываться от смертей уже без ваших хэштегов! — Эврен подошел ближе к столу Серта, оперся ладонью о край стола, невольно копируя позу самого Серта, встал лицом к нему. — В отчете я укажу, что решение об экстренном кесаревом при невозможности дождаться меня было согласовано с заведующей отделением, — бросил он, глядя ему в глаза. — И что я, как главный врач, разделяю эту ответственность. Можете забыть слово «самовольно»!

Серт внимательно посмотрел на него.

— Вы так увлечены ролью рыцаря, что забываете, что у вас есть кабинет главного врача, — подчеркнул он.

На губах Эврена мелькнула усталая, почти жесткая улыбка.

— Мне удобно и в моем собственном кабинете, — ответил Эврен и выпрямился. — Я забираю доктора Бахар Озден, — сказал он уже официальным тоном. — У нас есть другие пациенты и новые вызовы. А вы…, — он сделал шаг и наступил на распечатки, лежащие на полу у их ног, — продолжайте держать вертикаль. Только не сломайте на ней позвоночник тем, кто еще живет ради этой больницы.

Он повернулся к Бахар, встретился с ее взглядом и едва заметно кивнул в сторону двери. Это было приглашение выйти из ловушки этого кабинета.

Бахар молча кивнула, бросила последний взгляд на Серта, в котором не было вызова, ненависти, одна только усталость и странное, тихое понимание цены всего происходящего, и она пошла за Эвреном к выходу.

Дверь за ними закрылась мягко, но для Серта этот звук прозвучал, как хлопок.

***

В ее ушах еще звучали слова, сказанные в кабинете Серта, и она повернулась к Эврену.

— В соцсетях пишут, что я самовольно вошла в операционную Эврен! — прошептала Бахар. — Что это подстроенная история!

Его лицо стало бледным от едва сдерживаемого гнева, в глазах плескались боль и решимость.

— Ты видишь, что происходит? — Бахар смотрела в его глаза. — Они атакуют со всех сторон…, — ее сиплый голос дрожал. — Ты не должен быть втянут во все это, — чуть тише произнесла она. — Твоя карьера только начала восстанавливаться. Мы не можем так рисковать.

— Ты говоришь так, будто я не способен принимать собственные решения, — Эврен тяжело дышал. — Ты спасаешь жизни, рискуя всем. Почему я не могу поддержать тебя?

— Потому что они будут давить на тебя сильнее, — она подошла еще ближе к нему. — Ты — главный врач. Твоя позиция делает тебя мишенью.

— Я не позволю никому диктовать, кого мне поддерживать, — Эврен взял ее руки в свои, его взгляд был полон нежности и решимости. — Ты не одна в этой борьбе. И никогда не будешь одна!

Их взгляды встретились, и в этот момент ожил динамик над ними.

— Доктор Бахар Озден! Срочно в приемное отделение!

— Мама, — Ураз бежал к ним, — Скорая везет пациентку. Тяжелая преэклампсия! Тридцать недель! Давление сто девяносто на сто!

На нем не было лица. Эврен все еще сжимал ее руку. Ураз слегка вздрагивал. Бахар, побледнев, взглянула на Эврена.

— Бахар, — он не хотел ее отпускать, — это же практически инсульт, — на какое-то мгновение в его голосе мелькнули нотки паники.

И она собралась на его глазах, словно тело мгновенно напомнило, что она врач.

— Я иду, — кивнула Бахар, на мгновение сжав пальцы Эврена сильнее, она тут же отпустила его руку и поспешила вперед, ни разу не обернувшись.

Эврен смотрел ей в след, опустил руку в карман и вытащил телефон. Он открыл контакты, пролистнул и остановился… он еще думал… закрыл глаза и убрал телефон в карман, так и не нажав вызов, еще веря, что они могли справиться со всем, что происходило.

— Успей, Бахар, — прошептал Эврен, — просто успей…

***

Они успели позавтракать, успели доехать до их дома. Гульчичек взяла его легкий шарф. Самый тонкий, серо-голубой, который ей хотелось набросить ему на плечи, будто бы это могло защитить его от всех бед.

Реха под ее внимательным взглядом медленно осторожными, неторопливыми движениями застегивал пуговицы на рубашке, бок после операции все еще ныл. Он поправил воротник, и телефон на столике завибрировал. Тихо, коротко… слишком опасно. Гульчичек машинально потянулась к его телефону, намереваясь просто подать его ему, но Реха опередил ее. Почти незаметно, но действовал слишком быстро. Гульчичек замерла. Ее взгляд скользнул по его лицу, от нее не скрылось, что в уголках его глаз мелькнула тень тревоги, когда он открыл сообщение.

«Останьтесь дома. Не приезжайте в больницу. Лучше под наблюдением мамы Гульчичек.» Прочитал Реха сообщение от Эврена, и его рука заметно дрогнула, когда он перешел по сслыке, что отправил ему Эврен.

Гульчичек видела только то, как он побледнел, как отклонился чуть назад, будто воздух стал тяжелее, но Реха улыбнулся. Насильно. Мягко. И эта мягкость показалась ей слишком искусственной.

— Что-то случилось? — спросила она спокойно, и в ее голосе прозвучала женская интуиция, та самая, которую невозможно было обмануть.

Реха медленно выключил экран, положил телефон экраном вниз. Пальцы задержались на телефоне, как будто он пытался успокоить дрожь внутри себя.

— Нет, — ответил он ровным тоном. — Все хорошо.

— Сообщение… — она чуть наклонила голову, сминая тонкую ткань шарфа. — Ты побледнел.

Он медленно вздохнул, словно собирался с мыслями.

— Мне написали, что я могу остаться дома, — сообщил Реха. — Под твоим наблюдением, — уголок его губ дрогнул. — И, кажется, кто-то слишком дорожит моей жизнью после недавней операции.

— Кто написал? — Гульчичек слегка прищурилась, внимательно смотрела на него, отгоняя подозрительные мысли.

— Эврен, — спокойно сказал Реха. — Не волнуйся. Просто забота, — он застегнул последнюю пуговицу на рубашке и тут же расстегнул ее, закатал рукава, слегка дрожащими пальцами.

Гульчичек чувствовала, что он что-то не договаривал, но увидев испарину на его лбу, спорить не стала. Она бросила шарф на кресло и подошла ближе. Взяв салфетку, она промокнула его лоб, и он перехватил ее руку, поцеловал. Реха касался губами кожи, не поднимая головы, целовал ее руку.

— Ты не обязан скрывать от меня, если что-то происходит, — сказала она едва слышно, приподнимая его голову, едва касаясь его подбородка.

Реха сжал ее руку в своих ладонях.

— Я знаю, — улыбнулся он, уже не скрывая печаль в глазах и легкую тревогу, — но сегодня… я хочу, чтобы мы просто побыли дома.

Гульчичек вглядывалась в его глаза, никак не могла решить, надавить на него, требуя сказать ей или отступить, позволив ему сохранить лицо… и ее взгляд смягчился.

— Тогда… что будем делать? — спросила она, и в голосе прозвучала надежда с легкой ноткой тревоги.

Он притянул ее ближе, обнял, поставив подбородок на ее плечо, чтобы она не увидела его глаз, не распознала страх за Бахар, такой сильный, что он едва дышал.

— Давай… сварим кофе, — предложил он, не выпуская ее из объятий. — Твой. Из той маленькой турки, которую я боялся трогать без тебя. Ту, которую ты привезла из дома, — и его губы коснулись ее виска. — А потом… если ты не против, я сыграю тебе ту старую мелодию. На пианино. Я давно не играл, — признался он, испытывая огромное желание коснуться клавиш пианино.

— Ты никогда мне не играл, — улыбнулась Гульчичек, проводя руками по его волосам.

— Тогда самое время начать, — он снова обнял ее, пряча дрожь в пальцах.

Гульчичек вздохнула, выбралась из его объятий и прошла на кухню. Реха услышал, как она зажгла плиту. Он прижал руку к боку, где так остро кольнуло, что он шумно втянул воздух.

— Держись, девочка, — едва слышно, одними губами, прошептал Реха, прижимая руку к груди. — Ты не одна, Бахар.

Он провел рукой по лицу, выдавил улыбку и отправился на кухню с той самой ложью, которая сегодня стала вынужденной правдой…

***

Бахар уже не понимала, где правда, где ложь. Она зашла в приемное отделение в тот момент, когда молодую женщину, лет тридцати закатили на носилках. Бахар, надевая перчатки, внимательно смотрела на пациентку. Лицо отекшее, как будто бы его надули изнутри. Глаза — затуманены. Руки дрожали. На экране тонометра — 190/120.

— Потеря ориентации, — сообщил фельдшер. — Плод живой, но недоношенный. Тридцать недель.

Юсуф бросил быстрый взгляд на Бахар и понял, что она уже все оценила. Бахар подошла ближе, коснулась руки пациентки. Бешенный пульс, кожа горячая, отек нарастал. Это не просто преэклампсия. Это была прямая дорога к инсульту.

— Стандарт — срочные роды, — сказала Сирен. — Мы должны делать кесарево прямо сейчас.

— Ребенок не выживет, — покачала головой Бахар.

— Если не кесарево, то она умрет, — выдохнул Ураз, смотря на мониторы.

— А если кесарево сейчас, то умрет ребенок, — Бахар смотрела в одну точку. — Ее мозг сейчас держится на волоске. Отек нарастает. Если я сейчас заведу ее в операционную, у нее случится инсульт прямо на столе.

— Ты не можешь… рисковать ею… не сейчас, — прошептала Сирен.

Ренгин подъехала ближе.

— Что на этот раз? — тихо спросила она.

Юсуф подал планшет, и наклонившись к ней, быстро озвучил все показатели.

— Мы делали по протоколу стабилизации только на 32 неделе, — сказала она. — На тридцатой неделе… Бахар, это слишком…, — она не договорила.

— Я знаю, — ответила Бахар, несмотря на нее, она слегка нахмурилась и выдохнув, продолжила. — Идем по шестичасовому протоколу, — озвучила она свое решение.

— Какой? — спросила Сирен, побледнев.

— Магнезия, — Бахар сжала руку пациентки. — Антигипертензивные. Плазмаферез. Каждый час — контроль неврологического статуса. Цель — снизить давление и дать немного времени ребенку, чтобы его легкие раскрылись.

— Это эксперимент, — прошептала Сирен.

— Нет клинических подтверждений, — покачал головой Ураз.

— Это может ее убить, — добавила Ренгин.

— И кесарево может ее убить, — сказала Бахар, — но сейчас с кесаревым я точно потеряю ребенка. А так — есть шанс.

Все замолчали. Сирен, Ураз, Ренгин — они были рядом с ней, но решения принимала только она. Это ее была зона ответственности. И именно в этот момент ее осознания в приемной появился Серт Кая. Он пришел, словно знал, что увидит хаос.

— Эксперимент на тридцатой неделе?! — его голос был холодным, как металл. — Это недопустимо! Такие протоколы не применяются! И уж точно не под вашим руководством! — он сделал шаг ближе, слегка наклонился к Бахар. — Хотите еще один повод, чтобы вас уничтожили? — спросил он тихо.

— Я хочу спасти двух человек, — ответила Бахар, дыша ртом.

— Вы не будете проводить этот эксперимент, — сказал он жестко. — Запрещаю!

— Может, дадим ей объяснить? — вмешался Серхат, подходя ближе, его взгляд был направлен на мониторы. — Давление нестабильное, риск инсульта огромный. Кесарево — риск смерти плода, — озвучив все проблемы, он посмотрел на Бахар. — Вы уверены, доктор Бахар? — спросил он.

Бахар взглянула на пациентку, она пыталась игнорировать цифры, которые страшно пугали ее. Она смотрела на женщину тем самым взглядом, который у нее был в одном единственном случае, когда ее интуиция набирала громкость рева.

— Да, — сказала она тихо. — Уверена.

— Нет! — Серт почти сорвался, сжав кулаки. — Категорически…

— Мы делаем шестичасовой протокол, — голос Эврена заставил его замолчать.

Он вошел тихо в приемное отделение, но его присутствие отбросило тень на всех. Эврен подошел к Бахар, встал рядом с ней. Он не касался ее, но он невольно стал той самой опорой, на которую она не рассчитывала, без которой бы просто рухнула в этот момент.

— С согласия семьи, — добавил Эврен и посмотрел на Серта. — И под мою ответственность.

Серт хотел возразить, но женщина на каталке закатила глаза. Ее тело выгнулось, начались судороги… время вышло… и Эврен кивнул.

— Начинайте, — выдохнул он, ставя свою подпись.

Все пришли в движение без слов. Только счет времени. Магнезия — болюс. Судороги прекратились. Лабеталол — медленно. Давление — 185… 178… 170. Запуск плазмафереза. Кровь очищалась от токсинов, и головной мозг получил шанс.

Каждый час Бахар проверяла рефлексы, дыхание, зрачки. Каждый час она боялась увидеть асимметрию. Каждый час ее руки дрожали, но она держалась.

Юсуф стоял рядом, фиксировал все показатели. Ураз контролировал цифры на мониторах. Сирен отслеживала анализы. Серхат вел протокол. Ренгин привезла воду. Серт уходил и приходил, но на него никто не обращал внимания, даже тогда, когда он замирал в углу… и через пять часов, когда давление упало до 159/96, состояние пациентки немного стабилизировалась. Через шесть часов — 149/90, и пациентка открыла глаза.

— Я слышу, — прошептала она свои первые слова.

— Мы выиграли время, — Бахар сжала ее руку. — Вы выдержите, я обещаю.

И спустя час, родился малыш, слабый, но живой. Роды прошли тяжело, но без инсульта. Малыш дышал с трудом, но он дышал.

А в коридоре уже стояли журналисты… Хештеги обновлялись каждые тридцать секунд: Она Играет В Бога, Рискованная Беременность, Где Был Совет Врачей, Главный Врач Прикрывает.

Бахар вышла из операционной, куда вошла, потому что Эврен поставил подпись. Она была очень бледной.

— Ты сделала невозможное, — встретила ее Ренгин.

Она хотела улыбнуться, но не смогла, потому что знала, что они еще не опустились в ад… они только к нему подошли…

***

И развернулся ад. СМИ взорвались раньше, чем пациентку перевели в реанимацию.

Первые посты были почти восторженны: «Смелость врача спасла дважды!», «Редчайший протокол дал шанс недоношенному ребенку!» А через десять минут — все развернулось в другую сторону.

Хэштеги летели, как камни: Эксперименты На Беременных, Уберите Бахар Озден, Кто Разрешил. Скриншоты, домыслы, вырванные из контекста фразы. Видео, где Бахар выходила из операционной было подано так, будто она тайком пробралась туда. И каждая новая публикация была ударом под дых.

Бахар толкнула дверь кабинета Эврена. Он стоял у окна и с кем-то разговаривал по телефону, но стоило ему увидеть ее, он тут же прервал разговор и подошел к ней. Она вглядывалась в его уставшие глаза, видела его напряжение, будто бы весь мир лег на его плечи. Его руки обхватили ее и притянули в его объятия.

— Не смотри соцсети, — попросил он. — Не смотри, не открывай, не читай.

Она молчала. Эврен понимал, что она читала все. Каждое слово. Каждую мерзость.

— Эврен… — она выдохнула медленно, как будто из нее вытянули весь воздух. — Ты не должен это терпеть.

Он замер на мгновение, вздрогнув, сказал.

— Я выбираю терпеть это с тобой, — прошептал он, обнимая ее крепко. — Или не терпеть вообще.

— Давай… отложим свадьбу, — прошептала она. — Сейчас… не время. Это не твой скандал. Не твой позор, — она слегка отклонилась и посмотрела в его глаза.

Эврен сжал ее лицо ладонями.

— Бахар, — медленно он провел пальцем по ее скуле, наклонился к ней ближе, и коснулся ее лба своим. — Мы либо вместе это пройдем, либо проиграем.

Она тихо всхлипнула и уткнулась в его плечо.

— Выбирай, — прошептал Эврен. — Я уже выбрал.

Ее дыхание сбилось. Ее пальцы вцепились в его рубашку, которую утром она погладила ему… и теперь ей казалось, что это было в какой-то другой реальности. Она держалась за тонкую ткань так крепко, будто боялась упасть, если отпустит.

— Я… тоже, — прошептала Бахар. — Я выбираю идти с тобой.

Он выдохнул так, будто дышать стало возможным. Эврен прижал ее к себе всем телом, всей душой, а за дверью его кабинета, коридор снова загудел, как улица во время шторма.

Хейтеры писали. Журналисты стучали. Система давила. Серт следил. А Эврен держал ее, а она его. Они вместе отклонились и посмотрели друг другу в глаза, понимая одно, если они останутся вместе, то никто их не сломает. Если разойдутся, то сломаются окончательно…

***

Бахар держалась на честном слове и магнезии. Почти сутки без сна. Почти сутки под камерами. Почти сутки под хештегами, которые обжигали хуже ожогов. Под глазами показались тени, шаг стал неровным, руки дрожали, но она больше не прикасалась к скальпелю.

Только когда она находилась рядом с пациентками, дрожь исчезала, тело мгновенно вспоминало, кто она. Юсуф принес кофе, но она не выпила. Ренгин просила прилечь, но она не слушала. Сирен держала ее за руку всего минуту. Ураз поставил стул, но она даже не заметила.

— Ты так сгоришь, — прошептал Серхат и насильно усадил ее на стул.

— Потом, все потом, — она попыталась встать, но он надавил на ее плечи.

Именно в этот момент двери в приемное распахнулись, и вкатили каталку так быстро, что Юсуф едва успел отскочить.

Бахар сидела у стены, закрыв глаза на секунду, всего секунду, но мир все равно плыл. Губы сухие. Руки ледяные. Голова гудела. Женский стон поднял ее быстрее, чем адреналин.

— Что случилось? — ее голос сорвался, она сама удивилась, как хрипло он прозвучал.

— Двойня. Двадцать две недели, — озвучил фельдшер. — Давление скачет. Плод А почти не двигается. Плод Б чрезмерно активный. Подозрение на… я не знаю… жидкость в матке? — он словно запутался, не понимал, что говорил.

Бахар тоже не понимала, что он говорил. Она подошла ближе, положила руку на живот женщины. Горячо, слишком горячо. Живот большой, слишком большой для 22 недель, что-то не сходилось.

— Где УЗИ? — спросила Бахар.

Сирен уже подкатила переносной аппарат и включила его. Картинка вспыхнула.

Темные полости. Белые искры. Неровный контур… но Бахар все равно не понимала.

— Это… — начала она.

— Полный пузырь? — подсказала Сирен, вглядываясь в экран.

— Или… наоборот? — Ренгин подъехала ближе. — Может быть маловодие?

Бахар медленно водила датчиком. Все смотрели на экран, и все молчали. Плод А был словно сжат, будто его придавило. Плод Б плавал в слишком большой амниотической полости, но мозг Бахар отказывался сразу ставить диагноз. Она слишком устала, она просто уже не понимала картину в целом.

— Я что-то… упускаю, — прошептала она самой себе.

— Может, это разрыв оболочек? — предположил Ураз.

— Нет… — нахмурилась Бахар. — Тогда бы было другое положение…

Юсуф подался ближе, просто наблюдал. Бахар снова поводила датчиком… и вдруг увидела одну деталь. Плод А был слишком маленьким. Очень маленьким. Голова — меньше нормы. Плод Б, наоборот, был очень массивным. Почти отечный, но она все еще не осознавала. Ренгин устало потерла глаза, тоже не понимала, что с женщиной было не так.

— Пробуй еще раз, — тихо сказал Серхат. — Вдох и еще раз посмотри.

Бахар глубоко вдохнула. Открыла глаза шире. Поставила датчик ровнее… и она увидела то, что пропускала. У одного плода почти отсутствовали околоплодные воды, у другого, наоборот был избыток… и внутри нее что-то щелкнуло.

— Это не просто несоответствие размеров… — пробормотала она. — Это…, — она посмотрела на Серхата. — Это… обмен…? Я правильно понимаю, — она перевела взгляд на Ренгин.

Сирен ахнула, закрыв рот рукой. Ураз побледнел. Серхат резко кивнул.

— TTTS. Синдром фето-фетальной трансфузии, — озвучила Ренгин, то, что уже поняла сама Бахар.

Бахар кивнула, выдохнув резко, как будто ей в лицо ударил ледяной воздух.

— TTTS… — повторила она тихо. — Но… почему я не увидела сразу?

— Потому что ты почти сутки не спала, — пробормотал Ураз. — И потому что это очень ранний срок.

И только теперь осознание накрыло ее — полное, тяжелое: один плод являлся донором, второй — реципиентом, и оба могли погибнуть в течение двух дней.

Она отступила на шаг. Рука безвольно упала, на секунду она почувствовала, что падает.

— Я…, — она прикрыла глаза, ощутила твердое плечо Юсуфа, он встал как стена, не позволяя ей отклониться. — Я боюсь ошибиться, — призналась она.

— Все боятся, — услышала она тихий голос Юсуфа.

— На таком сроке лазерная коагуляция…, — покачала головой Сирен, — риск погибнуть обоим почти сто процентов.

— А если не делать? — Ренгин развела руки.

Бахар посмотрела на нее. В ее глазах не было ни героизма, ни гениальности, одна только человеческая усталость… страх… и огромное, колоссальное сострадание.

— Не делать — значит…, — Бахар посмотрела на живот. — Они умрут оба.

Все снова замолчали, уже который раз за эти 24 часа. Наступила такая тишина, что дышать стало больно.

— Ты не выдержишь еще один скандал, — прошептала Ренгин.

— Тебя разорвут, — закрыв глаза, сказала Сирен.

— Они уже тебя ненавидят, — в сердцах произнес Ураз.

— Ты выгорела. Ты дрожишь, — Серхат сжал ее плечи. — Ты не обязана это делать.

Бахар стояла, закрыв глаза, стояла слегка покачиваясь. Мысленно она прокручивала в голове ход операции, возможные риски, свои сомнения, боролась с собственным страхом.

— Я должна попробовать, — сказала она, открыв глаза.

Это были обычные слова врача, не такие — я знаю, я уверена… обычная фраза — я должна попробовать. Слова врача, не героя.

Она почувствовала его еще до того момента, как его руки коснулись ее плеч, а потом он обнял ее, прижал к себе.

— Я пойду с тобой, — услышала она его слова.

Бахар не нужно было смотреть на Эврена, она знала, что началась новая волна хейта и в этот раз с его именем. Эврен посмотрел на мониторы, посмотрел на Бахар… они оба оказались на краю, оба могли либо прыгнуть, либо отойти назад… и они выбрали — прыгнуть.

— Я с тобой, — снова повторил он, — вместе, — сказал не громко, не пафосно, как факт.

— Под прямой эфир с разрешения родственников, — озвучил Серт, подходя к ним. — Раз вы идете оба, значит эту операцию мы покажем в прямом эфире! — и это прозвучало как приговор. — Главный врач Эврен Ялкын и его доктор Бахар Озден в прямом эфире! Донор и реципиент — парадокс?

— Это самоубийство! — выдохнула Ренгин.

— Вы все еще думаете, что у нее есть шанс выжить без доказательств? — спросил Серт.

Бахар смотрела на Серта так, будто он сломал ее судьбу одним лишь легким движением. Серт смотрел на нее, сквозь нее, и невозможно было ничего прочитать в его взгляде… никто не понимал, откуда в нем было столько ненависти, которая буквально пожирала его изнутри, распространялась на все вокруг.

***

Страх и неуверенность поглощали ее изнутри. Свет бил в глаза. Слишком холодно. Бахар ощущала тремор в руках. Пот выступил на висках, лбу. Она была не уверенна. Она понимала, что боялась. Она путалась с самых первых секунд, как только поступила пациентка в приемное… а еще камеры, направленные на них.

Положение фетоскопа — неудобное. Жидкости — много. Видимость — плохая.

— Я… не вижу… — прошептала Бахар.

— Дыши, — так же тихо ответил Эврен.

Бахар сделала вдох, выдох… постепенно пелена растворилась, и картинка стала проясняться. Она увидела анастомозы, тонкие, как нити. Три, почти незаметные, но стоило ей их обнаружить, появилась твердость в руке.

— Вхожу в околоплодный пузырь реципиента, — озвучила Бахар свои действия. — Вижу перегрузку. Ищу анастомозы. Один… Второй… Третий…

Бахар подняла голову и посмотрела в глаза Эврена… и он кивнул.

— Коагулятор, — озвучила она, протягивая руку. — Коагулирую первый, — и ее рука не дрогнула. — Второй, третий.

Бахар и Эврен посмотрели на монитор… показатели стали меняться на их глазах.

— Сердце выравнивается… — сказал Эврен, и его глаза сверкнули. — Донор усиливает кровоток… — добавил он, смотря на нее. — Они… держатся, — его глаза над маской победно сверкнули. — Оба стабилизированы.

Бахар молчала. Сердце так громко стучало в груди, отдавая шумом в ушах, она все еще не верила, что у нее получилось… у нее все получилось… у них… под прицелом камер.

Когда они вышли, коридор буквально взорвался.

— Эксперимент!

— Убийца!

— Все подстроено!

— Это шоу для камер!

Крики били в уши. Вспышки слепили. Толпа журналистов давила. Они стояли плечом к плечу, звук голосов был таким громким, что казалось, что рушился потолок. Они стояли посреди этого шторма, бледные, измотанные, и их руки соприкоснулись. Они сжали пальцы друг друга…